Читать книгу "Клинок Тишалла"

Глава одиннадцатая

Человек, который был прежде богом, остановился на вершине своего триумфа. Хитростью и упорством забрался он на эту гору и с высоты ее увидал впереди свою землю обетованную.

Он зрил, откуда шел его путь, и зрил, куда желает попасть, но того не ведал, кем был сам, ибо в мыслях своих он оставался богом, в то время как давно стал человеком.

И с первым шагом вниз, в низины, он заново начал понимать, каково это – быть человеком.

1

История просачивалась в Сеть по капле, по клочку, чтобы поддерживать огонь под ведьмовским котлом общественного интереса. Вначале – пожар в Кунсткамере, намеки на саботаж и поджог, действия подпольной группировки экотеррористов «Зеленые рыцари»; потом репортаж «Где же Кейн?», когда неизвестный источник из внутренней сети «Майкронета» подтвердил, что залоговый браслет Хари Майклсона исчез с карты слежения и суд предположительно уже наложил арест на его дом и сбережения.

Расследование дела «Зеленых рыцарей» привело уголовный розыск к некоему Администратору Керри Вурхис, главе отдела хранения опасных биоматериалов Студии Сан-Франциско. Сама Вурхис исчезла, но сотрудников ее отдела допросили подробнейшим образом, и те хором твердили об изменениях в поведении своей начальницы, странным образом совпавших с началом ее «дружбы» с Шанной Лейтон. Когда угрозыск обыскал оклендскую квартиру Администратора Вурхис, в ядре данных ее терминала были найдены зашифрованные документы, где упоминались «Зеленые рыцари», а также дневник, намекавший, что отношения ее с Шанной Лейтон выходили за пределы простой дружбы.

Но настоящий скандал разразился, когда достойный доверия источник в самой Студии выложил в Сеть записи камер слежения из Кунсткамеры, сделанные во время пожара, когда публика узнала, как близко мир подошел к тому, чтобы навеки лишиться Кейна, а ловкий репортер выяснил, что Студия неожиданно выкупила у казны дом Майклсона и права на все его Приключения.

Загадка исчезновения Майклсона приобретала обличье заговора. Пошли слухи о тайных миссиях и студийных «батальонах смерти». Убит ли Актер по приказу Студии? Целые сутки продержался слух, будто Майклсона видели на входе в полуподпольную клинику косметической хирургии в Кабуле. Действительно ли он скрывается или Студия отправила его в подполье, чтобы нанести экотеррористам ответный удар? И какую связь с этим имеет вспышка ВРИЧ-инфекции в Надземном мире и – к этому времени уже признанная общественностью – лесбийская интрижка между Паллас Рил и террористкой Керри Вурхис?

Два дня спустя из залива выловили полуразложившееся тело Администратора Вурхис; в ядре данных ее наладонника хранилась предсмертная исповедь. Она посыпала груз, ожидающий отправки в рудничную колонию Трансдеи, опытными образцами нескольких штаммов вируса РИЧ. Сделано это было, по утверждению безумицы, чтобы привлечь внимание публики к опасностям эксплуатации ресурсов Надземного мира.

Признание это было сделано из чувства вины, в муках преданной любви, когда Вурхис осознала, что ее возлюбленная Шанна Лейтон – ее учитель, ее идол – обманула ее. Актер Лейтон не собиралась сдерживать эпидемию; наоборот, она поклялась отправиться в Надземный мир и в обличье Паллас Рил продолжить борьбу с губителями природы – против всякого, кто пашет землю, чтобы накормить семью, или собирает хворост для костра.

Керри Вурхис не могла жить, зная, что совершила немыслимое. Совершила – как заметил лично Джед Клирлейк с тем трагически-ироническим остроумием, о каком бо́льшая часть сетевых репортеров может лишь мечтать, – из любви к Паллас Рил.

В ходе бурных поисков Кейна звездой стал Гейл Келлер, неплохо напиарившийся на многочисленных сетервью. Елейноватые манеры человека, явно скрывающего секретную информацию, неплохо уравновешивало то упорство, с каким он защищал Председателя Майклсона: верность – основная добродетель касты Ремесленников. Келлер неизменно настаивал на том, что директор Майклсон был предан своей работе, Студии и всему миру – настоящий командный игрок. Верно, что Председатель действовал поспешно, отправив Паллас Рил в Надземный мир, не расследовав сначала причин эпидемии, но ведь следует помнить, кем он был прежде, не так ли? Кейн – в первую очередь человек действия; Председатель Майклсон увидел шанс покончить с кризисом почти немедленно и с минимальными расходами. Невзирая на катастрофические последствия, это было ответственное административное решение. Во всяком случае, Майклсон не мог знать заранее, до какой степени обезумела его супруга, и не мог догадываться о ее планах.

«В конце концов, – поведя плечами, замечал Келлер в каждом интервью, – какой мужчина может догадаться, о чем думает женщина?»

Когда загадка исчезновения Майклсона наконец разрешилась, общественности сообщил скорбную весть лично президент Студии Бизнесмен Уэстфилд Тернер во время своей пресс-конференции на фоне классического фасада Центра праздножителей в Женеве.

– В конце прошлой недели Председатель Студии Сан-Франциско Администратор Хари Майклсон согласился – без страха и заботы о собственной безопасности – присоединиться к тайной операции, проводимой Студией и компанией «Надземный мир», чтобы избавить народы Надземного мира от величайшей угрозы, встававшей перед ними когда-либо: трусливой и злобной экотеррористки, принесшей в этот невинный, чистый мир чудовищную заразу, унесшую уже сотни, возможно, тысячи жизней и поставившую под удар миллионы, – безжалостной Паллас Рил.

Операция прошла успешно, и угроза отведена. Паллас Рил и ее банда жестоких террористов никогда больше не смогут угрожать безопасности миллионов невинных жителей Надземного мира. Но победа досталась страшной ценой.

На этом месте Бизнесмен Тернер запнулся, переводя дыхание: явно тронутый случившимся, он готовил себя к тому, чтобы произнести следующие слова:

– Мой скорбный долг – сообщить вам, что Администратор Майклсон вместе с Администратором Винсоном Гарретом, Профессионалами Грегором Проховци и Николасом Дворжаком погибли в ходе операции.

Затем Бизнесмен Тернер вкратце перечислил достижения Майклсона: его взлет из поденщицких трущоб Сан-Франциско до поста Председателя «жемчужины в короне Студии», его служение Студии и миру в роли Кейна.

В данный момент шли работы по поиску его тела, потерявшегося в скалах ниже Криловой седловины. Согласно завещанию Администратора Майклсона, тело его не будет возвращено на Землю, а отправится в город, который он любил больше всех на свете, – в Анхану, и там будет похоронено. Студия Сан-Франциско – уже закрытая по случаю внутреннего расследования после атаки террористов на Кунсткамеру – останется закрыта в течение месяца в знак уважения к его памяти, и остальные Студии по всему миру прекратят свою работу на три дня официального траура.

– Работа, которую начал Хари, не закончена – перед нами еще большой труд. Мы должны защитить Надземный мир от чумы ВРИЧ. В это самое время Администратор отдела хранения опасных биоматериалов «Приключений без границ» организует самую большую и тщательно проводимую кампанию вакцинации и карантина в истории человечества. Как президент Студии, я даю вам слово, что Студия не отступится в этом вопросе. Я клянусь, что мы закончим то, ради чего Хари отдал жизнь.

Бизнесмен Тернер пригладил снежно-белые волосы и снова перевел дыхание, сдерживая слезы. Влага в его глазах впитывала свет прожекторов, и зрачки сверкали, словно финки.

– В завершение я попрошу праздножителей всего мира поддержать петицию Студии к Конгрессу праздножителей. От имени Студии я предлагаю посмертно представить Председателя Администратора Хари Шапура Майклсона к высшей гражданской награде Земли – медали Свободы.

И наконец: от имени всех народов Надземного мира и всех народов Земли – прощай, Кейн. Спасибо. Нам будет очень тебя не хватать.

Не в силах сдерживаться, Бизнесмен Тернер отмел взмахом руки все вопросы и сошел с трибуны, утирая слезы; когда помощники уводили его, он рыдал уже открыто.

Очевидно, что новостные сети были готовы к этому объявлению, потому что сразу за ним последовала череда записанных интервью с многочисленными друзьями и сотрудниками Майклсона. Лучше всего высказал их чувства – в своей обычной грубоватой манере – праздножитель Марк Вайло:

– На Хари всегда можно было положиться: он выполнял свой долг. Само собой, он ее любил; все помнят его последнее Приключение. Но она перешла черту. Хари всегда говорил: «Мужчина должен уметь пристрелить свою собаку». В конце концов он это и сделал.

2

Было слишком много нестыковок. Выдвинутая Студией версия звучала чересчур убедительно, чересчур красиво. По Сети, точно искры от костра, разлетались альтернативные версии. Студия больше не делала официальных заявлений, но этим только подливала масла в огонь: раз они молчат, значит что-то скрывают. Большинство зрителей сходилось в том, что скрывается, скорее всего, реальный масштаб эпидемии ВРИЧ. Через пару дней домыслами были полны сотни сайтов; первые крохи достоверных сведений добыло, как и следовало ожидать, «Обновленное приключение», когда в шоу показали студийный отчет для внутреннего пользования. Случаи ВРИЧ были зарегистрированы в столице Анханы. Студия вынуждена была подтвердить эту информацию.

Жители Анханы, со своей стороны, полагали тем временем, что вспышка бессмысленного насилия, захлестнувшая столицу, является частью террористической атаки кейнистов в ответ на недавние массовые аресты и задержания. Патриарх Тоа-Ситель объявил в городе военное положение; армия теперь отправляла в тюрьмы оставшихся на свободе кейнистов, их сочувствующих и сторонников – а также всех, на кого поступил донос, – в ходе подготовки к варварскому аутодафе, назначенному на приближающийся праздник Успения. Собрать достаточное количество жертв было нетрудно; ситуация мало отличалась от ужасов террора в последние дни правления Ма’элКота. Как глумливо замечали многие комментаторы, жители Анханы подсели на «охоту за ведьмами».

Вместе с весьма красочными записями Актеры в столице поставляли пугающие отчеты. В гетто недочеловеков – Городе чужаков – разразилась настоящая война между городской стражей и частями имперской армии с одной стороны и массовой полувоенной организацией недочеловеков, скорее всего членами бывшей банды из Лабиринта, известной как Лица, – с другой. Когда простые стражники поняли, что с могучими чарами нелюдей им не потягаться, они вызвали на помощь Серых Котов и бо́льшую часть Тауматургического корпуса.

Битва на улицах гетто длилась больше суток, и к концу ее в дымящихся руинах лежала шестая часть города, но имперские силы одержали верх. Серые Коты подавляли остаточное сопротивление, а комментаторы в Сети несколько дней качали головами, порицая жестокость и выясняя, кого винить в бойне – «полуцивилизованных сквоттеров и люмпенов» или «фракцию безответственных „охотников за ведьмами“, устанавливающих политический курс».

Интерес общественности к делам Студии достиг пиковой отметки за последние семь лет; со времен «Из любви к Паллас Рил» ситуация в Надземном мире не завораживала публику до такой степени. Проекция прибылей Студии стремилась ввысь такими непристойными темпами, что представители президента Тернера публично объявили, что тот намерен пересмотреть в суде условия контракта, с тем чтобы удвоить нынешний свой оклад.

И среди этого хаоса Джед Клирлейк – что было почти неизбежно – добыл сенсацию года: интервью в прямом эфире с бывшим Императором Анханана.

– Очевидно, – мрачно гремел Тан’элКот, поворачивая свой чеканный профиль под лучи прожекторов, – что Студия умалчивает о чем-то. Вспомните: семь лет тому назад, чтобы спасти жизнь Паллас Рил, Кейн уничтожил мою власть, начав тем самым кровавую Войну за Престол. Я не верю, что он пошел против Паллас Рил, невзирая на причины.

О том, что она была безумна и представляла угрозу всему живому в моем мире, спорить не стану; как вы можете помнить, я сражался с ней лицом к лицу – мысль против мысли. Я знаю ее душу глубже, чем, полагаю, знал ее супруг. Но мои слова не в силах были тронуть его, когда речь заходила о Паллас Рил. Когда-то он заявил, что ради ее спасения готов предать огню весь мир.

Полагаю, что это не пустая похвальба.

Он настолько своенравен, настолько эгоистичен, настолько равнодушен к нуждам общества и цивилизации.

И что за чушь – якобы он завещал похоронить себя в Анхане? Нелепость! Анхана не была ему домом; это было место работы, и любил он ее не больше, чем клерк любит свой терминал.

В этот момент Клирлейк обратил внимание публики на то, что та могла бы заметить и сама: что Тан’элКот до сих пор говорил о Председателе Майклсоне в настоящем времени.

– Разумеется, – ответил Тан’элКот, по обыкновению своему, учтиво и спокойно. – Я не верю, что Кейн мертв.

Клирлейк залопотал, точно сломанный наладонник; Тан’элКот молча улыбался в камеру до тех пор, пока репортер не задал следующий вопрос.

– Безусловно, президент Тернер солгал, – ответил великан без колебаний. – Руководство Студии всегда врет; им за это платят. Вопрос в другом: о чем именно солгал президент? Если Кейн мертв – где тело? «Потерялось в скалах под Криловой седловиной», – презрительно процитировал он. – Как же! Это вправду была Крилова седловина или все же Рейхенбахский водопад?[3]3
  В Рейхенбахском водопаде Артур Конан Дойл утопил Шерлока Холмса, чтобы через несколько лет по просьбам читателей оживить великого сыщика.


[Закрыть]

Он обернулся ко всему миру, что смотрел на него через видеокамеру:

– Пока я собственными глазами не увижу тела Хари Майклсона, пока не стисну в руке его холодное остановившееся сердце, я не поверю, что Кейн мертв.

Он развел руками – не просительно, но как бы в чародейском пассе.

– Покажите мне тело, президент Тернер. Покажите нам тело. Или покажите тело, или признайтесь: где-то как-то, но Кейн продолжает жить.

Репортер Клирлейк был привычен к полемике; иные поговаривали, что он «построил дом своей мечты в эпицентре урагана». Но есть разница между тем, чтобы оседлать ураган, и тем, чтобы дергать дракона за хвост. Будучи человеком разумным, он предпочел закруглить интервью вполне нейтральным вопросом:

– А вы, Профессионал? Что станет с вами? Вернетесь в свою личную студию?

– Едва ли. Моему народу – моему миру – все еще угрожает чума, принесенная безумицей. Уничтожение Паллас Рил не спасет моего мира. Студия и компания «Надземный мир» начали массированную и, скорее всего, безуспешную операцию по эпидемическому контролю, которая ставит под удар тысячи жизней и обойдется в миллиарды марок, в то время как они продолжают игнорировать решение очевидное, эффективное и недорогое.

Они могут вернуть меня домой.

Вернуть в мой мир. К моему народу, что взывает ко мне из тьмы. Я могу совершить то, о чем лгала Паллас Рил: стереть ВРИЧ с лица Надземного мира, – и Студии это не будет стоить ни гроша.

Он снова повернулся к камере, обращаясь ко всему миру. По странной прихоти освещения глаза его словно вспыхнули изнутри, будто треснула каменная корка, обнажив раскаленную лаву.

– Вот ваш выбор: растратить миллиарды – и потерпеть неудачу или спасти мир бесплатно. Если Кейн вправду мертв – как можете вы оскорблять его память? Позволить ему погибнуть напрасно. Не дайте его жертве пропасть впустую. Вы знаете, что́ должно быть сделано.

Верните меня домой.

3

Двери броневика Социальной полиции распахнулись в ночь. Посадочная площадка на крыше была залита светом прожекторов, бледным, словно лягушачье брюхо. Тан’элКот расправил плечи и ступил на потрескавшийся от времени асфальт.

Дышал он медленно и глубоко, усилием воли заставляя себя сохранять спокойствие. Главное – это готовность, готовность естественно и без задержки отреагировать на любое событие. Хотя было бы куда проще, мрачно признал он про себя, если бы он имел малейшее понятие, чего ожидать.

На взлетной площадке перед Студией «Обновленное приключение», где Тан’элКот надеялся увидеть лимузин Студии, его ждал броневик. В памяти возникло лицо Клирлейка, пожелавшего ему удачи в конце интервью, и оно показалось Тан’элКоту зловещим. Этот легкий прищур, стеклянный блеск в глазах – неужто какой-нибудь техник нашептал ему в наушник, что гостя уже поджидают соцполицейские?

Подозрение холодной струйкой скользнуло по хребту. Он наблюдал через камеры слежения, как Кольберг и соцполы застали врасплох Кейна.

Взлетная площадка располагалась на крыше невысокого здания, окруженного массивными жилыми куполами. Броневик опустился точно в центре здоровенного креста, некогда красного, но теперь ободранного и выцветшего до грязно-розового оттенка, в сером от копоти круге. Значит, это какая-то больница.

Была какая-то больница, поправился Тан’элКот. Теперь вдоль края крыши выстроились такие же броневики, как тот, что привез сюда его. Башни их щетинились пушками, повернутыми вниз и в стороны, перекрывая все подходы к зданию.

Или все выходы.

Один из безликих полицейских махнул рукой в направлении распахнутого люка посреди крыши, и Тан’элКот покорно двинулся туда, сунув большие пальцы рук за ребристые ремни аммод-упряжи. То ли пряжки затянулись сами собой, то ли он слишком туго защелкнул их, забыв про толстый свитер, только дышать становилось все труднее.

Люк вел на темную лестницу – черный прямоугольник, будто разверстая могила. Оттуда тянуло кислым потом, стоялой мочой и жидкой зеленой гнилью, словно лестничная шахта служила зевом некоему трупоеду, медленно дохнущему от заворота кишок.

Тан’элКот замер. К воротам его сознания пробился каким-то образом Ханто Серп – робкий, слабый, трусливый Ханто. А может, и не столь трусливый: Ханто стал подстрекать Тан’элКота броситься на стоящих рядом социальных полицейских, напасть, крушить, убивать – и погибнуть. Потому что лучше быстрая смерть на пыльном, полном ядовитой мглы подобии воздуха, чем забвение в этом немыслимо гнусном чреве.

Почти все томящиеся в нем души рыдали от страха; сам божественный Ма’элКот требовал осторожности. Ламораку сказать было нечего; его мрачная тень съежилась от несказуемого ужаса в самом дальнем и забытом уголке мозга, ибо с лестницы пахнуло на него Донжоном, Театром Истины.

Оттуда несло Шахтой.

Один из соцполов подался к нему, и Тан’элКот напрягся, ожидая разряда шоковой дубинки, – и был поражен: полицейский лишь коснулся его плеча затянутой в перчатку рукой и, наклонившись поближе, шепнул через оцифровщик:

– Входите. – Голос его отдаленно напоминал человеческий, чего прежде Тан’элКоту у социальных полицейских слыхивать не доводилось. – Лучше не заставляйте его ждать.

Остальные соцполы обратили друг к другу слепые забрала, чуть приметно кивая и нервно тиская дубинки, словно им было больно взяться за оружие поудобнее. Мимолетное прикосновение к человеческой сути за серебряными масками превратило тревожный комок под ложечкой Тан’элКота в стылый ужас, пронизывающий до костей. Страшно было даже подумать, что полицейские в состоянии испытывать сочувствие.

Словно то, что ожидало внизу, пугало даже их.

Глубоко и судорожно вздохнув, Тан’элКот шагнул на лестницу, и тьма поглотила его.

4

Внизу его встретил кошмар. Перепуганные, ошеломленные Рабочие, Администраторы, врачи, кровь, и слезы, и дерьмо, и вопли, и социальные полицейские на постах, точно роботы в своих серебряных масках. Свет давали только блеклые аварийные лампы. Кислая вонь людского страха мешалась с запахом плесени, исходящим от грязных, мокрых ковров, почти не перебивая металлически-сладковатый, сложный смрад крови и испражнений.

По набитому вонючими тенями длинному, узкому коридору Тан’элКот прошел в просторный зал, раньше, должно быть, служивший офисом; среди груды оклеенных ковровым покрытием досок, очевидно разделявших прежде кабинеты, валялись разломанные столы. То здесь, то там Тан’элКот замечал кучки измученных людей в лохмотьях, оставшихся от рабочей одежды: одни отчаянно цеплялись друг за друга, другие тихо плакали, иные просто тупо разглядывали бурые пятна на стенах.

Среди обломков попадались части человеческих тел – трех как минимум: тут оторванная рука, там голова, будто разбитый молотком арбуз, здесь намотанные на остатки охладителя для воды кишки. Пол был усеян железными стерженьками – пулями из силовых винтовок; от одной из стен осталось лишь хрупкое, ломкое кружево. Кое-где в грудах сломанной мебели виднелись трупы, пожеванные, погрызенные кем-то – не от голода, но, скорее, из неутолимого стремления размять челюсти, как пес машинально гложет мозговую косточку.

Как чешет десны младенец.

Смерть от пули была здесь лишь началом. Некоторые играли с трупами: кто-то плел косички из спутанных кишок, кто-то выдавливал глаза и разбирал изувеченные тела по суставам, как заскучавший ребенок ломает старую куклу. У Тан’элКота не оставалось сомнений в том, кем был этот ребенок. Он видел его.

Посреди зала, в спущенных по колено штанах. Ягодицы его дергались между бедрами пустоглазой женщины с раскровяненным ртом. Бугристый череп не давал ошибиться.

Кольберг.

Из одежды на женщине осталась только заскорузлая повязка, прикрывавшая плоскую рану на месте правой груди. На глазах Тан’элКота Кольберг нагнулся к другой груди и впился зубами в вялый сосок. В глаза ему брызнула кровь, но женщина лишь хрюкнула, – должно быть, она была полумертва от боли. Кольберг зарылся мордой в плоть, вгрызаясь все глубже и глубже. Тан’элКот поневоле опустил глаза.

Остальные изглоданные тела… У женщин были отъедены груди. У мужчин на месте членов остались лишь глубокие рваные раны. Безгрудые, лишенные чресел тела имели жуткое, созданное мясницким тесаком сходство, точно кариозные зубы, хирургически унифицированные тупым скальпелем.

«И вот это, – горько подумал Тан’элКот, – я избрал в союзники против Кейна и Паллас Рил.

О забытые боги, что же я наделал?»

Кольберг поднял голову над содрогающейся в агонии женщиной, перехватил взгляд Тан’элКота и по-змеиному вытянул шею: точно кобра под жарким южным солнцем.

– Добро пожаловать ко мне домой, – проговорил он. – Нравится? Мой дизайн.

Тан’элКот промолчал.

Кольберг поднялся на колени и, отодвинувшись от трупа, рассеянно засунул член в штаны, даже не стерев полузапекшейся крови.

– Ты, – задумчиво произнес он, не поднимаясь с пола, – не командный игрок.

5

Встав, он подошел к Тан’элКоту так близко, что бывший Император невольно отвернулся, чтобы не ощущать зловонного дыхания.

– Характер у тебя, на мой взгляд, подходящий, но пару моментов ты еще не до конца усвоил, понимаешь?

«Что ему известно? Что он знает о Фейт?» Мириады душ, населявших внутренний мир бывшего Императора, тряслись в ужасе, но он был больше, нежели все они, взятые вместе: он был Тан’элКот, и ему не подобало поддаваться страху.

– Я понимаю вот что: ты не осмелишься причинить мне вред, – твердо заявил он. – Я не простой работяга, который может исчезнуть без следа. Твой единственный шанс – выпустить меня и молиться, чтобы я не рассказал об этом.

Кольберг поднялся на цыпочки, доставая макушкой до подбородка бывшего Императора, и, запрокинув голову, обдал его мерзким дыханием.

– Ты все еще не понимаешь. – (Тан’элКот отступил на шаг – никакая стойкость не помогла бы ему вынести эту скверну – и отошел бы дальше, если бы не уперся в живую несокрушимую стену вставших за его спиной соцполов.) – У меня есть друзья и соратники в самом Конгрессе праздножителей, это ты понимаешь? Меня, как и Кейна, невозможно задержать, равно как нельзя причинить мне вред. Мое благополучие бережет твой собственный Совет управляющих – и, я полагаю, они будут… обеспокоены… твоим образом жизни.

Кольберг отошел на цыпочках, склонил голову к плечу и, прищурившись, посмотрел на бывшего Императора. Его резиновые губы разъехались в невеселой ухмылке.

– Позволь объяснить.

В этот момент затылка Тан’элКота коснулась шоковая дубинка, и бывший Император рухнул, судорожно дергаясь, в залившую пол кровавую кашу. Один из социальных полицейских прицельно пнул его между ног, другой – под ребра, третий – по почкам, тогда как четвертый продолжал обрабатывать голову. Беспомощный, он лишь извивался на полу: разряд шоковой дубинки парализовал периферические двигательные нервы, и конечности не повиновались его воле. После каждого пинка изо рта Тан’элКота вырывался короткий хрип. Он плакал бы, если бы у него остались силы. С каждым ударом по его телу прокатывалась взрывная волна, проносившая безличную злобу соцполов сквозь все защиты, которые выстраивал на ее пути рассудок. Беспомощность буравила кожу, всасывалась в кровь, ввинчивалась, будто червь, между мышечными волоконцами.

Бесстрастно и крайне профессионально безликие полицейские избили его. И оттого, что один из них лишь пару минут назад прикоснулся к нему, как человек к человеку, было еще больнее.

6

Должно быть, он потерял сознание – и, скорее всего, не раз. Наконец – он не мог бы сказать когда – избиение прекратилось.

Сознание возвращалось постепенно, вместе с потоком ощущений, нараставшим, будто он постепенно увеличивал громкость мира. Легкое неудобство, какое можно испытать, слишком долго пробыв в медитации, постепенно сменялось жгучей, пульсирующей болью в ребрах, в спине; в паху она превращалась в пробившую ядра спицу – одновременно тупую и острую, уже знакомую и настолько яростную, что подкатывала тошнота.

И свет – тусклый, кровавый, сочащийся сквозь закрытые веки. При попытке прищуриться заболело избитое, опухшее лицо. Кто-то держал его голову на теплых, мокрых коленях. Он боялся открыть глаза. И этот запах – гнилостная вонь хищника…

Эта вонь говорила о том, на что он не в силах был посмотреть.

– Теперь ты понимаешь? – спросил Кольберг, поглаживая Тан’элКота по щеке, словно Богоматерь скорбящая. – Мы на одной волне?

Тан’элКот вздрогнул.

Он ничего не мог с собой поделать.

Лицо его вспыхнуло от стыда, от унижения, от осознания собственной уязвимости. Некая отстраненная часть его рассудка абстрактно пережевывала эту мысль, изумляясь эмоциональным эффектам банального насилия.

Кольберг ждал, терпеливый, как ящерица, но Тан’элКот был не в силах ответить.

– Что ж, – невозмутимо проговорил Кольберг. – Как ты можешь догадаться, твое интервью репортеру Клирлейку не показалось мне забавным. Совсем. Ты думаешь, что я могу не выполнить свою часть сделки. Это оскорбительно. Ты думаешь, что можешь подчинить меня своей воле при помощи общественного мнения и политического давления. Это еще более оскорбительно.

Он извернул шею и в упор уставился в застывшие глаза Тан’элКота:

– Больше не старайся оскорбить меня. Не люблю.

Бывший Император попытался заговорить, но остаточные эффекты шокового разряда позволили ему только прохрипеть невнятное «ннн… ннн…».

Это и к лучшему: он не до конца еще взял себя в руки. Он вспомнил о Фейт, о ее связи с речным божеством и уцепился за эту мысль. Если он сможет удержать ее в себе, надежно замкнуть в глубине зрачков, то сможет пережить и все остальное. Ему достаточно выжить. Тогда он снова станет Ма’элКотом и в тот день сможет сполна расплатиться за все унижения.

– Но по-настоящему я разозлился не из-за этого. – В голосе Кольберга не было злости. В нем вообще не было ничего человеческого. – Я разозлился, когда ты начал болтать, будто Майклсон еще жив. Теперь, когда мы обнаружим, что он действительно жив, доверие публики будет принадлежать тебе. Ты решил, что это очень умно. Тебе следует понять еще одно. – Он нагнулся и взял Тан’элКота за руку. – Умники пробуждают во мне аппетит.

Он склонился еще ниже, будто намеревался почтительно и скромно поцеловать руку бывшему Императору, – и сжал губами мизинец Тан’элКота, словно грошовая шлюха, разогревающаяся перед отсосом. Тот попытался что-то сказать, но не смог и лишь застонал.

Кольберг стиснул зубы.

– …Гхнг… гхххх… – прохрипел бывший Император.

Кольберг жевал его палец, глодал, хрустел косточками, будто пес, добирающийся до костного мозга; потом, склонив голову к плечу, он крепко прихватил сустав коренными зубами. Кость треснула, и палец оторвался. Кровь брызнула фонтаном, и Кольберг жадно припал к ране.

Тан’элКота вырвало прямо на колени Кольбергу. Из годами пустовавшего кишечника извергалась прозрачная жидкая блевотина и стекала по штанам на ботинки. Пожав плечами, Кольберг отпустил бывшего Императора. Один из полицейских прижал тряпку к истекающей кровью культе.

Несколько секунд Кольберг жевал откушенный палец, потом проглотил и улыбнулся Тан’элКоту окровавленными губами.

– Вот, – пробормотал он хрипло, – теперь ты понимаешь. – (Тан’элКота трясло. Он хватал ртом воздух, пытаясь сдержать подступающий к горлу новый приступ рвоты. «Фейт, – твердил он себе. – Он все еще не знает про Фейт».) – Скажи. Скажи, что ты понял.

Тан’элКот отвел взгляд – в сторону, куда угодно, лишь бы не видеть лица этой твари.

Под комбинезоном Кольберга явственно проглядывал рвущийся на волю напряженный член.

– Говори, – велел Кольберг. – Я еще голоден.

Тан’элКот попытался овладеть немыми, вялыми губами и языком.

– Я… – пробубнил он, – п’нннм… Я п’ннмаю.

Кольберг взмахнул рукой, и руки в белых перчатках оттащили содрогающегося Тан’элКота в другой конец зала, примостив в тесном креслице перед столом, рассчитанным скорее на ребенка. Экран монитора уже светился. На нем виднелся логотип «Приключений без границ»: рыцарь на крылатом коне, анфас.

Жаркое дыхание коснулось шеи, за спиной раздался липкий, вязкий, хрипловатый голос.

– Ты, кажется, хотел перемолвиться словом с Советом управляющих, не так ли? – нежно, почти любовно прошептал Кольберг. – Хотел рассказать им обо мне, мм? Тогда тебе будет интересно узнать, что они все это время следили за нами.

Двигательные функции постепенно возвращались к Тан’элКоту. Его передернуло.

– Д-д-д-да? – заикаясь, выдавил он. – П-п-правд-да?

– Профессионал Тан’элКот, – ответил с экрана оцифрованный голос, – вам было сказано, что Рабочий Кольберг пользуется в этом деле полным нашим доверием. Или у вас не в порядке с логикой? Или нашего слова недостаточно?

– Эт-то ч-чудовищ-ще… эт-та т-тварь у вас на п-побегушках…

– Мм, кажется, здесь возникло некоторое… недопонимание… с вашей стороны, Профессионал. Рабочий Кольберг не служит нам.

– Н-нет? Но…

– Ни в коем случае. Скорее, наоборот: это мы служим ему.

В этот миг бывшему Императору хотелось только одного: вновь овладеть своим телом – чтобы заткнуть пальцами уши – и голосом – чтобы завыть, чтобы сделать хоть что-то, лишь бы не слышать следующих, уже понятных ему слов:

– Как и вы.

Логотип погас. Экран был пуст, как взгляд самого Тан’элКота.

Вот теперь он понял. Наконец, когда было уже слишком поздно, понял. Он мнил себя повелителем судеб, думал, что фрактальное дерево вероятностей растет, подчиняясь лишь его воле. Он позволил себе обмануться.