Текст книги "Клинок Тишалла"

Самострел заряжается не быстро. Мне не приходилось видеть, чтобы кому-то удавалось натянуть тетиву меньше чем за пять секунд, и это в наилучшем случае; в горячке боя это время смело можно удвоить.

А сходни лишь на комариный член длинней сорока метров.

– Орбек, бери Динни, Флетчера, Аркена и Гропаза, двух самых юных и жестоких бывших «змей» и двух жизнерадостно кровожадных огриллоев, – и, как только лучники сделают первый залп в толпу, дуйте по сходням вверх. Ты идешь третьим, понял? Третьим. «Змей» вперед; потерять Динни с Флетчером нам легче, чем твоих. Мы обязаны захватить лебедку, – если мостки поднимутся, веселью хана. Ты главный по верху. Не трать время, чтобы добивать парней у лебедки: в Яму их, мы внизу разберемся.

– Как скажешь, босс.

– Т’Пассе, прямо за Гропазом пусти еще один заслон: следующий залп придется по лебедке. После этого – в рукопашную.

– Хари, остановись! – бормочет Делианн. – Подумай минуту, только подумай! Ты можешь придумать что-то получше.

Орбек отвечает за меня, широко ухмыляясь сквозь клыки:

– Что лучше-то?

Стражники у лебедки опускают лязгающий мост. Тот неритмично дергается в воздухе.

Я киваю Орбеку:

– Собирай ребят, и пробирайтесь к мосткам.

– Как скажешь, босс. – Он волочится прочь.

– Т’Пассе… – начинает Делианн и замолкает, увидав в ее глазах пустоту. Она готова умереть.

– Я буду тянуть, сколько смогу, – говорю я. – Собирай толпу, т’Пассе. Времени мало.

Она кивает и уже готова отвернуться, но, передумав, бесстрастно смотрит на меня, холодно поджав губы.

– Это большая честь, – говорит она.

– Для меня, – отвечаю я с тем же выражением.

Она улыбается – чудо из чудес – и уходит, пробираясь между зэками, то одного, то другого уводя за плечо с собой.

Делианн в отчаянии хватает меня за руку. Пальцы его облиты горячим потом.

– Хари, целься выше! Ты должен стремиться к большему. Умирать легко! Ты сам это говорил. С каких пор Кейн стал искать легких путей?

Конец сходней болтается уже в паре метров от пола, и у меня нет времени на всякую фигню. Я вырываю руку и огрызаюсь:

– Кейн – это просто роль, черт тебя дери! Я его придумал! Это моя фантазия! Я не Клинок, ядри его, Тишалла. Я просто Хари Майклсон, твою мать, когда-то неплохой Актер, а теперь паралитик средних лет, которому жить осталось пять минут!

– А если, Хари… Что, если…

– Если – что?

– Что, если правы все остальные? Если сказания о тебе не лгут? Что, если ты взаправду Клинок Тишалла? – спрашивает Делианн. – Если ты Враг Господень?

– Ну и что тогда? Хочешь, чтобы я пожал плечами и улыбнулся? Ничего, что я калека? Ничего, что Шанну зарезали? Ничего, что мне пришлось валяться в ее горячей крови? Ничего, что мертв отец и похищена Фейт. И ничего-таки-совсем-не-надо-волноваться?! Плюнуть и растереть?

– Нет. – Он мотает головой, словно извилины его рассыпались по черепу и он пытается собрать их вместе. – Нет-нет-нет-нет-нет-нет! Никто не в силах ничего забыть, как ты не понимаешь? Все, что случилось в твоей жизни, – любая мелочь – оставляет по себе шрам. Вечный шрам. Избавиться от него нельзя. Забыть о чем-то, стереть метку, оставленную на твоей душе, – значит стереть часть твоей сущности.

Чародей склоняется ко мне, вцепившись обеими руками в мое плечо. Его бьет озноб, глаза закатываются, щеку дергает тик.

– Шрамы – это путь к власти, – хрипит он. Дыхание его отдает ацетоном и гнилыми яблоками. – Шрамы – это карта благодати.

Он наклоняется так близко, словно готов поцеловать меня:

– Каждый из нас – сумма своих шрамов.

Наряд охраны топочет по сходням.

Я стряхиваю его руки, отталкиваю.

– Они идут. Лучше спрячься, пока еще можно.

– Что, – произносит он ясно, – если твоя фантазия – это Хари Майклсон? Что, если паралитик средних лет – это роль, которую Кейн играет, чтобы выжить на Земле?

Наряд сходит с мостков. Расталкивая заключенных дубинками, они прокладывают дорогу ко мне. Старший в наряде движется с хорошо знакомой мне развязностью: ждет драки. Он только не представляет, насколько серьезной будет драка.

– Хватит болтать, Крис, уматывай! – рычу я, подкрепляя слова сильным толчком, от которого чародей заваливается на бок и падает. Я закрываю глаза, чтобы не видеть муки на его лице.

Когда я поднимаю веки, наряд уже стоит передо мной. Орбек со своими ребятами выжидают в десяти шагах от подножия сходен, т’Пассе ждет моего кивка чуть в стороне, подняв руку перед взмахом. Старший по наряду поднимает забрало шлема и, встряхнув ржавыми кандалами, говорит:

– Доносят, что у вас тут завелся смутьян…

О черт! Черт! Теперь понимаю.

Только теперь.

Дело не в празднике Успения: до него еще несколько дней. Все из-за меня. Я – смутьян, говорят они, и, честно сказать, поспорить с ними трудно.

Смутьянов из Ямы переводят в Шахту.

Это будет венец моей тюремной карьеры.

Я смотрю на Делианна.

«Если…» – шепчут его измученные глаза.

И вокруг толпятся люди, готовые за меня умереть…

Я протягиваю стражникам обе руки, подставляя запястья, и вздыхаю, когда старший по наряду защелкивает кандалы.

– Ну ладно, как скажете, – говорю я. – Пошли.

8

Меня тащат по сходням двое стражников, больно ухватив под мышки. Ступни волочатся по земле, бьются о ступеньки – я слышу это, но не чувствую.

Над Ямой гуляет эхо потрясенного молчания. Все смотрят, не в силах поверить, что я позволил себя увести.

Я всегда был полон сюрпризов.

Мы добираемся до галереи. Я кричу зэкам, пока меня еще слышно:

– Держитесь! – (Стражники волокут меня по мосткам мимо бесконечного строя арбалетчиков.) – Работайте – танцуйте! Ждите. Три правила остаются в силе.

Я обращаюсь ко всем; выделить Орбека или т’Пассе – значит пометить их в глазах стражи, и тогда их прикуют рядом со мной в Шахте.

– Когда я вернусь, готовьтесь – будет веселье!

Мы останавливаемся перед дверьми в Шахту. Щели вокруг нее сочатся безумием, гнилью, бешеными воплями.

Старший по наряду снимает фонарь с крюка над дверью, чтобы запалить фитиль собственного фонаря, еще несколько стражников следуют его примеру. Поднимая засов, офицер ухмыляется мне.

– А ты крутой, да?

Я не снисхожу до ответа.

– Знаешь, – продолжает он, – много я видел таких крутых – здесь, на свету.

Он распахивает дверь. Воздух, поднимающийся из Шахты, насыщен влагой и скверной настолько, что в рот мне будто вколачивают язык давно сдохшей коровы. Не просто смрад гниющего мяса и зловонного дыхания: эссенция безумия, от которого люди готовы жрать собственное дерьмо, покуда не сгниют зубы.

Прикованные к стенам по обе стороны прохода заключенные бьются в оковах, прячут лица от слабого света, что сочится из Ямы. В глубине черной глотки Шахты кто-то находит в себе силы кричать. Стены покрыты росой, сгустившимся дыханием, но даже она посерела от грязи, которую выдыхают «шахтеры». Вырубленные в полу ступеньки уводят в бесконечную темноту, куда стекают склизкие испражнения.

Помню, как я очутился здесь в прошлый раз. Помню тех, кто жался к стенам Шахты, покуда мы с Таланн пробирались по предательски скользкой лестнице к выгребному колодцу, и я волок Ламорака на спине. Большинство из них уже не могло умолять о пощаде. Они были низведены до положения не скотов, а вещей: комья порванных нервов и гноящихся язв, у которых осталась единственная функция – переживать неспешное скольжение вместе с отбросами по ступеням, ведущим к смерти.

Я едва смог пройти мимо них спокойно, а я тогда был моложе и куда круче.

Сейчас я и ходить-то не могу.

Хорошо, что мне не придется самому спускаться в Шахту. Не уверен, что смог бы дойти.

Когда меня переносят через порог, я могу думать только о том, как гноятся ожоги на бедрах, и о том, как будут они выглядеть через пару дней, если смазывать их чужим дерьмом, – но на косяке я замечаю темную зарубку, пальца в два шириной, со стороны засова.

И вспоминаю.

Я нащупываю щель вокруг двери и рукоятью боевого кинжала забиваю туда клинок метательного ножа. Так я запирал дверь квартиры, где жил в детстве, только вместо ножа у меня была монетка. Запор не остановит стражников, но задержит их и предупредит нас – мы услышим скрежет.

Я протягиваю руку поверх плеч стражника и касаюсь зарубки, пока меня проносят мимо. Семь лет дерево в глубине Шахты впитывало ее гнилостные испарения и потемнело вровень с зелено-черным косяком, но вот он – знак, оставленный Кейном.

Оставленный мною.

– Чему ты радуешься, урод? – хмурится офицер.

Я оборачиваюсь к нему:

– Отвали.

Он отвешивает мне увесистую оплеуху, разбив губу, расшатав пару зубов и озарив черную бездну передо мной яркими звездами. Я продолжаю улыбаться. Это больно, но что ж поделаешь?

Улыбаться всегда больно.

– Когда я вернусь, – бормочу я онемевшими от удара губами, – я тебе напомню правило номер раз.

Он фыркает себе под нос:

– «Когда» вернешься, тварь? Не вернешься ты. Здесь и подохнешь.

– Ладно.

Я выворачиваю шею, чтобы бросить взгляд через плечо и далеко вниз, на Делианна. Вспоминается, как мы сидели за одним столиком в кафетерии больше двадцати пяти лет тому назад. Как он спросил меня: «Забудь о том, насколько это возможно. Ты этого хочешь?» А потом, словно обезьянья лапа, принял мой ответ и дал больше, чем я просил.

Я посылаю ему прощальный кивок. Мой самый старый друг. Нравится мне это или нет – лучший из моих друзей.

– Ладно, – повторяю я. – Если вернусь.

Глава шестнадцатая

Богиня на полставке думала, что мертва. Она была права.

Убийственно права.

Но то была эпоха неупокоенных, когда души и тела бродили по земле вместе и по раздельности. Среди богов гибель и возрождение – естественный цикл бытия. Когда человек, который был прежде богом, позвал к себе дух ее, он был уверен, что она отзовется.

Убийственно уверен.

В руках его была мощь легионов: за спиной его стояли мириады, заключенные в его душе, и миллиарды почитателей бога праха и пепла, и могущество самой богини.

И вышел против них единственный смертный и сказал им: «Нет!»

И вся сила богов не могла сломить его. Могли они лишь надеяться обратить его «нет» в «да».

Пат.

1

Время.

Долгое время.

Долгое, долгое, долгое время.

Осознание.

Осознание отсутствия: чего-то недоставало.

Всего.

Не было ничего.

Ничего, что имело бы имя, что можно описать словами, – не было здесь. Даже темноты. Даже пустоты. Даже отсутствия.

Только осознание.

На поле сознания металась единственная, нечаянная мысль: «Когда я появилась, здесь не было никакого „здесь“».

И с этой мыслью явилось понимание, и с пониманием вернулась память, и память эта заставила Паллас Рил мечтать, чтобы у нее остался рот, потому что она хотела кричать.

Но рот и крик можно описать словами, а ничего такого не было вокруг нее.

2

В один день по всем сайтам Сети проросла поганками новая иммерсионная игра. Назвалась она «СимРека» (тм) и, являясь продолжением классической серии компьютерных стратегических игр, отличалась от них парой оригинальных фичей. Смысл игры оставался по-прежнему примитивным: игрок брал на себя роль бога-хранителя речной долины в Надземном мире, и целью его было преобразовать жалкие поселения земледельцев и горняков, составлявших основу населения долины, в высокоразвитую цивилизацию. Путь к этой цели был, однако, усеян опасностями, начиная от простых циклов засух и наводнений до катастроф вроде смерчей, землетрясений и даже извержений вулканов, от болезней сельхозкультур и поломок оборудования до нападений драконов и вторжений враждебных эльфов и гномов. Игрок подключался к игре через сим-шлем «второй руки», подобный тем, с помощью которых воспроизводились записанные Приключения, так что погружение было очень глубоким, детализированным и весьма реалистичным. Ничего оригинального в этом не было – десятки, если не сотни подобных игр уже болтались по Сети.

Высокий рейтинг придавали игре как раз оригинальные особенности. Во-первых, она была интерактивной: все, кто подключался к ней через Сеть, играли одновременно, в реальном времени, пытаясь совместно добиться общей цели. Действия речного бога следовали равнодействующей предлагаемых ходов. Во-вторых, чем больше людей было подключено к игре в данный момент, тем могущественней становился бог – в обмен на уменьшение роли индивидуального выбора.

И наконец, игра была основана на реконструкции оригинальных студийных записей, скопированных из Приключений настоящей богини реки из Надземного мира, Паллас Рил. Игрок не просто наблюдал за результатами игры – он переживал ощущение божественного могущества.

Игра вызывала чудовищное привыкание. За несколько дней самые упертые из постоянных игроков заработали себе кличку «божники».

Играли все. Играл Марк Вайло, оправляясь от имплантации передатчика, связавшего его мозг с электронным групповым разумом Совета управляющих. Играла бы Эвери Шанкс, несмотря даже на затуманенные теравилом мозги, если бы охранники из Социальной полиции пропустили ее в помещения Кунсткамеры, не затронутые НН-полем. Даже Дункан Майклсон, наверное, играл бы, если бы не кибер-ярмо, закоротившее высшие когнитивные функции его мозга; теперь он служил органическим процессором, поддерживавшим впаянные в мозговую кору сетевые шины.

Тварь, которая называлась Артуро Кольбергом, тоже играла, хотя нужды в том не было; ей забавно было побыть недолго составной частью величественного массового сознания, а не узловой его точкой. Единственный из всех игроков, тварь понимала истинную цель игры – сосредоточить и направить внимание одновременно миллиардов людей. Заставить их думать об одном, одинаково, одновременно, синхронизировать и подогнать их стремления под единый шаблон – и всю эту ментальную энергию перекачать в Сеть в исключительно удобной для потребления форме. Единственный из всех игроков на Земле, тварь ощущала игровой процесс, не пользуясь техническими приспособлениями.

Ей довольно было закрыть глаза.

Но она не единственная питалась этой энергией. По сути своей сила сосредоточенного внимания сродни магии; а чародейство лучше оставить специалистам. Энергия направлялась с хирургической точностью, ради единой цели: питать и поддерживать крошечную белую звездочку во лбу мысленного образа Фейт Майклсон, который видел Тан’элКот.

Поначалу трудно было передавать энергию через границу между зонами действия земной физики и законов Надземного мира. Чтобы магические способности Тан’элКота не исчезли, он должен был находиться в покрытых НН-полем помещениях Кунсткамеры, но для того, чтобы получить энергию, ему нужно было подключиться к Сети.

Так что, стоя на коленях в молитвенной позе у кровати, к которой была пристегнута Фейт Майклсон, Тан’элКот потирал время от времени выбритый квадратик за левым ухом, чуть выше, и ощупывал аккуратный полумесяц шва. Под этой плешью скрывался мыслепередатчик: секретная технология Студии, разработанная первоначально для того, чтобы передавать данные между континуумами Земли и Надземного мира.

Дни и ночи он проводил в неподвижности, медитируя; бог не может позволить себе отвлечься на слабость. Дитя, лишенное его способностей, приходилось поддерживать медикаментами: попеременно вводимые в ее вены стимуляторы и снотворные удерживали ее в состоянии полусна-полуяви. Периодические инъекции позволяли ей проваливаться в «быстрый сон» на полчаса, а то и больше – фаза «быстрого сна», с точки зрения Тан’элКота, мало отличалась от бодрствования, – но позволить ей провалиться глубже в забытье значило рискнуть всем, чего они достигли до сих пор.

Она не могла отдохнуть вполне – как и он сам.

Все усилия не окажутся напрасны, если только сумеет он дотянуться до реки и ее Силы. Временами ирония происходящего заставляла Тан’элКота улыбнуться: ему приходилось тратить силы, чтобы вызвать из посмертия тень Паллас Рил… хотя разве не были оба они богами? Этой мыслью он не делился ни с кем, даже обдумывать ее не осмеливался. Но в глубине сердца он знал, что стоит ему слиться с душой речного божества, и все переменится. Не будет больше побоев, пыток и унижений от руки Кольберга.

«Кольберг, – подумал он с легким презрением, – полагал, будто беду навлечет Паллас Рил».

Гнусный человечишка и не подозревает, что такое настоящая беда. Но когда связь с речной богиней будет установлена, Тан’элКот непременно ему объяснит.

3

Она помнила, как острие Косаля врезалось ей между глаз, помнила, с каким звуком раскололась лобная кость, помнила краткий миг пронизавшего все тело болью звона перед тем, как забвение поглотило ее.

Но что-то изменилось. Что-то коснулось ее из бескрайнего провала, которым была ее погибель; иначе сознание не вернулось бы к ней. Ощущения просачивались к ней, как родниковая вода сквозь известняк, неспешно и чисто: она была не одна.

Тело, живое дыхание, и кровь, и кость – тело, что принадлежало ей, но не ее собственное: гибкое и тощее, дубленая кожа и узлы на канате, пальцы, стиснувшие сталь, обтянутую мокрой от пота замшей, бритый череп…

Она вцепилась в тело, с радостным воем хлынула в него. Но то было не пустое тело: его уже занимал дух, столь же яростно стремившийся к бытию, разум острый и пронзительный. Он ударил ее в ответ всей мощью предельного своего ужаса, отторжения столь яростного, что тело в мысленной хватке богини обжигало ее, словно чрево солнца.

Но она не могла отпустить.

После пустоты даже страдание было ей сладко.

От ярости и гнева вскричала она, и завыл от гнева и ярости пленный дух, и началась битва.

4

Матрос нашел тело между ящиками на корме на третий день пути от Анханы. С тех самых пор как баржа двинулась вниз по течению, этого матроса преследовал загадочный звон в ушах. Слышен он был, только если матросу выпадало стоять на вахте в самые тихие ночные часы; даже легчайший ветерок заглушал этот звон, не говоря уже о дневной болтовне команды и тоскливых песнях шестовых.

В конце концов, одной безлунной ночью, когда вахта подходила к концу, матрос не выдержал; взяв лампу, он оставил свой пост и принялся обходить палубу. Поиски его шли не быстро и непросто, особенно потому, что поначалу матрос естественным образом предположил, что источник звонкого жужжания находится в одном из ящиков, и почти час потратил, прикладывая ухо то к одному занозистому дощатому гробу, то к другому.

Но наконец трепещущее пламя фонаря высветило контуры человеческого тела в щели между особенно неровно нагроможденными ящиками. Одного взгляда на сведенное судорогой тело юноши, на жилы, проступившие на шее, на зажатую в ладонях рукоять меча – и в особенности лезвие клинка, истаивавшее по краям до полной невидимости, – матросу хватило, чтобы немедля отправиться за младшим помощником.

Младший помощник был менее трусоват. Он забрался прямо в щель к лежащему и долго рассматривал, хмурясь. Хмурясь, он глядел, как мучительно выгнута спина лежащего, мостиком поднимаясь над палубой. Хмурясь, глядел, какой гримасой ужаса искажено его лицо и как побелели костяшки стиснувших рукоять меча пальцев.

– Может, пнуть его хорошенько? – спросил он матроса. – Вдруг очнется?

Матрос помотал головой:

– А если ему не понравится?

Младший помощник нахмурился еще сильнее:

– Что за гадский шум?

Имелся в виду, разумеется, загадочный звонкий гул, исходивший вроде бы от распростертого на палубе тела, – тот самый, что привлек в укрытие матроса.

– По-моему, – неуверенно ответил матрос, – это меч…

Младший помощник шарахнулся, опершись о груду ящиков. Что именно везли они вниз по реке от Харракхи до самой Анханы, ни для кого не было секретом. Это и правда мог оказаться меч святого Берна.

– Шестового сюда, – распорядился помощник. – Живо. Двоих шестовых пригони, пусть раскидают отсюда груз. Только тихо, за ради твою мать! Разбудишь капитана – и можешь добираться до Тераны вплавь.

Шестовыми на барже служили огры; вдвоем они быстро и тихо сумели убрать ящики, нависавшие над юношей. После этого младший помощник приказал одному из них потыкать тело шестом – тридцать футов крепкого дуба толщиной с бедро хуманса. Шестовой опасливо потыкал лежащего в плечо.

Юноша дернулся, звонкий гул на миг стал громче и басовитей, а длина шеста теперь составляла двадцать семь с половиной футов, потому что последние тридцать дюймов лениво прокатились по палубе, остановившись под ногами у младшего помощника.

Тот вспомнил, что собирался пнуть лежащего каблуком, и попытался представить, как бы ему жилось без тридцати дюймов ноги.

– А вот теперь будите капитана, – мрачно заключил он. – Скажите, что надо послать гонца обратно в Анхану, в монастырское Посольство. Срочно.

5

Кейнова Погибель боролся за жизнь в тишине столь полной, что даже память о звуках покинула его.

На базовом уровне сражение шло за определенные участки нервной системы. Со своего плацдарма на левой ладони она ползла по нервам, точно проказа: мельчайшими шажочками пробирающаяся под кожей смерть. Он отбивался, поддерживая в чародейском трансе предельно отчетливый образ своего тела, но…

Представить, что у него была левая рука, он больше не мог.

Рассудок подсказывал все детали до последней: изгиб свежего заусенца на мизинчике, полукруглый шрам на костяшке, глубоко въевшийся в ладонь боевой крест – но они стали абстрактными, бесцветными описаниями. Сложить из них картину собственной руки он больше не мог. Образ тела, созданный его разумом, кончался на запястье. Дальше рука становилась смутной, расплывчатой тенью… но тонкой, хрупкой, несомненно женской. Увиденная глазами, рука не изменилась бы вовсе, но жизненные силы в ней резонировали в такт чужому сердцу.

Она отняла его руку и сделала своей.

На более высоком, метафизическом уровне сражение шло при помощи символов. Кейнова Погибель сплел из себя тугой узел: комок воспоминаний и намерений, любви и злобы, ненависти, страха и похоти. Она окутала узел собою, перекатывая так и эдак, подергивая выступающие нити, терпеливо расплетая клубок. Он стягивался от каждого ее прикосновения: этот узел был символом его личности, структуры сознания, которую поддерживает энергетический резонанс нервной системы. Сейчас ее поддерживали руны, начертанные на клинке, который сжимали они вдвоем. Расплести клубок – значило сгинуть в неоформленном Потоке. Это была бы смерть.

Окончательная смерть. Распад личности и рассудка.

Абсолютное ничто.

Фронт битвы колыхался между двумя этими крайностями, и главным оружием в ней была логика боли: «Вот так – больно, да? А вот так? Разве ты не знаешь, как легко избавиться от боли? Просто отойди…»

Он бил ее отцовскими кулаками; она раздирала ему брюхо родами; он жег ее унизительным презрением Делы, когда женщина, отнявшая его девство, назвала его мальчишкой при своем новом любовнике; она давила его удушающей тоской осознания того, что она всегда будет второй в мужнином сердце. Разделяя с ним боль, она изучала его, а он – ее; они стали ближе, чем муж и жена, чем мать и дитя, и близость эта делала битву еще более жестокой. Сражались они с бешеной страстью обманутых возлюбленных.

И Кейнова Погибель проигрывал.

Он погружался во тьму…

Пожран царицей Актири.

В одном лишь были вполне согласны противники. Стоило ему почуять близость чужой руки, как он бил наугад, и она вела его руку. Если его упорство ослабнет, она пожрет его живьем. Если ее упорство поколеблется – он извергнет ее во тьму внешнюю. Не сразу понял Кейнова Погибель, что глаза его плотно зажмурены, что чувства, которыми он ощущал приближение чужих, не ему принадлежат, но ей: зловещий нюх на дыхание жизни, оплодотворявшей груды мяса вокруг него и делавшей их людьми.

Вот тогда он понял, что она уже слишком много отняла у него. Сумей он узреть хоть малейший шанс к спасению – ухватился бы за него зубами и когтями, но шанса не было. И на него накатило спокойствие. Безмятежность.

В этой безмятежности он нашел Силу.

Пусть он уйдет в небытие – но уйдет сражаясь.

Собственные чародейские способности дарили ему неожиданную поддержку: как богиня могла заставить его нервы резонировать в тон своим мыслям, так и жертва ее могла настроить на нее свой разум. Сосредоточив внимание на комке пустоты, куда провалилась его левая рука, Кейнова Погибель нащупал там краешек ее восприятия. Через нее он ощущал капитана баржи, матросов, шестовых и обширную кляксу хворей и нарастающего безумия – город выше по течению; чувствовал, как плещется в реке рыба и как омывает вода тину и траву, которыми рыба кормится.

Вот теперь он проник в мысли богини. Конечной целью ее было не захватить телесную оболочку противника: она послужит ей плацдармом, ступенью. Богиня жаждала реки и – больше того – всего, что касалось реки и что омывала река на своем протяжении. Жаждала Силы всего живого, струившейся через тело ее противника. Стремилась нырнуть с ним вместе в глубочайший омут, покуда река не смоет их души.

Перебирая бессчетные души, которых он мог коснуться при ее посредстве, Кейнова Погибель искал ту, что хоть на миг отвлекла бы внимание царицы Актири, затупив бритвенное лезвие ее мысли. Далеко-далеко приглушенный, но мучительный, как заноза в отмороженном пальце, столь слабый и потаенный, что едва ли смогла бы царица Актири уловить его без помощи своего упрямого и даровитого противника, звучал сдавленный стон предельного ужаса.

Маленькая девочка звала маму.

6

Доссайн из Джантоген-Блаффа, мастер-связист из монастырского Посольства в Анхане, установил Артанское зеркало на окованном медью сундуке, в котором оно обычно хранилось. Навес на корме баржи, сложенный из сломанных ящиков и просмоленной бумаги, соединялся с навесом, что соорудили матросы, чтобы осенние дожди не заливали недвижное тело посла Райте.

Вокруг Райте бдили четверо эзотериков с длинными посохами. Временами один из монахов протягивал свое оружие в сторону лежащего, но стоило оконечности посоха приблизиться к тому на длину руки, как звенящий клинок, блеснув, отсекал от него кусок. Глаза Райте оставались закрыты, и поза не менялась, если не считать мгновенной судороги, сопровождавшей каждый удар.

Палубу усеивали деревянные обрубки. У входа под навес стояли еще двое монахов с запасом целых посохов. А за порогом еще четверо суровых братьев, преграждавших путь любопытствующим матросам и капитану, все более озлобляющемуся с каждым часом.

Доссайн сумрачно покосился на своих помощников – брата-хранителя и брата-чтеца. Те одинаково неуверенно пожали плечами. Мастер-связист устало потер глаза; поездка в бешено несущейся карете от Анханы до пристани, где стояла на приколе баржа, заняла больше суток, и монах никак не мог избавиться от утомления и озноба. Он начинал подозревать, что подхватил ту же лихоманку, с которой слег исполняющий обязанности посла Дамон, который так и не смог приехать, невзирая на ясно выраженное желание явиться сюда лично и оценить ситуацию собственными глазами.

Дамон полностью отдался поискам своего трансдейского коллеги с того момента, как посол Райте не явился, как ожидалось, в Посольство несколько дней тому назад. Наедине он признавался Доссайну, что, по убеждению его, в Анхане, равно как по всей Империи, творилось нечто несказуемо ужасное и у истоков этого ужаса загадочным образом стоял Райте. Он бессвязно бормотал что-то про Кейна и патриарха и как тайные враги тянут лапы к Монастырям и врио посла Дамону лично, и мастер Доссайн успешно отметал его слова как лихорадочный бред – до того часа, когда вступил на борт проклятой баржи.

Во всяком случае, он и заподозрить не мог, что нелепый донос капитана окажется верным во всех подробностях. Невозможная эта истина заставляла его против воли опасаться, что в Дамоновом бреду могло оказаться больше правды, чем может логически заподозрить разумный человек.

Доссайн уже связывался через зеркало с Посольством, и его уверили, что следующий сеанс связи примет лично Дамон.

Без охоты он принялся за дыхательные упражнения, призванные настроить его Оболочку в резонанс с вибрациями гриффинстоуна, питавшего зеркало. Еще секунда – и слившиеся Оболочки настроились на цвет и форму Оболочки Артанского зеркала в Посольстве. Отражение Доссайна в зеркале сменилось физиономией брата-динамика из Анханы; мастер-связист приветствовал его согласно обычаю и попросил позвать посла Дамона.

Волосы Дамона были всклокочены, по лбу струился пот; глаза походили на вареных устриц и отчего-то не могли глянуть на собеседника прямо.

– Мы провели предварительный осмотр, господин посол. Ситуация, – Доссайн нервно поерзал, – соответствует описанию речников. Посол Райте скован необъяснимым риктусом. Он не говорит и не движется, кроме как для того, чтобы поразить мечом любое тело, готовое его коснуться. Наши противочарные сетки бесполезны и требуют починки: когда мы попытались опутать его, он рассек сеть прежде, чем та сомкнулась над ним.

Дамон мучительно раскашлялся, утирая губы.

– А меч?

Доссайн обернулся к брату-хранителю:

– Исполняющий обязанности посла желает знать твое мнение о клинке. Возьми меня за руку и взгляни в зеркало.

Монах подчинился, и Доссайн заметил, как взгляд его зашарил в поисках собственного отражения на месте физиономии Дамона. Брата-хранителя непроизвольно передернуло, и он начал, сбиваясь:

– Брат-чтец и его помощник согласны с моей предварительной оценкой… до более подробного… э-э-э… изучения ситуации. Наиболее вероятно – почти бесспорно, – что этот меч является зачарованным клинком Косаля, ныне известным как меч святого Берна… хотя в его истории – как можете догадаться, весьма долгой – нет сведений о том, чтобы этот меч вызывал одержимость или… э-э-э… судорожные припадки. Это само по себе говорит против такой точки зрения; кроме того, на клинке видны знаки – судя по всему, руническая надпись или чаропись некоего рода, изучить которую вблизи мы не смогли по понятной причине… однако известно, что клинок Косаля ничем не украшен. С другой стороны…

– Итак, – отрезал Дамон – голос его, невзирая на болезнь, оставался крепок и суров, – вы не знаете, что случилось с братом Райте, не представляете, как можно вызволить его из этого состояния и возможно ли предпринять подобную попытку.

– Я… э-э-э… ну… – Брат-хранитель сглотнул. – В общем, так и есть. Но… – Он неуверенно ткнул пальцем туда, где на палубе бревном валялся Райте. – Э-э-э… радиус реакции брата Райте постепенно увеличивается с того момента, как мы начали осмотр этим утром. Мы ожидаем, что он стабилизируется на расстоянии пяти-шести футов – максимальном, куда он может дотянуться клинком, если только не сумеет каким-то образом подняться на ноги.

– А если он встанет?

– Ну, э-э-э…

Дамон нахмурился:

– Полагаете, это действуют чары?

Брат-хранитель кивнул:

– Оба наших товарища, способных входить в транс, подтверждают это, хотя их доклады сами по себе вызывают некоторые трудности. Хотя Оболочка пострадавшего несет явные следы повреждения – скорее всего, магической природы, – в окружающем ее Потоке нет никаких возмущений; иначе говоря, если это действуют чары, мы не в силах определить, откуда они проистекают.