Текст книги "Клинок Тишалла"

Ладно, вам больно, вам страшно, но это нормально – страдать, и это правильно – бояться, потому что мир вообще местечко жуткое и прескверное.

– Руго, – тихонько произносит Делианн.

Огр поднимает башку.

– Она не обязана умирать, – говорит чародей. – Но лишь одна надежда осталась у нее. Ее следует удерживать от всякого вмешательства в грядущее сражение. Пусть отнесут ее в Донжон, и поместят в камеру, и держат там, покуда не стихнет буря, налетевшая на нас. Исполнишь ли?

Руго отворачивается:

– Моя ззделадь – она жидь? Ты обежжядь?

– Так я сказал.

Великан гнет шею, и по выпученным зенкам катятся слезинки.

– Наверное… больже, чем щазз, она меня не можед ненавидедь.

Делианн оглядывает зал с таким видом, будто пытается найти кого-то, но не может. Через пару секунд кивает сам себе.

– Паркк, – говорит он усталому покорителю камней, что стоит в дальних рядах, недалеко от Джеста. – Сбереги ее. Останься с ней в Донжоне и ухаживай за ней, когда она придет в себя.

Долгую минуту покоритель камней упрямо не сходит с места, будто ждет подвоха, потом пожимает плечами и начинает пробираться к Кирендаль. Магия покорителей камней должна работать даже под землей.

Делианн склоняет голову, словно под тяжестью моего неодобрения.

– Так ли скверно, – тихонько говорит он, – что я не желаю начинать свое правление с казни друга?

– Разве я что-то сказал?

– Нет, – отвечает Делианн. – Но думал очень громко. Чего теперь ты от меня хочешь?

Спутники Кирендаль смотрят на него, не сходя с мест, выжидая. Мне пригодилась бы их помощь, если только Делианн мне ее обеспечит.

– Мог бы начать с того, – предлагаю я, – чтобы объяснить им, что происходит.

– Объяснить? – слабо бормочет он. – Да как объяснишь такое? Столько всего… слишком много. Как смогу я разобраться, что важно, а что несущественно?

– Тебе и не надо знать, – отвечаю я. – Просто реши.

Пушистые брови сходятся на переносице.

– Я… – Он кривится от боли, и это не мучения плоти. – Кажется, понимаю…

– Давай, Крис. Сцена твоя. Пользуйся.

Лицо его лучится страданием, будто призрачным светом. Мой друг опускает голову, зажмурившись от собственного сияния, и начинает говорить.

6

Он стоял в центре арены. Огни пожаров, чей свет сочился сквозь фонарь в сводчатом потолке, окрасил всепроникающее сияние его ауры блеклым румянцем. Голос его никогда не отличался силой, а за время болезни и вовсе ослаб, но все слышали его – если не речь, то ее смысл.

Слияние затронуло всех собравшихся в зале.

Паутина черных нитей, сплетавшаяся вокруг Кейна, опутывала комок белого огня в груди его – пламени, которого Делианн мог коснуться, чью силу мог черпать, чтобы настроить свою Оболочку совершенно новым способом. Сияние его резонировало с Оболочками Перворожденных, набираясь сил и красок, оно сливалось с Оболочками покорителей камней и от них перетекало в ауры огров и троллей; мерцание великаньих Оболочек заставляло трепетать ауры огриллоев, а те, в свою очередь, приглушали незримый блеск настолько, чтобы он достиг сознания слепых к Силе хумансов.

Он не витийствовал и не метал громов – просто говорил.

– Вот истина, – произнес он, и в Слиянии не было сомнения его словам. Он держался правды и позволил истории самой рассказать себя. – Иные из вас, – говорил он, – полагают, будто оказались здесь потому, что попали в тюрьму за преступную независимость мыслей. Вы ошибаетесь. Другие полагают, будто оказались здесь из-за ложного обвинения в измене. И вы ошибаетесь. Третьи считают себя жертвами политического террора, или произвола властей, или банальной неудачи. Кто-то полагает, будто пришел сюда отомстить врагам или поддержать друзей.

Все вы ошибаетесь.

Вас привел сюда не кейнизм и не людские предрассудки, не жадность, и не жажда власти, и не слепой случай.

Всех нас свела здесь война.

Эта война бушует каждый день во всякой земле; она началась с зарождения самой жизни. Это война, которую лучшие из нас ведут в своих сердцах: война против «плыть по течению», и против «мы или они», и против «стада», против «нашей цели». Против тяжести самой цивилизации.

В этой войне невозможно победить.

И нельзя побеждать.

Но сражаться необходимо.

Вот истина: нам предложен дар.

То, что мы собрались здесь этой ночью, суть дар Т’нналлдиона – того, что на языках хумансов зовется Домом, или Миром. Вот каков великий дар Дома: раз в эпоху неслышная, потаенная война выходит на свет дня. Ее дар – возможность держать ее щит и видеть лицо врага, нанести удар честно.

Этот дар предложила земля моему деду Панчаселлу более тысячи лет назад. И, приняв его, назвался Панчаселл Бессчастным, ибо знал, что выбирает свою погибель.

Так началось первое сражение на нашем фронте вечной войны: когда Панчаселл Митондионн закрыл диллин, соединявший наш край с Тихой землей. Втайне он вел войну двести лет, а когда Дом озарил ее светом дня, подъяли мечи Панчаселл Бессчастный и дом Митондионн и повели союз племен подавлять восстание диких.

Чуть менее девяти веков назад менее чем в полете стрелы отсюда пал в битве Панчаселл Бессчастный.

И в день, когда погиб мой дед, Дом предложил его дар моему отцу, Т’фарреллу Вороньему Крылу. Но отказался отец и нарекся Сумеречным королем, ибо желал, чтобы лучше ясные дни Перворожденных уступили место долгому закату, нежели наступила враз долгая ночь погибели.

Он увел наш народ с поля битвы, оставив врагу равнины родного края, и отступил в глухие пущи, чтобы наблюдать оттуда, как мы медленно скатываемся в прошлое. Погибель наша явилась быстрей, чем мог он представить в самых страшных снах: мы, немногие, кто собрался здесь, – последние из Народа, кто готов выступить против вечного врага.

И более четырех сотен лет прошло, прежде чем Дом вновь преподнес свой дар – уже одному из врагов наших, которые полюбили его столь же глубоко, как любой из Народа. В тот раз дар его получил смертный по имени Джерет из Тирналла.

Джерет Богоубийца сражался с врагом во всех обличьях его: под масками Рудукириша и Дал’каннита, Проритуна и Каллайе, и под всеми именами, какие хумансы дают общим мечтам, питающим их коллективные желания. Как и мой дед, Джерет пал в бою – но сражение было выиграно: после него заключен был Пакт Пиричанта, что сковал людских богов за стенами времен и защитил Дом от их неразумных капризов.

Пять веков прошло со времен Богоубийцы, и вновь Дом предложил нам свой дар.

Наш враг уже нанес удар. Без предупреждения, словно отравитель, от чьих ядов не спасет броня. Он сразил дом Митондионн, и я последний в этом роду. Каждый из нас пострадал от вражьей руки. Оружие его – безумие, то же безумие, что бьется сейчас и здесь в жилах многих из вас. Но против незримого меча мы поднимем бесшумный щит. Т’Пассе?

Прагматичная, как лопата, т’Пассе вышла на арену. Делианн подал знак Райте, и тот отдал ей супницу. Пожав плечами, т’Пассе склонила голову перед ее содержимым.

– Небольшой глоток, и все, – проронила она тяжело. – Только губы омочить.

Она передала чашу одному из кейнистов, сидевшему на полу в проходе. Хотя в ее крови, как и у всех бывших заключенных Ямы, уже циркулировал противовирус, она набрала в ладонь воды и поднесла к губам. Как и все подданные Монастырей, она испытывала глубокое уважение к ритуалам.

Державший чашу кейнист подозрительно глянул на палевую жидкость в супнице.

– Это что?

Она глянула на Делианна, и тот величаво кивнул.

– Вода, – ответила она. – Вода и немного крови. – Она снова покосилась на Делианна, но лицо чародея не дрогнуло и шея не склонилась. Т’Пассе пожала плечами. – Крови Кейна.

По залу пробежал шепоток.

– Выбирай, – молвил Делианн.

Продолжая хмуриться, кейнист отпил из ладони и протянул чашу, чтобы соседи его могли испить из нее, прежде чем передать дальше.

– Принимая дар Дома, вы клянетесь сражаться в нашей войне, – произнес Делианн. – Знаю, многие из вас безоружны, а еще больше – беззащитны. Многие – скорее всего, большинство из вас – не считают себя воинами.

Но, как говорит Кейн, есть драка, а есть – драка.

Это значит: не от каждого из вас требуется поднять меч и вступить в сечу. Это дело воителей. Другие пусть перевязывают раны и утешают увечных. Это дело лекарей. Иные пусть готовят пропитание или носят воду. Кто-то уйдет отсюда этой ночью и не оглянется.

Пусть каждый сражается согласно своим склонностям и умениям. Повар, что рвется в бой, подвергает опасности товарищей; воин, встав к котлу, испортит пищу, что дает силы сражаться.

Об одном прошу я вас – я, не Дом. Те, кто уйдет сегодня отсюда, – не сдавайтесь врагу! Знайте, что щит Дома хранит вас и вы в силах защитить всех, кого любите. Но он не поднимется сам. Он не станет расти без вашей помощи. Он обретает силу, лишь переходя от сердца к сердцу и от плоти к плоти. Чтобы поднять над кем-то незримый щит, довольно одного поцелуя. Ваш выбор может спасти больше людей, чем можно поверить. И это главный выбор, который вы сделаете в жизни.

Не всем он дан.

Взмах его руки указывал не то на патриарха, связанного и прикованного к Эбеновому трону, не то на монахов посреди зала.

– Мы имеем выбор.

Мы можем выступить против Слепого Бога.

Мы можем заслонить собою Мир.

Мы можем…

Голос его прервался, и на миг он понурил голову, а когда поднял ее, по лицу его блуждала слабая меланхолическая улыбка, полная покоя и мудрости.

– Мне следовало сказать: вы имеете выбор.

Мой выбор уже сделан. Выбор Панчаселла. Выбор Богоубийцы.

Выбор Кейна.

Я Делианн Митондионн. Здесь я стою. Здесь я паду.

Я Делианн, последний Митондионн, клянусь в том своим именем.

Он замолчал, и померк свет, а с ним растаяло и Слияние; и через мгновение он опустил голову.

7

Все становятся в очередь вперемешку – и кейнисты, и «змеи», и Народ. Спустя минуту какому-то умнику приходит в голову идея получше, и супницу передают по рукам к выходу, где каждый, выбираясь из зала, может получить глоток. Очень скоро к остальным дверям передают перевернутые шлемы, в каждом из которых плещется по паре чашек палевой жидкости, и зал пустеет еще быстрее. Большинство направляется в Яму, откуда они двинутся тем же путем, каким попали сюда: вниз, через Шахту, и по сливному колодцу – наружу, чтобы рассеяться по Империи и за ее пределами. Гномы отправятся в Белую пустыню и в северные отроги Зубов Богов, огриллои – в Бодекен, дриады – на юг, в джунгли нижнего Кора.

Эльфы – в глухие леса, на руины Митондионна.

Вот и все. В неуместной шепчущей тиши я вижу победу Шанны. Она, и я, и Делианн, и Райте – как же без этого ублюдка, – мы только что победили ВРИЧ.

Само собой, чума взяла большую фору, но она распространяется медленно и случайным образом. Противовирус быстрее, и он двинется целенаправленно: несколько сот человек разбредутся во все стороны, распространяя противоядие Шанны с каждым чихом, стоит им отлить в реку или поделиться бокалом вина. Мы нагоним вирус.

Один – ноль в пользу вселенского добра.

Выжать из себя больше энтузиазма мне не удается. Нет чувства победы. Наверное, потому, что ВРИЧ – это лишь начало, проба наших сил, и все же чума едва не вогнала нас в гроб ко всем чертям. Как говаривал Тан’элКот, можно победить в каждом бою и все же проиграть кампанию.

С другой стороны, Крис создал красивую легенду. Иногда хорошая байка – тоже выигрыш. Спартак. Рыцари Круглого стола. Аламо. Своего рода победа.

Черт, очень на это надеюсь! Потому что других у нас не будет.

Пара феев, лечивших в «Чужих играх» девочек из садо-мазо-отдела, обрабатывают мои ноги, снимая осклизшие некротические ткани и вонючий гной и накачивая мышцы заживляющей Силой.

К тому времени, когда они заканчивают, ко мне пробирается с дальнего конца зала Джест. Кто-то разрезал его путы, когда огра убралась вслед за великаном и гномом, которых я отрядил присматривать за Кирендаль. Он весь в грязи и потирает натертые веревкой запястья, но вполне весел: ухмылка его разламывает корку запекшейся крови на подбородке, и он стирает ладонью темные чешуйки.

– Проклятье, Кейн, – бормочет он, запрыгивая на арену, – коза мне невеста, если ты не найдешь способа выплыть из любого дерьма! – Подпрыгнув еще раз, он карабкается на помост, прямо перед Тоа-Сителем, и ухмыляется патриарху. – Приветик, пидор ты сраный, – бормочет он, занося ногу для пинка.

– Не надо.

Величество смотрит на меня и понимает, что спорить не стоит. Пожимает плечами.

– Ну, ты здесь главный, – говорит он.

– Ага.

Феи холодно смотрят на него, собирая манатки. Он не обращает на них внимания.

– Ну что, приятель? Какой ход следующий?

– Моим следующим ходом будет, – тяжело отвечаю я ему, – отправка части монахов в город против наступающих войск. Войск из моего мира.

– Твоего мира? – выдыхает он. – Твою мать, так это правда! Правда. Всегда была правда. Ты Актир.

– Да.

– Твою мать! – повторяет он, потом с улыбкой разводит руками. – Ну, Актир или нет, а своих друзей ты никогда не забывал, верно?

– А твоим следующим ходом, – я киваю в дальний конец зала, в сторону дверей, – будет черный. Или парадный. Уматывай из города.

– А? – В глазах его вспыхивает тревога. – Не понял.

– Народ не питает к тебе любви, твое величество. Зуб даю, ты жив только потому, что тебя мало кто узнает.

– Да ну, Кейн. Ты главный в этом стаде. Хочешь сказать, что не можешь защитить меня?

– Нет, могу, – отвечаю я. – Но не стану.

Улыбка его трескается, точно засохшая на губах кровяная корка.

– Эй… э-э-э… Кейн… ну…

– Из-за тебя Кирендаль пришлось упрятать в камеру. Ты убил половину ее людей. Единственную семью, которая у нее была. Ты и Тоа-Ситель. Ваша долбаная Пещерная война.

– Но… э-э-э… эй, я против Кир ничего не имею! – Он облизывает губы. – Проклятье, Кейн, эта Пещерная война – это все Тоа-Ситель придумал. Политика, вот и все. Дело такое. Ничего личного…

– Для нее – нет. – Я снова киваю в сторону двери. – Лучше уходи сейчас, пока я не забыл, каким ты был хорошим парнем.

Он заговорщически склоняется ко мне. Видно, как стекает по шее пот.

– Да ну, Кейн. Это же я. Разве в Донжоне я не помог тебе выбраться? А? Нет?

Он тянется ко мне, будто прикосновение его может напомнить об ушедшей дружбе.

Я дотрагиваюсь кончиками пальцев до рукояти Косаля, и клинок выбивает гремучую дробь на подлокотниках. Джест замирает и осторожно отступает на шаг.

– Да, – признаю я. – Помог. Поэтому даю тебе шанс уйти с миром.

– Но… э-э-э… эй, а… а куда же мне податься? – жалобно бормочет он. Я бы пожалел его, не будь мы знакомы так близко. Он ведь как сорняк – куда упадет, там и расцветет. – Куда я пойду? Что мне делать?

– Мне все равно, – говорю я, – лишь бы здесь тебя не было. Вон!

Он отступает еще на ступеньку:

– Кейн…

Я тычу Косалем в его сторону. Клинок рычит.

– Пять секунд…

Развернувшись, он проворно ссыпается на песок арены. Расталкивает смешанный поток людей и нелюдей по дороге к дверям и, не оглядываясь, выходит из зала Суда. Я смотрю ему вслед, вспоминая, сколько раз мы знатно веселились вместе, но меня это больше не трогает. Было время, когда я считал его своим лучшим другом.

И не могу вспомнить почему.

Внизу на арене Райте раздает указания – мои указания – монахам. Разбившись на взводы, они должны будут перехватывать и беспокоить огнем приближающиеся отряды Социальной полиции – так, вместо приветствия. Вскоре монахи расходятся, и т’Пассе отправляется руководить «змеями», кейнистами и теми из Народа, кто решил остаться здесь и сражаться. Орбек уводит за поводок Тоа-Сителя, чтобы его патриаршество не нашел приключений на свою задницу, и во всем здании Суда остаются только Райте, Делианн и я.

Райте с арены смотрит вслед Орбеку и Тоа-Сителю стылыми, как зима, глазами. Он едва держит себя в руках; просто шипит от усилий, с которыми молча остается на месте.

– Что ты собрался сделать с патриархом?

– Ничего, о чем тебе следует знать, – отвечаю я. – Крис! – Он стоит посреди арены, затерявшись в бесконечных пространствах.

– Крис! – повторяю я. И уже резче: – Делианн! Взгляд его медленно сосредоточивается на мне.

– Да, Кейн?

– Давай!

– Здесь?

Я показываю на титаническую фигуру Ма’элКота, вырубленную в известняковом уступе над нашими головами.

– Есть на примете местечко получше?

Он размышляет над этим пару секунд; лицо его нечеловечески спокойно. Потом закрывает и открывает глаза – настолько медленно и нарочито, что язык не повернется сказать «моргает», и говорит:

– Пожалуй, что нет.

– Что от меня потребуется?

– По ходу дела объясню, – отвечает он, взбираясь на помост, чтобы встать рядом со мной. – Входи в транс.

Я принимаюсь за дыхательную гимнастику; достаточно пары секунд, чтобы путаная сеть черных струек заплела зал Суда, словно тут поселилась пара пауков размером с лошадь.

– Вижу, – говорю я; у меня получается. Я удерживаю образ во время беседы.

– Знаю.

– Уже легче. Даже легче, чем в те времена, когда я постоянно тренировался. В учебке.

Делианн одаряет меня грустно-понятливой улыбкой.

– Среди Перворожденных нас учат, что путь к власти измеряется познанием себя. Чтобы пользоваться магией, следует понять себя, и мир вокруг себя, и единство их.

Я стою в центре этой черной мятой паутины. Она трепещет вокруг моей поясницы, и к мышцам ног возвращаются чувствительность и сила.

Делианн оборачивается к Райте.

– Встань перед ним на колени, – говорит он, указывая на точку в шаге от моих ступней.

Райте смотрит на меня.

– Исполняй, – командую я, и он подчиняется.

Теперь Делианна окутывает иное свечение – синеватое, как огни святого Эльма. От его ауры отделяется вырост – псевдоподия, конечность – и цепляется за что-то слепяще-белое у меня в животе. По бесплотной синей мгле пробегает молния, превращая ее в слепящий дуговой разряд. Если бы я смотрел на него глазами, то их выжгло бы.

Делианн тянется к Райте, и тот вздыхает, когда многоцветный ореол окружает его.

– Это сродни Слиянию, – поясняет чародей. – Нечто вроде фантазма, но созданного нами совместно, по ходу дела. Не пугайтесь увиденного; мы можем принимать непривычные для самих себя обличья, но друг друга узнаем непременно. Это… метафорический уровень бытия. Как сон.

– И мы не сможем лгать, – бурчу я.

Делианн кивает:

– В таком состоянии сознания обман невозможен. А вот сокрыть истину нетрудно – достаточно не делиться ею. Так же следует поступить, если одна из сил внешних попытается вступить в контакт или овладеть твоим телом. Без твоей помощи им это не удастся… но они могут быть очень убедительны.

– М-да.

– Какие силы? – переспрашивает Райте, жадно вглядываясь в образы, которыми подпитывает его рассудок прикосновение Делианна. – Вы так и не объяснили, что нам предстоит.

Я скалю зубы:

– Маленькая беседа с Ма’элКотом.

8

Свет, нежный и теплый, как огонь в очаге, явился не далеко и не близко, в неопределенной стороне: рядом, в стороне, впереди, позади, наверху, внизу…

В вечной пустоте нет направлений.

Свет тянул ее с непреодолимым терпением гравитации вперед или ввысь: туда, где пламенел. Лишенная воли к сопротивлению, она плыла к свету.

Постепенно она осознала, что перед ней солнце. Или не солнце? Звезда, что горит в вечной пустоте, даруя свет, и жизнь, и смысл бескрайним пустошам смерти, – но она же была мужчиной с эльфийскими чертами и гривой платиновых волос, огненными вымпелами полоскавшихся на солнечном ветру. В руках человек-солнце сжимал термоядерный лук и фотонные стрелы.

Упорство копилось в душе ее, придавая сил, будто она набиралась его из сияния пламенноликого, и с новообретенной силой она замедлила свой полет, приближаясь все осторожней по мере того, как нарастало осознание себя. Откуда-то она ведала: это чужая земля.

«Я знаю тебя, – молвила она солнцу. – Ты Крис Хансен».

И ответило солнце: «Я Делианн».

Далеко-далеко в вышине – ибо в вечную пустоту прокрались тихой сапой верх и низ – одиноко и горделиво парила хищная птица, поводя сияющими крылами. Сокол, не то орел…

А может, феникс.

Птица рвалась к светилу, влекомая от века светом и теплом – чтобы вечно падать вниз на увечном крыле. Крик птицы рвал сердце богине, ибо она сама нанесла эту рану и чувствовала ее, точно свою собственную – рука горела, будто в печи, – но знала, кто страдает с ней.

«Ты Кейнова Погибель», – промолвила она беззвучно.

И ответила птица: «Я Райте».

На безграничных полях, что раскинулись под солнцем, увидала она прочих тварей: волка-великана с обрубленными когтями, хромого от боли, но все же яростного и страшного; и женщину из базальтовой лавы, прорвавшей покров земли острыми, не сточенными тысячелетней эрозией гранями. Видела она деревья и цветы, кошек и мышек, змей, и жаб, и рыб…

И последним увидала она мужчину.

Он сидел на камне, облокотившись на колени, и смотрел на нее.

Она знала его до последней клеточки.

Поседевшие на висках, блестящие черные волосы и подернутая инеем бородка – пальцы ее знали их на ощупь. Темный блеск в глазах, косой шрам на дважды сломанной переносице – губы ее помнили этот изгиб. Эти грубые, смертоносные руки тискали когда-то ее грудь, гладили жаркие бедра.

На нем была свободная куртка из черной кожи, посеревшая и потертая; белесые пятна впитавшегося пота виднелись под мышками. Черные мягкие штанины были сплошь порваны, порезаны, зашиты наспех. Грубые бурые нитки проступали на коже, словно свернувшаяся кровь.

Сердце богини запело, и она устремилась к нему.

Неспешно и уверенно рука сидящего на камне скользнула под куртку, чтобы извлечь на свет длинный острый нож.

– Довольно, – промолвил он.

Она застыла в недоумении, и там, где у живого человека располагается сердце, заискрилась горькая обида.

Хари…

– Хари мертв. – Острие ножа уставилось ей в глаз. – Как и ты. Так что давай без слюнявых счастливых встреч.

Хари, я не понимаю… почему ты не дашь мне коснуться тебя.

Он указал ножом на парящую в небесах птицу.

– Потому что имею представление, что может случиться при этом.

Я хочу лишь поделиться с тобой. Слиться с тобой.

– Нет.

Здесь мы можем быть едины. Одна плоть. Любить друг друга…

– Нет.

Я хотела, чтобы мы были вместе…

– Не повезло.

Ты обращаешься со мной как с врагом.

Глаза его сверкали, словно осколки обсидиана: черные, острые.

– Да.

Хари… Кейн… Мысленный голос ее становился глубже, грубей; она попыталась прокашляться, но голос Ма’элКота рвался из ее груди вулканическим рокотом: Кейн, я люблю тебя. Мы тебя любим.

– Протяни руку.

Она заколебалась.

– Давай, – подбодрил он. – Мы уже переросли детские игры. Руку!

Хорошо.

Она вытянула руку – подобную ее собственной, но величиной с длань Ма’элКота, – а кожа, похожая на промасленный пергамент, и ревматичные суставы принадлежали Кольбергу. Он покачал головой, указывая на левую руку – раненую, обожженную, совсем человеческую руку:

– Эту.

Она шарахнулась.

– Не доверяешь мне? – Он ухмыльнулся по-волчьи, будто ответ вовсе его не заботил.

Изумившись себе самой, она поняла, что действительно не доверяет этому человеку, – и не могла поначалу даже осознать почему.

Не верила, не могла поверить. Он и прежде обманывал ее, мучил, губил. Он лгал ей, и лгал, и лгал, и ложь его разрушила ее жизнь. Он был источником ее нестерпимых страданий на протяжении семи долгих лет. Он угрожал ей, насмехался над законными кастовыми отношениями. Он бил ее, сломал нос и пнул в пах…

«Какой пах? – мелькнуло у нее в голове. – Что такое?»

Прежде чем остальные двое могли удержать ее, она протянула руку. Быстрее взгляда сверкнул на солнце клинок и вонзился между костями, пробив ладонь насквозь: призрак стали, сочащийся у основания черной кровью.

Обжигающая холодом сталь обернулась раскаленным тавром, когда он повернул нож, заклинивая лезвие между костями, а потом, дернув, вывернул им троим руку, сбивая с ног. Задыхаясь от шока, еще не осознаваемого как боль, они смотрели изумленно, как льется по клинку черная нафта, стекая с острия.

И там, куда падала густая жидкость, трава под ногами чернела, скручиваясь, и начинала дымиться.

Что ты ДЕЛАЕШЬ?!

В черной дали небес солнце натянуло тетиву до самого сердца и выпустило фотонную стрелу.

Пламенным метеором пробила она раненое крыло феникса и пронзила ладонь богини там, куда вошел нож Кейна. Стрела прошла сквозь ее тело, и тело бога за ее спиной, и того, кто стоял за ним, соединяя их троих вместе с фениксом полыхающей струей бело-голубого излучения черена.

Сила хлынула ввысь, наполняя феникса, и тот вскричал, раздирая душу, и брызнула из раненого крыла черная кровь, дождем заливая весь мир.

– Это, как понимаешь, метафора, – пояснил Кейн. – Думаю, если ты сосредоточишься, то поймешь, что происходит на самом деле.

И она ощутила…

Из родника на Криловой седловине сочилось черное масло, вливаясь в поток нечистот из лагеря железнодорожников. В древних северных чащах сохли и чернели иглы елей и пихт, и сочилась из лопнувших стволов черная, как оникс, живица. В пустоши Бодекен нафта поднималась из тухлых болотных глубин, и по живой зелени распространялись омертвелые пятна.

Ужас богини передался тем, кто разделял ее сознание.

Прекрати! Ты должен остановить это!

– Нет, – ответил Кейн, – не должен.

Хари… Кейн, пожалуйста! Остановись!

– Нет.

Она уже чувствовала, как жизнь вытекает из нее, как смерть карабкается вверх по нервам, будто проказа.

Кейн… ты меня убиваешь…

Волчья ухмылка стала шире, потеряв остатки веселья.

– Ты уже мертва. Мы убиваем реку.

Нет! Ты не можешь!..

– Да ну? – Он жестоко хохотнул. – Ты с кем разговариваешь?

Погибнет все и вся! До последнего… всякая тварь…

– Верно. И много ли проку будет от твоей драгоценной связи? Ты останешься с пустыми руками. Черт, ты потеряешь даже то, с чего начал. Подумай, Ма’элКот: много ли Возлюбленных Детей твоих переживет это? Что станется с твоей драгоценной божественностью, когда все твои поклонники будут мертвы?

И вот тогда Паллас Рил поняла. Воображаемые слезы хлынули из мнимых глаз. Взгляд ее говорил «спасибо», но только лишь взгляд.

Волчий оскал чуть смягчился.

– Я же говорил – доверься мне.

Губы ее сковало иное слово:

Блеф.

– А как же!

Ты убьешь себя вместе с рекой. Отрава погубит тебя так же верно, как форель или скопу.

Улыбка Кейна стала еще веселей.

– Тебя никогда на «слабо» не брали?

Гнев нарастал в ее сердце, но то был чужой гнев.

Это не игра! – гремел голос с ее губ. Невозможно ставить на кон все живое в бассейне Большого Чамбайджена!

Улыбка исполнилась страсти.

– Волков бояться – в лес не ходить.

Прошло, казалось, долгое-долгое время. Тишину прерывали лишь отдаленные всхлипы маленькой девочки.

Фейт остается у нас.

– Да? – Голос Кейна был мягок и ровен, но от глаз по лицу расползалась оледенелая корка. – И что вы такого с ней в силах сотворить, что будет страшней уже сделанного?

Ты хуже чем мерзавец… Ты хуже чем преступник. Ты чудовище…

За ледяной маской сгустилась неоспоримо явная тень Кейна: сверкающая тьма, оживший диорит.

– Об этом вам следовало подумать прежде, чем мучить мою дочь.

Остановись! Ты должен прекратить это!

– А ты меня заставь, – бросил он и пропал.

Вместе с ним пропали феникс, и солнце, и луг, и мир, и все звезды.

Но богиня не рухнула в небытие. Стекающих в реку ядовитых струй было довольно, чтобы связь с реальностью поддерживала ее в сознании. Она была сама себе вселенной: одновременно огромной и мизерной, наполненной целиком ползучей погибелью и мукой.

И еще надеждой.

9

Социальный полицейский у дверей операционного зала стоял неподвижно по стойке смирно так долго, что, когда он пошевелился наконец, Эвери Шанкс вздрогнула: волна трепета ударила из поясницы, болезненно раскатываясь по рукам и ногам. Она судорожно стиснула хрупкие бессильные кулачки и сгорбилась, пытаясь скрыть, как бьется сердце. И все только оттого, что соцпол сделал шаг в сторону, чтобы отворить дверь.

В операционную вступил Тан’элКот. За ним следовали еще двое соцполов.

В груди у Эвери отчего-то мрачно захолонуло: то ли в лице, то ли в осанке великана проскальзывало нечто безликое и страшное.

– Тан’элКот, – промолвила она, все еще надеясь, что могла ошибиться. – Все кончено? Уже кончено?

Он воздвигся над нею, точно утес.

– Собирайся. Мы отбываем через час.

– Отбываем? – тупо повторила она, пытаясь согнуть ноющие суставы, чтобы подняться. – Тан’элКот…

– Ма’элКот, – поправил он бесстрастно.

Эвери передернуло.

– Не понимаю…

Но он уже отвернулся. Стоя у операционного стола, к которому была привязана Фейт, он расстегивал крепления. Соцполы снимали с крючьев на столе емкости капельниц и сосуды для испражнений, подсоединенные к катетерам, чтобы повесить на странную конструкцию, которую приволокли с собой. Устройство это походило отчасти на левитрон, но вместо магнитной подвески у него были колеса: два больших со спицами позади и еще два маленьких – под ногами. Тан’элКот поднял Фейт со стола и принялся пристегивать к инвалидной коляске.

Вот в чем заключалась разница: теперь Эвери поняла. Он уже не оглядывался на полицейских, а они не замечали его, но вместе с ним трудились ради общей цели, координируя движения, словно роботы, без слова или жеста.

– Что ты делаешь?! Тан’элКот… Ма’элКот… Она слишком слаба! Ее нельзя трогать, она же умрет!

Шагнув к ней, великан ухватил Эвери одной рукой и оторвал от земли, не грубо и не мягко, а скорее с отстраненным равнодушием, словно она была для него тварью столь чужеродной, что его не интересовало, какие стимулы доставляют ей удовольствие или боль.

– Ты не позволишь ей умереть, – промолвил он. – Ты предоставишь ей требуемый уход.

– Я… я…

Глаза ее наполнились слезами, голос прервался.

Ее размазало, как масло по хлебу. Слишком долго она сидела в тесной комнатушке под взглядами серебряных масок Социальной полиции. Сердце ее разъела кислота за те долгие часы, пока она беспомощно наблюдала за бесконечным кошмаром, в который погрузилась Фейт.

Бутылочка теравила, лежавшая в сумке, притягивала ее как магнит; химическое утешение оставалось для нее единственно доступным. Но Эвери Шанкс и без того слишком ненавидела себя. Если она подарит себе покой, пока Фейт лежит здесь, пристегнутая к стальному ложу, будучи не в силах вырваться из лихорадочного бреда льющихся в ее вены наркотиков, Эвери никогда не сможет примириться с собой.

Не смогла бы.

Она уже решила: когда тяга к снотворному станет невыносимой, она выпьет всю упаковку разом. А если найдет способ скрыться от нечеловеческих серебряных взглядов соцполов, то поделится им с Фейт.

Потому что не сможет оставить девочку в одиночестве.

– Да, – прошептала она наконец. – Все, что потребуется.

За спиной великана соцполицейские принялись натягивать на Фейт поблескивающую металлом сбрую.

– Но… но куда мы отправляемся?

– Домой, – промолвил он и отвернулся, чтобы поправить ремни.

– Домой? – повторила Эвери в ужасе. – В Надземный мир? Что с тобой случилось? Что на тебя нашло? Ее нельзя двигать как мебель – она не протянет там и дня!