Читать книгу "Клинок Тишалла"

Тан’элКоту казалось, что здесь пахнет домом.

Он стоял посреди зверинца, широко раскинув руки, раззявив Оболочку, как птенец разевает жадный клюв, впитывая каждый шорох в листве, каждый взмах крыльев, каждый всплеск воды в бассейне, ибо здесь жизнь из его мира была сосредоточена наиболее плотно – а все живое в нем дышало Силой. Избитый и обожженный, весь в бинтах и синяках, он срезал некогда длинные шоколадные пряди, обгоревшие до угольных кудряшек, но запах дыма все не отставал. Могучая грудь была туго перетянута повязкой, фиксирующей переломанные ребра, модный, только что из химчистки костюм топорщился то тут, то там. Обычный человек не выдержал бы боли без сильно действующих наркотиков. Но Тан’элКот не был обычным человеком. Все потребное для исцеления ран давала ему Сила. И хотя здесь была доступна лишь малая ее часть, он оставался Тан’элКотом. Бывшему богу достаточно было и этого.

У ног его стоял на коленях хрупкий юный длинноволосый брюнет с пронзительными карими глазами – Грегор Хейл Проховци, двадцати лет от роду, лучший студент, когда-либо попадавший к Тан’элКоту на семинар по прикладной магии. Оболочка его сияла густой травянистой зеленью сосредоточенной медитации и, по мере того как Тан’элКот накачивал ее энергией, становилась все плотней, все ярче и шире. Грегор опустил голову, почти касаясь лбом рукояти воткнутого между мраморными плитками пола меча-бастарда, и не сводил глаз с его крестовины, словно тамплиер на молитве.

Тем клинком был Косаль.

Рядом с Грегором стоял горшочек жидкого серебра – суспензия казалась черной. На горшочке лежала еще влажная соболья кисточка с ясеневой ручкой. Жидким серебром были начертаны сияющие руны, покрывшие обе стороны клинка почти до острия.

Бледными пальцами мысли Тан’элКот пробежался по прихотливым извивам последних пяти рун, соединявших узоры по обе стороны клинка. Он вложил узор в Оболочку своего ученика и добавил сил, чтобы впечатать ее поглубже: оставаясь в чародейском трансе, Проховци должен был видеть руны, словно наяву. Медленно и осторожно, стараясь не сбить дыхание, ученик чародея взял кисточку, окунул в жидкое серебро и принялся переносить мысленный образ на холодную сталь.

– Отлично, Грегор, – пробормотал Тан’элКот, наблюдая за ним, – просто превосходно. Можно сказать, что твоя рука тверже моей.

Без Потока из Надземного мира эти руны были мертвы, как сам Косаль. На родине они пробудятся к сверхъестественной жизни, стоит живой плоти связать их через проводящую ток кровь. Стоит неодолимому клинку рассечь чье-нибудь тело, и руны эти скуют отлетающую из тела душу – упрощенный вариант того же заклятия, с помощью которого Ма’элКот захватил память Ламорака и еще многих иных.

Чары были не только начертаны узорами по клинку; они были выжжены и в рассудке Проховци. В урочный час он произнесет нужные слова на непонятном ему языке, а тело его совершит необходимые движения. Несколько часов под бдительным взглядом желтых глаз пленной виверны провели они в трансе, пока Тан’элКот с мучительным тщанием вгонял в память Проховци каждый слог, каждый поворот ладони и наклон головы. Если не мелочиться, это была мастерская работа. Тан’элКот был совершенно уверен, что повторить его успех не сумел бы никто из живущих.

Процедура эта принесла ему необыкновенное удовлетворение. Куда большее, чем создание скульптур на потеху невежественным богачам.

Он сотворил из Проховци марионетку – нет, поправился он, манипулятор: устройство, выполняющее волю хозяина там, куда тот сам не заберется. Чтобы подчинить волю студента, больших усилий не потребовалось; на протяжении многих месяцев курса прикладной магии Проховци все лучше приучался безропотно исполнять любой приказ учителя. И теперь и помыслить не мог о неподчинении. «Как странно, – подумал Тан’элКот. – Словно я с самого начала рассчитывал на это».

Так он намеревался исполнить свою часть уговора с Кольбергом и Советом управляющих: подарить им погибель Кейна и смерть Паллас Рил. Порой он позволял себе надеяться, что Совет не отступится от своей части сделки, но особенно на это не полагался. Их вчерашние речи попахивали вероломством. Возможно, они не покончат с соучастником на месте – по иронии судьбы у Тан’элКота, как и у Кейна, было немало поклонников среди праздножителей и даже в самом Конгрессе, – но Совет, по всей вероятности, невысоко ценил как его жизнь, так и свое слово.

Что нимало не тревожило Тан’элКота. Он видел эту развилку среди фрактальных ветвей дерева вероятностей, которое растил силой воли, и уже подготовил тот черенок, что принесет желанные плоды.

Пока Проховци рисовал на клинке чародейские знаки, Тан’элКот потихоньку отошел. Поглощенный тяжелейшей – для него – задачей поддержания транса, Проховци не заметит отсутствия учителя. Неизбежные соцполы, после пожара прилипшие к Тан’элКоту, словно устрицы к скале, остались за порогом; бывший Император заявил, вовсе при этом не приврав, что их электронное оснащение, броня и оружие будут мешать тонким узорам Потока в зверинце. Кольберг приказал соцполам держаться в стороне, покуда не завершится наложение – нет, программирование – заклятия.

Так что пока Тан’элКот был свободен.

Он прошел в двойные бронестеклянные двери оранжереи и заглянул в гулкую пещеру вестибюля, за пределы поля. Проходы для публики были перегорожены углеволоконными щитами, и в вестибюле царила противоестественная мгла. После ночного пожара Кунсткамеру закрыли якобы на время «внутреннего расследования по делу о поджоге». Тан’элКот прошествовал мимо стоящих кольцом справочных и билетных касс и направился к занимавшему целую стену около контрольных турникетов ряду общественных терминалов.

Память Ламорака подсказала личный код Эвери Шанкс: теперь счет за разговор придет в бухгалтерию СинТек, а компьютерные программы-трояны, готовые проснуться при упоминании Тан’элКота, не пробудятся от дремоты. Не услышав сигнала автоответчика, Тан’элКот улыбнулся. Он вовсе не собирался оставлять записанное сообщение – есть вещи слишком деликатные, чтобы доверять их ядрам памяти.

На экране появилась сама Эвери Шанкс. Ее орлиный взгляд впился в лицо бывшего Императора, от враждебной подозрительности через узнавание перетекая в открытую ненависть. А она, решил Тан’элКот, очень привлекательна. Суровое, внушающее страх лицо, сплошь острые грани и нестыковки, – а все же было в нем совершенство, словно таким и задумывала его природа: словно лунные горы.

– Ты, – проговорила она без всякого выражения.

– Я, – согласился Тан’элКот. – Рад, что мое имя вам знакомо, Бизнесмен. – «…И мне не придется представляться», – закончил он мысленно.

Трояны в студийной Сети, без сомнения, настроены на его имя, произнесенное вслух; стоит в беседе прозвучать «Тан’элКот», и троян немедля прервет разговор.

– Где ты добыл этот код?

– Вы знаете, – ответил Тан’элКот без улыбки. – Вы, полагаю, наблюдали за процессом Кольберга.

Взгляд ее потерял остроту, ломаные черты лица смягчила обыкновенная человеческая скорбь – но всего лишь на мгновение, не более того.

– Да. – Взгляд Эвери Шанкс подернулся ледком. – Что тебе нужно?

– Завтра утром, примерно через час после рассвета, ваша внучка испытает травматический шок по причине, которую вы даже не в силах вообразить. Поражение может выразиться как шизофрения, аутизм или кататония – точнее сказать не могу. Зато вполне уверенно могу сказать, что помочь ей не сможет никто на Земле, – Тан’элКот слегка склонил голову, будто признавая собственную дерзость, – кроме меня.

– Откуда тебе это известно?

– Я суть тот, кто есть, Бизнесмен.

– Какого рода шок?

Шанкс взирала на него с такой враждебностью, что Тан’элКот ощутил нелепое желание извиниться за те глупости, что сейчас наворотит. Он стиснул зубы и продолжил с полнейшей убежденностью:

– Вы два дня живете в одном доме с девочкой. Без сомнения, вы заметили ее связь с рекой.

– Я заметила, что родители по злобе своей внушили ей ряд нелепейших, омерзительных фантазий. Я запретила ей упоминать об этом.

«Можно подумать, от этого связь распадется, – мелькнуло в голове у Тан’элКота. – Чисто по-бизнесменски».

– Едва ли это фантазии, Бизнесмен, – сказал он елейным тоном. – Завтра утром ее мать умрет.

Взгляд Эвери Шанкс стал острее шпаги, но она промолчала.

– Фейт ощутит гибель матери с ясностью, не поддающейся пониманию и описанию. Я не могу даже приблизительно предсказать, какую форму примет ее реакция, но она совершенно точно будет ярко выраженной, безусловно – непоправимой и, вполне возможно, летальной. Вам потребуется моя помощь.

Глаза Шанкс затуманились на миг, будто в раздумье; но когда она открыла рот, во взгляде уже не было ничего, кроме отчуждения.

– Ни я, ни моя внучка не нуждаемся в твоей помощи. – Голос ее был холодным, как снег. – Не пользуйся больше этим кодом. Он будет стерт в течение часа. И не пытайся связаться ни со мною, ни с ней, ни с кем-либо из членов моего клана, ни с подчиненными Шанксов. В противном случае я подам против тебя обвинение в компьютерном взломе и нарушении кастовой неприкосновенности. Понятно?

– Как пожелаете, – отозвался Тан’элКот, выразительно пожав плечами. – Вы знаете, где меня искать.

Уголки ее губ поползли вниз, голос стал еще холодней.

– Ты не понимаешь, да? Никогда больше ты не заговоришь ни со мною, ни с моей внучкой! Ты думаешь, я не знаю о твоей… шутке… той ночью – звонок, фотоснимок… Но я знала. Я не такая дура. Только по одной причине я не приказала арестовать тебя: потому что ты дал мне в руки оружие против Майклсона. Это предел моей благодарности: я позволила тебе использовать меня ради твоей мести. Потому что меня это устроило. И порадовало. Ты дал мне шанс причинить ему почти столько же боли, сколько он причинил мне. Поэтому тебе все сошло с рук. Не испытывай судьбу.

– Бизнесмен… – начал Тан’элКот, но экран уже погас.

Бывший Император пожал плечами, глядя на свое темное отражение на сером экране. Данная ветка фрактального дерева росла точно так, как он предсказывал. Зерно сомнения брошено в почву – теперь оно прорастет на грядущих мучениях Фейт и материнских инстинктах бешеной тигрицы, лежавших в основе существа Эвери Шанкс. Ламорак отлично научил его манипулировать своей матушкой. В конечном успехе у Тан’элКота не оставалось сомнений.

Бог в его сердце исходил тоской. «Скоро, – уже в тысячный раз пообещал он Ма’элКоту. – Скоро ты оживешь вновь, и мир наш будет спасен».

Ибо Фейт могла коснуться реки. А через нее то же мог сделать и другой бог. Стоит всей мощи Чамбарайи попасть ему в руки – и все Кольберги, и управляющие, и Студии этого мира не удержат Тан’элКота.

Он отвернулся от терминалов… и только благодаря недоступному простым смертным самообладанию не взвился от неожиданности в воздух с рычанием, подобно испуганному тигру, когда экран за его спиной с треском ожил и голос Кольберга окликнул его по имени.

Сердце колотило в грудину, точно боксер. Он с трудом подавил самоубийственное желание как-то объяснить свое присутствие в вестибюле. Все это заняло меньше мгновения; в конце концов, он оставался Тан’элКотом.

– Да, Рабочий? – произнес он с важным видом. – Чем могу служить Совету?

– Как продвигается работа над клинком?

– Закончена. Проховци готов. Я отправлю его в доки с мечом, как только вернусь. Все идет согласно нашему договору с Советом.

– Я звоню не от имени Совета, – проговорил Кольберг довольно дружелюбно, хотя было в его голосе что-то неопределимо странное – словно он повторял заученные наизусть слова на незнакомом языке. – Совету ты сейчас не нужен.

Он смотрел на бывшего Императора без всякого выражения на испитом лице. Потом склонил голову к плечу, будто выясняя, как Тан’элКот выглядит под другим углом зрения. По сравнению с первой их встречей два дня назад Кольберг стал каким-то маленьким, жалким, словно некая эрозия продолжала стачивать слой за слоем пережившие понижение кастового статуса остатки человечности. Немигающие, исполненные холодного неутолимого голода глаза его напомнили Тан’элКоту взгляд дракона. «И все ж, – подумал бывший Император, – с настоящим драконом встречаться было легче, чем с тобой».

– Собственно говоря, – продолжал Кольберг с жутко неискренним добродушием, – я звоню, чтобы предложить тебе услугу. Мы получили передачу, которая может показаться тебе… э-э-э… любопытной.

Словно ударила молния, вспыхнули все экраны в вестибюле – от общественных терминалов до справочных автоматов и подвешенных под потолком видеоплакатов. И каждый показывал одну и ту же сцену – должно быть, из какого-то старинного кинофильма, которыми так увлекался Кейн. Кажется, они назывались «вестерны»: железнодорожный вагон, проплывающие за серо-бурым от паровозного дыма окном невысокие горы.

Но из пятерых пассажиров ни один не носил широкополой шляпы, или перевязи с револьверами, или иной непременной принадлежности, которые Тан’элКот привык видеть в развлекательной продукции данного сорта. Собственно говоря, он с некоторым удивлением обнаружил, что четверо были облачены в темные монашеские сутаны, а последний – в расшитую золотом алую рясу полномочного посла.

– Что это? – нахмурился он.

– Это видеосигнал, получаемый сейчас Студией с мыслепередатчика Хари Майклсона, – ответил Кольберг.

В голове у Тан’элКота билась единственная цитата из Кейна: «Блин, твою мать…» Дыхание у него перехватило.

– Его глазами… – прохрипел он, хватаясь за грудь, словно ощутил физическую боль. – Вы можете показать мне смерть Паллас Рил его глазами…

– О да! – согласился Кольберг, и в голосе его слышались мерзкие нотки похоти, словно у торговца детским порно, распаляющего потенциального покупателя. – Не хочешь ли посмотреть?

Перспектива ошеломила его; впервые в жизни перед Тан’элКотом возникла реальная угроза сей же час лишиться дара речи.

– Я… э-э-э… Рабочий…

Он твердил себе, что должен быть выше подобной мерзости; повторял, что делает это не из мести – не ради того, чтобы навредить сгубившим его врагам, не для того, чтобы потешить низменные стремления, которые Ма’элКот отринул вместе с именем Ханто Серпа, – но ради того, чтобы спасти мир.

И все же…

С таким же успехом Кольберг мог руками разорвать его грудную клетку и достать сердце. Сила, тянувшая его к ближайшему экрану, не позволяла даже помыслить о сопротивлении.

Тан’элКот обнаружил, что едва не продавил экран, жадно вглядываясь в его глубины.

– Рабочий, – прохрипел он, – это Приключение я не пропущу ни за что на свете.

Глава девятая

Есть в мире череда сказаний, и начинается она в стародавние времена, когда боги людей порешили, чтобы смертные чада их в жизни своей короткой ведали лишь печаль, и потери, и несчастья. Судьбы же, исполненные чистой радости, удовольствия и непрерывных побед, боги оставили себе.

И вот случилось так, что один из смертных прожил едва ли не весь отведенный ему срок, не познав горечи поражения. Печали ведал он и потери испытывал не раз, но злосчастия, которые иной назвал бы поражением, были для него не более чем препятствием, и позорнейшее бегство казалось ему лишь временным отступлением. Его можно было убить, но победить – никогда. Ибо сей смертный мог испытать поражение, лишь сдавшись; а не сдавался он никогда.

Вот так и вышло, что царь людских богов взялся научить этого смертного смыслу поражения.

Царь богов отнял у смертного его ремесло – отнял дар, которым тот славился и который любил, – но не сдался смертный.

Царь богов отнял у смертного все нажитое – отнял дом, и богатство, и уважение народа, – и все же не сдался смертный.

Царь богов отнял у смертного семью, всех его любимых до последнего – и опять не сдался упрямый смертный.

И в последнем из сказаний царь богов отнимает у смертного уважение к себе, чтобы научить его беспомощности, которая приходит по следам поражения.

А в конце – и этот конец ждет всех, кто осмелится соперничать с богами, – упрямый смертный сдается и умирает.

1

Осенний дождь, сквозь который мы мчимся, оставляет на окне косые темные полосы и почти прозрачные – там, где вода смыла налипшую сажу. Рельсы поворачивают к очередному полустанку, и я прижимаюсь лицом к холодному стеклу, пытаясь сквозь клубы смоляного дыма, вьющиеся за паровозом, разглядеть седловину.

Высоко-высоко над нами пробивают тронутые оранжевым свечением ночные облака горы-близнецы, Клык и Резец – а как еще прикажете называть самые высокие пики Зубов Богов? – но разлом между ними, перевал, именуемый Криловой седловиной, прячется в клубах дыма и каменной пыли. Вагон покачивается на стыках рельсов, и кресло качается вместе с ним, убаюкивая мерным перестуком, словно ребенка, и все же я хочу увидеть седловину.

Я бывал здесь. Дважды. Один раз в роли Кейна – много-много лет назад, когда пробирался осиновыми лесами от Джелед-Каарна в Терновое ущелье по пути в Семь Колодцев, далекую столицу Липке… И еще раз – пять лет тому назад, когда мы еще думали, что когда-нибудь я смогу ходить, в паланкине совсем не таком удобном, как тот, что подарил мне мой лучший друг. В тот раз я был с Шанной, и она повела меня на гору Резец, чтобы показать на западном склоне над перевалом крошечный родничок, промоину не шире умывальника, где бурлила веками сочившаяся сквозь камень талая вода – истинный исток Большого Чамбайджена.

Но когда я думаю об идущей рядом со мною Шанне, мне становится слишком больно, и я соскальзываю в поток воспоминаний не столь мучительных.

Перед моим мысленным взором седловина встает ясно, как в жизни: прекрасная настолько, что захватывает дух. Широкий гребень, поросший осиновым леском, и по обе стороны его – крутые стены скал, увенчанные снежными коронами. Тем утром Шанна стояла рядом со мной и держала за руку, покуда мы смотрели, как восходит солнце над далекими степями Липке. Сначала лучи светила озарили снеговые пики над нами, и те вспыхнули серебряным пламенем. Скалистые склоны их заиграли золотом, и охрой, и глубоким багрянцем, словно угли, чтобы внизу, над покрывшим перевал осинником, погаснуть тусклой умброй.

Я закрываю рот ладонью через платок и долго, мучительно кашляю. На лице у меня, как и у четверых носильщиков паланкина, повязан платок, чтобы не глотать угольный дым и сажу доменных печей. Наверное, я повредил легкие во время вчерашнего пожара. Надеюсь. Потому что я, пожалуй, соглашусь скорей обжечь бронхи, чем выяснить, что причина моих мук – воздух на Криловой седловине.

Все меняется. Черт, я могу понять, почему она сошла с ума.

Поезд карабкается вверх. Восточный склон перевала вдоль дороги превратился в открытую рану. Осинник выгрызли открытые карьеры. Над каждым долом висит густая мгла из каменной пыли и дыма. Сквозь черный туман я вижу смутные силуэты изрыгающих огонь и дым механизмов, грызущих, точащих, вывозящих камни. Ничего уродливей я не видывал в своей жизни. От зрелища этого сводит желудок, и в горле кисло першит не только от сернистых испарений.

– Господи! – бормочу я. – Они устроили здесь карманный Мордор.

Теплая ладонь стискивает мое плечо.

– Прекрасно, не правда ли? – шепчет в ухо мой лучший друг. – Великолепно.

И звук этого голоса открывает мне каким-то образом глаза на жаркий багрянец пламени, рвущегося из трубы парового экскаватора, пламени чище и ярче солнца – и прекрасней, удивительней, потому что сотворили его людские руки. Алые отсветы его на стальных зубьях ковша – не случайность природы, они созданы намеренно и старательно, как художник наносит на холст мазки краски. Насколько видит глаз, мужчины и женщины трудятся бок о бок – даже сейчас, в глубокой ночи, – плечом к плечу встречая мертвящее упрямство камня и земли, чтобы поставить на этой безликой горе, случайно возникшем комке бесформенной грязи, печать Человека. В его глазах это – триумф.

– Великолепно… пожалуй, – медленно произношу я, с улыбкой оборачиваясь к своему лучшему другу. У него всегда это прекрасно выходит – одним словом, одним касанием изменить мой взгляд на мир. Поэтому-то он мой лучший друг.

Лучший друг, какой у меня был.

– Да, Райте, – говорю я, – просто мне в голову не приходило так на это взглянуть.

Райте берет меня за руку. В уголках его льдистых глаз вспыхивает улыбка, и я понимаю – все будет хорошо.

2

Поезд с фырканьем останавливается у платформы лагеря Палатин. Райте вытаскивает из-под алой сутаны здоровенный заводной хронометр и открывает внушительно лязгнувшую крышку.

– Одиннадцать ноль девять, – провозглашает он с тем снобистским самодовольством, которое только и можно наблюдать у юнцов, заполучивших самые точные в городе часы. – Опоздали на шесть минут, но времени у нас еще довольно.

Он захлопывает крышку, но убирать часы с глаз ему явно не хочется – до такой степени, что я из жалости интересуюсь, откуда у него эдакая редкость.

– Подарок, – отвечает он с мрачноватой улыбкой. – От вице-короля. Он помешан на пунктуальности.

– Гаррет. – Имя оставляет во рту дурной привкус. С трудом сдерживаюсь, чтобы не плюнуть. Райте, как всегда проницательный, подмечает и это.

– Мне казалось, что вы с ним друзья, Кейн. Он говорит, что хорошо тебя знает.

– Друзья? Ну, наверное, такие друзья бывают, – признаюсь я. – Такие друзья, которых хочется по шею запихнуть в яму, полную дерьма, а потом бросать в лицо навоз с лопаты, чтобы поглядеть, как они будут вертеться.

Пара носильщиков хихикает, один смеется в голос и тут же закрывает рот ладонью, сообразив, что Райте не понял. Глаза юноши мрачнеют, губы сжимаются в мучительной гримасе, слегка похожей на улыбку: точь-в-точь мальчишка без чувства юмора, не вполне уверенный, над кем в этот раз смеются – над ним или, в виде исключения, вместе с ним.

– А что, если он отодвинется? – предполагает он, пытаясь мне подыграть.

– Возьму лопату побольше, – отвечаю я с улыбкой.

До парня наконец доходит, что смеяться можно, и он послушно смеется. Бедолаге так хочется, чтобы его любили, у кого-то другого это желание выглядело бы жалко и позорно, но Райте такой славный малыш, что ему я могу простить что угодно.

– Вице-король на нашей стороне, Кейн, – серьезно напоминает он. – Это он решил вернуть тебя, чтобы спасти эльфов от Паллас…

– Не напоминай, – отвечаю я. В животе что-то мерзко скребется. – Я справлюсь… но только если не буду думать об этом слишком много.

Губы Райте растягиваются так, словно он запихнул в рот карандаш горизонтально, бледные глаза вспыхивают.

– Ты все еще любишь ее. После всего, что она сделала, и всего, что еще сотворит, если мы не остановим ее.

Во рту скрипит пепел.

– Не так легко перестать любить, малыш. Я сделаю то, что должен. Но радоваться этому не стану.

Он кивает:

– Пойдем навестим вице-короля. Ритуал начнется в полночь, и он хочет видеть тебя там.

– Это мне тоже не понравится.

Пальцы мои впиваются в онемевшие бедра. Нажатие чувствуется с трудом. Неумолимые законы физики Надземного мира отключили мой шунт, и ноги я ощущаю едва-едва, но почему-то легкий щипок вызывает резкую неожиданную боль, и, отпустив ногу, я вижу на кожаной штанине темные влажные пятна, а ладонь мою покрывает какая-то липкая дрянь. Я поднимаю ладонь к лицу и щурюсь в попытке разглядеть мерзкие сопли при свете ламп.

– Что за хрень?

Я почти уверен, что не обмочился, – частичная регенерация нервных волокон сохранила контроль за сфинктерами, если только долбаный шунт не пытается им помочь, – а сопли пахнут лекарствами. Похоже, мазь с антибиотиками. Я протягиваю Райте измаранную ладонь.

– Что такое? Кто мне изгваздал этим ноги? Разыграть меня вздумали, пока я спал?

Теперь боль начинает просачиваться в сознание: ноют руки, и спина, и бок до самой поясницы – боль сильная, жгучая, как после глубоких ожогов, когда мерещится, будто тебя до сих пор поджаривают изнутри. А вместе с болью накатывает дикарский, бестолковый ужас… словно кто-то решил забросать меня раскаленными камнями в то время, как в глотку лезет скользкий, холодный удав, чтобы клубком свернуться под ложечкой.

Я отираю руки, пытаясь содрать с них мерзкую слизь и не вытошнить несколько ярдов чертова удава…

И Райте снова спасает меня прикосновением и добрым словом:

– Нет, Кейн, все в порядке. Ты просто обжегся немного, вот и все. Ничего серьезного. Покуда ты спасал М… Тан’элКота, помнишь? Но ожоги уже обработаны и совсем не болят. Вспомнил?

– А… да, теперь вспоминаю.

Я стискиваю виски обеими ладонями. Боль утихает так же быстро, как возникла.

Должно быть, нервное.

– Странно… никак не могу все в голове по полочкам разложить, – медленно, хрипло бормочу я. С трудом удается шевелить губами. – Не вспомню, правда был тот пожар или это всего лишь сон. То кажется, что все было взаправду, а сейчас даже не скажу…

– Взаправду, – уверяет Райте. – Все записано.

Голос его звучит странно, знобко, будто дрожит от похоти, и в то же время довольно – как будто он готов кончить от какой-то мерзости. Я хмурюсь. Он не замечает.

Прищелкивает пальцами, и четверо носильщиков – широкоплечие послушники из Посольства в Терновом ущелье – взваливают на плечи мой паланкин. Райте сам распахивает двустворчатые двери вагона, откидывает складную лесенку, и мы вшестером направляемся в Палатин.

Даже сейчас, ближе к полуночи, город шумит. Два года назад здесь был именно лагерь, горстка палаток и пара здоровенных ангаров из рифленой жести, – центральный перевалочный пункт для продукции многочисленных рудников, расползшихся по восточному склону перевала. Теперь он превратился в натуральный, зуб даю, городок Дикого Запада: два отеля, двойной ряд салунов и бардаков на главной улице, амбары и конюшни; даже вокзал вырос втрое – железнодорожные ветки пересекают холмы на много миль от города. Напротив вокзала здоровенный плакат на фанерной будке провозглашает ее редакцией печатного органа компании «Надземный мир» – «Палатинского трибуна».

Представляю себе завтрашние заголовки: «КЕЙН УБИВАЕТ БЕЗУМНУЮ БОГИНЮ», «ВЕРНУВШИЙСЯ ГЕРОЙ ПОМОГАЕТ АРТАНЦАМ СПАСТИ МИР».

Становится совсем дурно.

Над улицами шипят газовые фонари, выкрашивают лица горняков, шлюх, горожан одинаковой трупной, зеленоватой бледностью. Носильщики волокут меня по главной улице – широкой полосе, покрытой черной грязью пополам с навозом; уже на полпути к отелю дым и гарь печей и домен густо присыпают мою кожу жирной черно-бурой пылью. В воздухе пахнет серой.

Райте проводит нас внутрь, мимо стойки, прямо как из старого фильма, через тесный маленький салун, где одинокий бармен читает свежий выпуск «Трибуна», настоящую старомодную газету, напечатанную чернилами на выбеленных опилках, даже не подняв на нас взгляда. За следующей дверью – отдельная комната, где вокруг массивного обеденного стола, рассчитанного не меньше чем на шестерых, расставлены грубо сработанные, но на вид удобные диваны.

На дальнем конце стола восседает, раскинув перед собою веер бумаг, Винсон Гаррет. Когда мои носильщики протискивают паланкин в дверь, он поднимает глаза и приветственно кивает Райте.

– Превосходно, – бормочет он про себя, потом смотрит на меня. – Спасибо, что пришел, Хари. Как тебе известно, без твоей помощи мы не сможем, полагаю, избавить этот мир от твоей супруги. Отсюда мы, если ты не против, отправимся прямо на ритуал.

Я снова потираю виски – мир вокруг опять расплывается, как в кошмаре, когда не понимаешь, что творится вокруг, но точно уверен, что в происходящем есть определенный смысл.

– Как-то странно себя чувствую здесь, – говорю я. – Не знаю почему.

– Разумеется, – с сочувствием замечает Гаррет. – Думаю, здесь можно сделать обрыв и возобновить запись незадолго до ритуала.

– Что? Обрыв? Запись?.. О чем ты болтаешь?

Гаррет кивает Райте, и тот приказывает носильщикам посадить меня в конце стола и подождать за дверью.

– А дверь закройте, – коротко добавляет он. – То, что будет сказано в этой комнате, вам знать необязательно.

Четверо монахов касаются кончиками пальцев лба в знак повиновения и гуськом выходят из комнаты. Закрыв дверь.

Губы Гаррета превращаются в горизонтальную черту, и он поднимается на ноги со зловещим изяществом выпи.

– Полагаю, наручники будут к месту, – замечает он, огибая стол.

Голова его склонена к плечу, словно Администратор одним глазом высматривает рыбу на мелководье.

Райте вытаскивает откуда-то пару белых пластиковых наручников.

– Кейн, не шевелись.

Двигаясь так медленно и уверенно, что мне и в голову не приходит отмахнуться, он пристегивает мое левое запястье к подлокотнику кресла и затягивает ленту.

– Ну, Райте, это уж слишком, – хмурюсь я. – Дружба дружбой, но связывать себя я даже жене не позволяю…

Я пытаюсь шутить, но скользкая змея уже пытается заползти обратно в глотку. Башка ее давит на легкие, мне не хватает воздуха. Я посмеялся бы, но боюсь трусливо заблеять – тогда я пойму, насколько на самом деле испуган, а к таким потрясениям я определенно не готов.

Райте затягивает вторую ленту вокруг моего правого запястья вместе с подлокотником. Гаррет берет со стола стопку белых картонок, переворачивает верхнюю и читает.

– Ладно, – кивает он своим мыслям. Смотрит на меня. – Думаю, мы готовы.

Ловлю себя на том, что машинально проверяю наручники на прочность.

– Какого хрена тут творится?

Гаррет взвешивает в руке колоду карточек.

– Мне даны весьма конкретные инструкции, Хари. Я намерен выполнить их со всей возможной точностью, как это у меня в обычае. Признаюсь, что смысла в большинстве их я не вижу, но это, пожалуй, и необязательно. Основное требование – ты должен вполне ясно осознать свое положение.

– Тогда тебе долго придется объясняться.

Он демонстрирует полный набор белых, слишком крупных для его тощей физиономии зубов.

– Ваше превосходительство!

Райте открывает мешочек, которого я при нем прежде не видел, и вытягивает оттуда рулон блестящей сетки. Когда он разматывает ее, я понимаю, что сетка серебряная – в точности как та, которой я накрыл Ма’элКота на стадионе Победы столько лет назад.

– Ты знаешь, что это такое, Кейн? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Наручники при этом врезаются в запястья. Больше не буду.

Улыбка Райте похожа на лезвие.

– Ты знаешь, что я с ней намерен делать?

– Меня это должно интересовать?

Приходит очередь Райте пожимать плечами. Дышит он неровно и вообще похож на девственника, впервые увидавшего женскую грудь.

Словно матадор свой плащ, он набрасывает сетку мне на голову.

Сеть обрушивается на меня, как ведро ледяной воды, так быстро и сильно, что я не успеваю ощутить, какова она на ощупь – холодная или горячая, и судорожно хватаю ртом воздух. Я замираю, бормоча что-то нечленораздельное, и комната вспыхивает белым, словно кто-то сунул мне в череп магниевую вспышку, а потом эта сволочь такими же вспышками поджигает напалм, которым обмазаны мои ноги и спина, и я весь горю, кожа трескается, причиняя невыносимую боль, чувствую запах жареного мяса и ледяное прикосновение спирта к обугленной коже…