Читать книгу "Клинок Тишалла"

Отвернувшись, он поднялся на ноги.

– Знаешь, – проговорил он отстраненно, глядя из-под парусинового клапана в звездное небо, – при других обстоятельствах я бы не удивился, если бы мы стали друзьями.

– Малыш, мы уже друзья, – горько усмехнулся Хари. – Хочешь сказать, что не заметил?

Кейнова Погибель глянул на него сквозь бледное застывшее пламя лампады, и перед глазами его промелькнуло все, что они вместе пережили за последние пять дней.

– Не заметил, – признался он, хмурясь, и кивнул. – Но ты, пожалуй, прав.

– Еще бы не прав! Хотя это не помешает мне убить тебя, если выдастся случай.

– Мм, без сомнения, – согласился Кейнова Погибель, – равно как не помешает мне выдать тебя имперским властям на расправу.

– М-да. Завтра утром, верно?

Кейнова Погибель кивнул, удивившись накатившей неожиданно тоске:

– Да. Завтра.

– Похоже, тебя эта перспектива не больно радует.

– Не радует вовсе, – признался он. – Но я готов. Ты часть моей прошлой жизни, Хари. Я готов двинуться дальше.

– Ну ладно. А двинуться на боковую ты готов?

Только глянув на небо и на последние капли масла в лампаде, он понял, насколько поздний уже час.

– Пожалуй.

– Тогда заткнись и валяй спать.

Кейнова Погибель усмехнулся почти по-дружески:

– Доброй ночи, Хари.

– Пошел на хрен!

5

Ранним утром, когда с первыми лучами рассвета тяжеловесная баржа выплыла на стремнину Большого Чамбайджена, Кейнова Погибель принес Хари миску густой чечевичной каши с солониной, поставил рядом с койкой и отстегнул калеке одну руку, чтобы тот сам мог орудовать здоровенной деревянной ложкой. Хари вяло пожевал чуть-чуть, потом оттолкнул миску.

– Лучше ешь, – посоветовал Кейнова Погибель. – В Донжоне так не кормят.

– Ну и хрен с ним! Как насчет утки?

Кейнова Погибель пододвинул утку к калеке, терпеливо подождал, пока тот оправится, потом вынес посудину на палубу и вылил содержимое в реку. Когда он вернулся, Хари так и не принялся за еду. Он неотрывно и невыразительно пялился на парусину над головой.

– Что у нас сегодня в программе? – спросил он, не оборачиваясь. – Опять за руку возьмешься?

– Нет, – ответил Кейнова Погибель, неторопливо устраиваясь в позе воина, удобно поджав под себя ноги. Локтями он оперся о колени и обхватил левой ладонью правый кулак: поза для медитации Тихий круг.

– Это наша последняя беседа, Хари. Примерно через два часа я передам тебя Рыцарям двора, которые ждут на причале в Анхане, и больше я тебя не увижу – мм, нет, я хотел сказать не заговорю с тобой, потому что на казни твоей я намерен присутствовать.

– Ха. Только не надо распускать нюни, а то я покраснею.

Кейнова Погибель спокойно глянул на свою жертву:

– На сегодня у меня к тебе только один вопрос. Я даже не буду настаивать, чтобы ты ответил.

Хари неуверенно глянул на него; смена привычного распорядка пробудила в нем звериную опаску.

– Ну ладно.

– Оно того стоило?

Хари оскалился:

– Что – оно и чего стоило? Это из серии дурацких вопросов «если бы я мог прожить жизнь заново»?

– Не совсем. Твоя жизнь меня не трогает, Хари. Я о том влиянии, что твои действия оказали на мою жизнь. Я хочу знать: спасение Паллас Рил на стадионе Победы семь лет назад – стоило ли это всего, что ты выстрадал с тех пор?

– Еще бы! – ответил тот без промедления и колебаний. – Если бы пришлось переиграть, я бы все повторил на бис.

– Да ну! Правда? После всего, что ты мне поведал? Разбив себе карьеру, потеряв ноги, отца, дом, дочь… жизнь. Ты уверен?

– Я… то есть… – Голос Хари прервался, он отвернулся к стене.

– Вы даже не были счастливы вместе, – промолвил Кейнова Погибель. – Ты сам мне сказал. Итак, единственное, чего ты добился, – это отложил ее гибель на семь лет. Если бы ты знал тогда, до какой степени бесповоротно сгубит тебя этот единственный шаг, ты поступил бы так же?

Хари прикрыл глаза свободной рукой и не ответил.

– Можешь не отвечать. Просто подумай над моим вопросом.

– Фейт, – пробормотал Хари.

– Ах да, ваша дочь, – подхватил Кейнова Погибель. – Такую ли большую услугу оказали вы ей, произведя на свет? Порою ночами ты бормочешь во сне – знаешь об этом? А знаешь, что именно? «Прости, Фейт».

И вот тут в том, кто был некогда Кейном, что-то замерцало и погасло окончательно: та искра, что отбрасывала его в мир живых зловещей тенью. В первый раз за эти дни он показался своему мучителю старым, и усталым, и безнадежно увечным.

Кейнова Погибель долго взирал на него, наслаждаясь этим угасанием, а потом поднялся на ноги, собираясь выйти, но Хари вновь обернулся к нему, и лицо его было сурово, как горы по зиме.

– Тебе я мог бы задать тот же самый вопрос.

6

Кейнова Погибель замер и оглянулся через плечо:

– О чем ты?

– Ты никогда не думал, чего будет стоить тебе мое поражение?

– Хари, Хари, – укоризненно молвил Кейнова Погибель. – Разве мы не миновали тот порог, за которым я мог бы принять всерьез твои угрозы?

– Это не угроза, малыш. Ладно, предположим, я отнял у тебя родителей. Ты отнял у меня жену и придешь на мои похороны. Хрен с ним. – Он пожал одним плечом. – Сквитались. Мне-то плевать на самом деле: я уже покойник. А вот как ты будешь жить с тем, что натворил?

– А что я натворил? – Кейнова Погибель фыркнул. – Я спас мир от Врага Господня.

– Малыш, малыш, – в голосе Хари эхом отозвались укоризненные нотки. – Ни хрена ты не спас. Когда вы с Гарретом исхитрились убить Шанну, вы стерли с лица земли империю Анханан. И Монастыри, и Липке, и Кор, и Пакули. Примерно через год на континенте не останется живой души.

– Это нелепо.

– Как же! Как ты думаешь, безмозглая твоя башка, что тут делала Паллас?

По хребту Кейновой Погибели пробежали призрачные мурашки, оскальзываясь горячими лапками, – словно пальцем провели по неошкуренной доске.

– Ты говоришь о болезни вице-короля Гаррета, которой он заразил недочеловеков.

– Ты знал?

Хари взирал на своего мучителя с ошеломленным, диким недоумением. «Ну, – мелькнуло у того в голове, – наконец-то я произвел на него впечатление». Жаль, что насладиться этим не выходит. Он подавил искус ответить высокомерно: «Мне многое ведомо», словно чародей из сказки, и выдавил только:

– Да.

Под ложечкой у него засосало.

– Черт, малыш… – Недоверчиво щурясь, Хари помотал головой. – Блин, я-то думал, что я крутой. Так все, выходит, началось с Гаррета?

Кейнова Погибель качнул головой:

– Все началось с тебя. И Крила.

– Что тебе сказал Гаррет?

– Сказал… что чума зовется врищин… вриччин…

– ВРИЧ-инфекция, – подсказал Хари. – Верно. А про нее старина Винс тебе что наболтал?

Воздух в палатке словно загустел – как вода, как вязкая подлива, так что Кейнова Погибель едва мог втянуть его в легкие.

– Достаточно, – сдавленно промолвил он.

– И ты все равно пошел на это.

– Не понимаю.

– Гаррет был мертв. Я в твоих руках. Почему должна была умереть Паллас?

Кейнова Погибель усмехнулся холодно и жестоко:

– Резоны – для черни.

Хари смотрел на него спокойно и неотрывно, так что Кейновой Погибели пришлось отвести взгляд.

– Я мог бы ответить: потому что решил, что она могла спасти тебя. Мог бы ответить: потому что я заключил договор от имени Монастырей и его следовало выполнить. Но это была бы неправда. Правда проще и куда сложней: ее убили, потому что ты любил ее и я хотел, чтобы ты стал свидетелем ее смерти.

Хари кивнул, хмурясь, словно мог понять и уважить такое желание, но затем, прищурившись, снова поднял глаза:

– А тебе не было интересно, почему Гаррет желал ее смерти?

– Он сказал… сказал, что она защитила бы эльфов от чумы.

– Не только эльфов.

Призрачные мурашки грозили оттоптать всю спину.

– Вице-король заверил меня, что люди находятся в безопасности…

– Люди. Ага. – Губы Хари превратились в пародию на кейнову волчью ухмылку. – Ты только не забудь, что для Гаррета «люди» значило «артанцы».

Под ложечкой у Кейновой Погибели скапливалась тошнота.

– Вот такой вопрос: Гаррет ведь сделал тебе прививку? Должно быть, вакцину получила бо́льшая часть жителей Трансдеи: это когда берут такую черную штуковину, прижимают к плечу, жмут на курок, и она делает «пфсст!» – знакомо?

– Да… да, я получил прививку. И работники Посольства, и большинство горняков и железнодорожников…

– Тогда ты у нас счастливчик, малыш. Главный приз: место в первом ряду на светопреставление.

– Он сказал… говорил, это лишь предосторожность…

– И только потому, что эта дрянь пришла из другого мира – моего мира – и Гаррет замылил тебе глаза всякими техническими штучками, ты решил, будто он знает, о чем говорит.

– Я… – Кейнова Погибель зажмурился. – Да.

– С вами, интеллигентами хреновыми, всегда проблема, – с жестокой насмешкой заключил Хари. – Вам кажется, что если кто-то говорит с вами на одном жаргоне, то он уж точно не дурак. А Гаррет был дурак, и ты дурак, что ему поверил.

Кейнова Погибель не нашел что ответить.

– Чума уже в Анхане, – промолвил Хари. – Вот почему Паллас явилась сюда. Люди болеют. Хумансы. Умирают. Убивают друг друга. Запираются, чтобы исчахнуть от лихорадки, потому что лишились рассудка, им мерещится, будто все их преследуют. Шанна – Паллас была единственной надеждой жителей этой земли… какое там – всего мира. Ты убил ее. Поздравляю. Теперь смотри, как умрут остальные.

Кейнова Погибель протянул руку к стенке шатра, на ощупь уцепился за складки парусины, чтобы удержаться на ногах.

– Смотреть… – пробормотал он.

– А как же! Для того и придумана та черная штуковинка. Ты-то не заболеешь. У тебя иммунитет, как у меня. Подфартило, да?

– Ты лжешь, – прошептал Кейнова Погибель. Ему понравилось, как это звучит. – Ты лжешь, – повторил он уже тверже. – Выдумываешь на ходу.

Разумеется, этот человек лжет – разве не он был некогда Кейном? День за днем Кейнова Погибель терзал его, и наконец калека исхитрился отомстить своему мучителю, произведя на свет гнусную, нелепую ложь.

– Ага, само собой. Выдумываю, – отозвался Хари с той же нерадостной хищной ухмылкой. – Ты же у нас великий мозгочей – вот и загляни мне в голову, говенная твоя башка!

– Не стоит, – твердо ответил Кейнова Погибель. – Это очевидная ложь: с какой стати царица Актири хоть пальцем шевельнет, чтобы помочь жителям Анханана?

– Может, потому, что она не была царицей Актири? Может, потому, что Церковь зря поливала ее имя грязью все эти годы? Может, потому, что она любила всякую живую тварь, даже таких узколобых беспомощных хероплетов, как ты?

Хари окинул его долгим, пронзительным взором с головы до пят и обратно, словно взвешивая по раздельности каждую сторону его натуры, зримую и нет.

– Когда ты пошел в монахи, – промолвил он затем, – ты принес клятву. Ты клялся отныне и вовек до последнего вздоха поддерживать и хранить Будущее Человечества. Вот как ты исполнил клятву. Ты убил их. Всех. Ради того чтобы покончить со мной, ты уничтожил гребаную человеческую расу.

Кейнова Погибель обеими руками ухватился за парусиновые стенки. Взбунтовавшийся желудок плескал в горло горькой желчью.

– Ты тоже приносил клятву! – отчаянно настаивал он. – И посмотри, сколько жизней ты отнял, сколько страданий причинил!..

– Ну знаешь, ты сам сказал, – ответил Хари, пожав плечами, – я же Враг Господень.

7

Внизу, на пристани, военный оркестр, маршируя на месте, грянул «Короля королей», и первые звуки имперского гимна привели Кейнову Погибель в чувство. Когда за первым куплетом последовал припев, оркестранты развернулись, точно шестеренки некоего механизма, походным строем, и солнце высекало золотые искры из начищенной меди в такт торжественным аккордам гимна. Повозку окружили дворцовые Рыцари, бесстрастные, как куклы, под стальными шлемами с золотой филигранью; алые лезвия алебард покачивались в такт, как маятники пятидесяти идеально настроенных метрономов. Экзотерики, которые принесли калеку на носилках, взяли упряжных коней за удила и двинулись прочь, уводя процессию за собой.

Тот, кто прежде был Кейном, обвис на цепях, которыми был привязан к раме, слегка покачиваясь вместе с дрогами и повесив голову, словно потерял сознание. Оркестр от «Короля королей» плавно перешел к «Правосудию Господню».

Кейнова Погибель выпрямился; медленно и задумчиво выдернул занозу, глубоко вошедшую в ладонь, и недоуменно уставился на выступившую из ранки каплю крови. Как мог он потерпеть поражение столь легко?

Он больше не сомневался в том, что Хари поведал ему правду. То, что случилось в Городе чужаков, было лишь предвестником катастрофы. Город был болен, заражен безумием – он чувствовал это. Безумие носилось в воздухе. Закрыв глаза, он мог видеть его: капельки пота на бледных лицах, ошпаренные лихорадкой глаза, взгляды исподтишка, и дрожащие руки, что вострят нож, и клочья пены на сухих, растрескавшихся губах. Для этого ему не требовалось даже пользоваться чародейским взором. Он знал и так. Знал, потому что солгать было бы слишком просто. Слишком дешево.

А за долгие годы учебы он накрепко усвоил, что победы Кейну не давались дешево; в конце концов, за них приходилось платить столько, что сам Господь не мог этого себе позволить.

Он попытался пересчитать про себя дни и ночи их совместного пути от Зубов Богов, и его охватил священный трепет, берущая за душу жуть. Хари знал все с самого начала. Одной фразой тот, кто прежде был Кейном, пробил сердце своей Погибели и сжег его тело, оставив лишь ядовитый прах. Все это время он нес свою месть через муки и ждал – ждал момента, чтобы нанести смертельный удар.

Судьба предала Кейнову Погибель, сделав погубителем, превзошедшим самого Кейна. Никогда, понял он с горькой уверенностью, нельзя верить судьбе.

Он понятия не имел, что ему делать дальше. Лишенный судьбоносной цели, он затерялся в темных гулких просторах. Выбрать путь он мог, лишь повинуясь капризу, ибо любая дорога содержала в себе не больше смысла, дарила не больше надежды, чем оцепенение, не имеющее, в свою очередь, смысла и не дающее надежд.

Перепрыгнув через поручни, он, будто кот, приземлился на палубе баржи. Одна потребность снедала его, как жажда воздуха снедает утопающего. Утолить ее могло лишь одно – то, что хранилось в убогом шатре, служившем каютой Хари.

Он скользнул внутрь. Все его пожитки уместились в трех узлах: один – сундук с одеждой, второй – футляр с мечом святого Берна, привезенный с гор на хранение в Посольстве в Анхане, и третий – устройство размером с саквояж, с двумя рукоятками, покрытыми золотой фольгой, и посеребренным зеркалом посередине. За эти-то рукоятки и уцепился сейчас Кейнова Погибель и в это зеркало устремил взор льдистых глаз.

«Последний, – твердил он себе, как пьяница клянется, поднимая к свету очередную рюмку виски, чтобы полюбоваться игрой янтарных лучей. – Самый последний раз».

И застонал глухо, словно в порыве страсти, вторгаясь в душу того, кто прежде был Кейном.

8

Должно быть, это рев толпы выводит меня из бездны забытья. Всюду люди: вокруг меня – пялятся, орут, глумятся, тычут пальцами. Где-то рядом играет оркестр… а, вот они где – маршируют перед дрогами, наяривая охренительную лабуду, словно реквием от Макса Регера[4]4
  Макс Регер, немецкий композитор, пианист и дирижер конца XIX – начала XX века, предвестник неоклассицизма.


[Закрыть] в переложении для военно-духового оркестра.

Цепи – меня опутали цепями, будто я в самом деле могу убежать; руки прикованы к поясу, словно у висельника, и вдобавок прицеплены к колоде передо мною двухфутовой цепью – звенья толще моего пальца, – и такие же цепи оплетают мои плечи, притягивая к раме из гнилых досок, чтобы всякой сволочи было получше видно.

Зеваки высовываются из окон, машут руками, бросают в меня всякой дрянью – комок чего-то мокрого попадает в плечо и разбрызгивается по груди, и тошнотворная вонь выдергивает из похороненной памяти слово: тумбрель. Так называли повозки вроде той, на которой я еду в этом кошмарном параде, – тумбрель. По-французски «говновозка». Меня приковали к телеге золотаря.

Хороший день для гулянья. Солнце в здешних краях всегда кажется больше, желтее, жарче, ватные комья облаков – чище и плотнее, небо такое глубокое и синее, что хочется плакать. Жарко для этого времени года, почти как в Лос-Анджелесе; по осени Анхана больше напоминает Лондон.

Туман и дождь, вот о чем я мечтал бы, – чтобы загнать зевак под крыши, чтобы довершить сходство со старой Англией. Вот о чем я мечтал бы, если бы мог. Вместо этого я получаю Голливуд в натуре.

Вообще-то, есть в этом своя скотская логика.

Вспоминается из старых фильмов, что в тумбреле полагается стоять прямо. Вот опять я ни хрена не могу правильно сделать. «Сказка о двух городах»… «Скарамуш»… «Алый первоцвет» с Лесли Говардом… Шанна его особенно любила…

Шанна…

О господи…

Тяжесть грозит переломить мне остатки хребта, и свет дня меркнет, когда я скольжу обратно, в бездну.

Там ждет меня жаркая, ласковая тьма; после Трансдеи я обитал там бо́льшую часть времени, стоило дубленому засранцу Райте оставить меня в покое. В бездне мне составляют компанию лишь сладостные фантазии: как голову мне пробивает пуля из автомата, одного из тех, что прячут сейчас под сутанами монахи, делая вид, что это плохо скрытые мечи. Я могу в подробностях представить, как это случится, в замедленной съемке – двести кадров в секунду: как пуля раздвигает мягкие ткани скальпа, пробивает кость и начинает кувыркаться, расплескивая мозги, оставляя за собою кильватерную волну забвения, прежде чем вышибить с другой стороны кусок черепа размером с мой кулак.

Я могу мечтать об этом и быть счастлив.

Выстрел в голову – лишь одно из моих мечтаний. Иной раз я могу потешить себя ударом короткого клинка в сердце, когда тьма поднимается к мозгу по сонной артерии, словно кровь клубится в морской воде. В другой раз фонтан крови самый настоящий – она истекает из располосованных запястий… запястий, хрена с два – я в свои годы напластал достаточно мяса, чтобы справиться получше, если только выдастся случай. Всего-то и нужно что дюйм острого лезвия, чтобы вскрыть бедренную артерию: в Эдем забвения такая рана отправит меня едва ли не быстрей, чем удар в сердце. Легко и просто. И примериваться не надо: ноги все равно ничего не чувствуют. Больно не будет.

Я не нуждаюсь в боли. Я не собираюсь наказывать себя. Достанет и забвения.

Все остальное – прелюдия.

Я был бы рад отдохнуть прямо здесь, отплыть в полузабытье, оставив уродскую реальность за порогом, да только толпа не позволяет. Она снова и снова твердит мое имя, будто мелочно-мерзкую дразнилку, напоминая, насколько всё же мерзкие в большинстве своем твари – люди. Когда мне было лет десять, я попытался грохнуть парня, который вот так же меня изводил, разница лишь в том, что он знал мое имя.

А эти придурки все зовут меня Кейном.

Я бы наплевал на это, но они настойчиво требуют внимания – кусками плодов, яйцами, комками навоза и порой камнями. Иногда кому-то приходит в голову швырнуть в меня горсть гальки, и часть камушков липнет к растекшимся желткам, и персиковой мякоти, и вязкому навозу, и забивается под воротник, и стекает на грудь, и по спине, и по ребрам, и царапает открытые ожоги. Процессия проходит слишком близко от домов, и мальчишки с нависающих балконов соревнуются, кто смачнее харкнет мне на голову.

Очень трудно забыться во тьме, когда в тебя постоянно швыряют дерьмом, и лабает сучий оркестр, и солнце сверкает на пестрых лентах, и начищенных трубах, и на лезвиях надраенных до зеркального блеска алых алебард. И что хуже всего – настоящая, фундаментальная, неотъемлемая гнусность, от которой я ненавижу и презираю себя сильней, чем возможно представить в глубочайших мазохистских фантазиях, – я не могу перестать играть.

Я продолжаю: все наблюдаю, комментирую, описываю свои переживания. Даже в глубинах бездны, скатываясь во тьму забвения, которой единственно жажду, я продолжаю разъяснять себе, что именно чувствую.

Самому себе.

Семь лет тому назад, когда я последний раз был в Анхане и лежал, умирая, на сыром песке стадиона Победы, мне казалось, что я понимаю. Что знаю истинного своего врага: своих зрителей.

Но я все еще играю…

Теперь, когда я сам – единственная моя публика.

Господи, господи боже, что я за мерзкая, мерзкая тварь!

Потому что ради этого все случилось. Вот ради этого самого. Того, что происходит сейчас. Ради этого шествия.

Ради него погибла Шанна. Ради него сгинула Фейт. Ради него убили отца, и ради него пропало все, о чем я мечтал в жизни.

Вот он я.

Центр внимания. Пуп земли.

Наяривает оркестр, сияет солнце, радуется народ, и нет ада страшней.

Все ради того, чтобы я мог стать звездой.

9

Содрогаясь и всхлипывая, Кейнова Погибель оторвался от Кейнова зерцала, утирая ладонью пот. «Надо бы зашвырнуть клятую штуковину в омут», – подумал он. Усилием воли он подавил дрожь, заставил себя дышать ровнее, и все же колени его чуть не подкосились, когда он сделал шаг.

Вместо того чтобы отправить Кейново зерцало в реку, где тому было самое место, Погибель, к собственному изумлению, неохотно расстался с серебряным ноблем, чтобы служивший на барже шестовым огр отнес зерцало – и сундучок с посольскими одеждами – в Посольство.

Ножны с Косалем Кейнова Погибель решил отнести сам. Узкая длинная коробка из легких упругих дощечек, сколоченная медными гвоздями и обтянутая кожей, была в полтора раза длиннее его руки.

Он баюкал футляр, словно младенца, и хмурился над ним.

В этой коробке покоилась святейшая из святынь имперской Церкви, утерянная на семь лет: могучий клинок, которым святой Берн сразил не только Князя Хаоса, но теперь также и царицу Актири. Кейнова Погибель находил любопытным свое отношение к ней: хотя ему было доподлинно известно, что Кейн – всего лишь человек, что Берн в жизни был насильником и убийцей, а последний его подвиг и вовсе совершило одержимое демоном чучело, а сам Ма’элКот был в землях Актири не более чем политическим заключенным, близость Косаля все же внушала ему священный трепет.

Он узнал истину, лежащую в основе веры, которую он исповедовал много лет, но вера никуда не исчезла. Неким образом он мог одновременно воспринимать Кейна как простого человека – и как Врага Господня, и не видеть в этом противоречия. В футляре лежал простой зачарованный меч и одновременно легендарный символ божественной мощи – оттого, что господь его был человеком, он не становится в меньшей степени богом.

Действительно, любопытно.

Как символ меч святого Берна был слишком величествен для Кейновой Погибели. Он собирался – по сей момент – положить его в кладовой склеп Посольства и позволить Совету Братьев решить дальнейшую судьбу клинка. Но он не мог просто взвалить футляр на плечо и сойти на берег. Он пронес меч от самых гор, сохранил в безопасности, даже не открывал коробку…

И не мог заставить себя отдать святыню, даже не глянув на нее в последний раз.

Но не мог и заставить себя открыть футляр сейчас и здесь, в этом грубом сооружении из досок и парусины, где в любой миг его могут прервать, обнаружить, уставиться тупыми, непонимающими зенками. «Ничего постыдного в этом нет, – убеждал он себя. – Ничего постыдного; просто очень личное».

Сунув футляр под мышку, он вышел на залитую косыми солнечными лучами палубу. Вокруг занимались своими нехитрыми делами шестовые и матросы, бросая порой нелюбопытные взгляды на пассажира. Один матрос угрюмо подковылял поближе:

– Уходите? Шатер не нужен?

– А? Нет, шатер мне не нужен, – рассеянно ответил Кейнова Погибель и отошел.

Но и вынести футляр с баржи он не мог себя заставить. Конечно, проще всего было бы скрыться в городе, снять комнату на каком-нибудь постоялом дворе, комнату с прочным засовом… проще, но не легче. Далеко не легче. Где-то под сердцем таился первобытный ужас перед тем, что он собрался сделать, как будто меч обрел над ним власть сродни власти Кейнова зерцала. Здесь, на барже, он еще мог ей противиться.

Крепко зажав футляр под мышкой, он сплел из пальцев особенно сложный узелок, трижды глубоко вдохнул и выпал из поля зрения всех членов команды. Если чей-то взгляд и падал на него, то о существовании пассажира забывал в следующий миг; если кто и вспоминал о нем, то думал, что он сошел с баржи, когда процессия двинулась в путь. Забравшись на корму, он на четвереньках заполз в узкую щель между неровно расставленными ящиками груза, плывущего в теранскую дельту, туда, где Большой Чамбайджен впадает в море.

Опустившись на колени, он примостил футляр на палубе перед собою и, почтительно зажмурившись, на ощупь расстегнул застежки, потом открыл крышку. Закрыв лицо ладонями, он заставил себя перевести дыхание, потом медленно открыл глаза, отнял руки от лица и взглянул на покоившийся на синем бархатном ложе нагой клинок. Тени ящиков были пронизаны лучами пробивающегося сквозь доски солнечного света; один луч падал прямо на Косаль, обливая его по всей длине живым золотом.

У эфеса ширина длинного клинка достигала ладони. По серой стали текли серебряные руны, замаранные теперь бурыми пятнами, кровью царицы Актири, – Кейнова Погибель не осмелился стереть их, чтобы не потревожить загадочные чары, воплощенные в строки рун, и по той же причине не стал возвращать клинок в ножны.

Косаль.

Меч святого Берна.

Рукоять на ширину с полторы ладони была обмотана потемневшей от пота кожей; головка – простой стальной шишак. Руки его дрожали, двигались над клинком, словно нервные мотыльки. Осмелится ли он взяться за меч в этот единственный раз?

Сможет ли устоять?

Пальцы его коснулись эфеса нежно, будто губ любимой. Кейнова Погибель погладил холодную сталь, стиснул рукоять, и, когда пальцы его сомкнулись на истертой коже, клинок пробудился к жизни. Жаркий гул меча томной слабостью разливался по жилам. Кейнова Погибель выдернул меч из его ложа и поднял перед собой острием к небу.

Клинок, пронзивший тело Кейна.

Стискивая пропитанную потом святого Берна кожу, юноша чувствовал, как это было: как звенящая сталь рассекала кожу, твердые мускулы брюшного пресса, пронзала извивы кишок и, жужжа, утыкалась в позвонки.

Задыхаясь и дрожа, он потянулся мыслью к стали, в ее вибрациях пытаясь отыскать память о крови и кости Кейна. Он пронизал клинок своей чародейской силой…

И что-то рванулось из глубины меча ему навстречу, стиснуло мертвой хваткой, заморозив глаза, сердце, члены. Вопль рванулся было из глотки, но вышел только судорожный всхлип. Его выгнуло дугой, глаза закатились, и сознание обрушилось в темную бездну.

С глухим ударом, точно вырезанная из сырого дерева кукла, тело Кейновой Погибели рухнуло на палубу.