Читать книгу "Клинок Тишалла"

Глава тринадцатая

Драконица происходила из рода людского, но сути это не меняло.

О натуре драконьего рода написано много. По большей части – вранье. Драконы, если рассматривать их как вид, не являются злобными тварями, убивающими без разбора; неверно воспринимать их как больших крылатых ящериц, дрыхнущих над горами сокровищ. Они не являются также воплощениями природных сил или вместилищами сверхъестественной мудрости.

По большей части драконы – редкие индивидуалисты, и то, что является неотъемлемой частью характера одного из них, может вовсе не относиться к другому.

Есть, однако, некоторые утверждения, верные в применении ко всему роду драконов. Они, как правило, жадны, мстительны, ревнивы и с непревзойденной яростью обороняют свои земли и владения. Гнев их пробуждается медленно, но обозленный дракон может быть очень опасен, а в особенности драконица, защищающая свою молодь. В этом драконы очень похожи на людей.

Вот поэтому драконица могла быть человеком – это не меняло сути.

Эта драконица прожила жизнь по обычаям своего рода: терпеливо надзирала за своими владениями, на протяжении многих лет неторопливо и постепенно приумножая их, заботилась о своих стадах и пополняла сокровищницу после налетов на потерявших осторожность соседей.

Общества она не искала; события в мире мало тревожили ее, и едва ли драконица попала бы в наш рассказ, если бы в одном налете – совершенном из мстительной злобы на владения самого ненавистного из ее врагов – она не захватила дитя реки.

К дочери реки протянул свою длань бог пепла и праха.

Вот так драконица вошла в эту историю.

1

Эвери Шанкс утерла кровь с рассеченной нижней губы и, глядя на внучку, задумалась о фундаментальной непредсказуемости бытия.

Занятие это было для нее непривычным, и она находила его равно неприятным и затруднительным. Она всегда считала себя человеком действия, а не размышления: тем, кто делает, кто решает. Оператором. Глаголом.

Но теперь реальность набросилась на нее исподтишка и сбила с ног; прижатый к земле, стиснутый неодолимой силой глагол превращался в существительное. Эта сила походя разрушала созданный Эвери образ безжалостной решительности, дозволяя свободу решений лишь в узко заданной области, ограниченной несокрушимыми крепостными стенами сердца. Она, всю свою жизнь пользовавшаяся лишь повелительными предложениями, вынуждена была против своей воли признать утверждение в условной модальности.

Возможно, она любит этого ребенка.

Немногие из лично знакомых с Эвери Шанкс поверили бы, что она вообще способна на подобное чувство. Она сама первая стала бы это отрицать. Для нее любовь была не столько чувством, сколько давлением: физической потребностью, стискивавшей сердце, легкие, все тело, мучающей нещадно. Злоупотребляя снотворными и алкоголем, в галлюцинаторном бреду она представляла эту любовь стоящей за плечом тварью, запустившей свои щупальца в грудную клетку жертвы прямо сквозь кожу. Жуткая хватка твари заставляла ее метаться то в одну сторону, то в другую, принуждая к дурацким решениям и нелепым действиям – порой лишь ради того, чтобы причинять бессмысленные, зверские страдания. Такой виделась любовь Эвери Шанкс.

Карла она любила.

Семь лет жестокого самоотречения отняли у чудовища, пытавшего Эвери со дня смерти Карла, силу, ослабили его власть до такой степени, что тварь могла лишь подергивать время от времени за душу. Но сейчас при взгляде на внучку в груди у Эвери Шанкс копился страх. Чудовище возвращалось.

Только теперь оно носило маску девочки, которую Эвери впервые увидала неделю назад.

– Фейт, – строго проговорила она, хотя рука ее с робкой нежностью потянулась к льняным волосам – совсем как у Карла в этом возрасте. – Фейт, лежи смирно. Лежи, как велит гран-маман.

И в ответ девочка постепенно успокаивалась, напряжение покидало ее тело с дрожью, словно подали слабину на стальной канат подвесного моста. Уже два дня она едва открывала рот, и глаза ее оставались прозрачны, как летнее небо.

Стены, потолок и пол этой комнаты были покрыты мягким, упругим, однородно-белым пластиком. Через «ПетроКэл», фирму, перешедшую во владение Шанксов через брачный контракт Эвери с отцом ее детей, покойным Карлтоном Норвудом, СинТек заполучил контракт на оснащение тюремных камер Социальной полиции, так что заново обставить эту комнату в бостонском доме Эвери удалось быстро и относительно недорого. Одну стену занимал экран шире раскинутых ручонок Фейт, но сейчас настройка его была намеренно сбита, и по нему ползли дрожащие электронные хлопья, и в скрытых динамиках шуршал океан белого шума.

С утра воскресенья эта комната оставалась единственным местом, где Фейт могла открыть глаза без крика.

Техник благодарно кивнул Эвери и поднял стальной венец, ощетинившийся изнутри тончайшими, едва видимыми нитями нейронных щупов.

– Отлично, Бизнесмен. Попробуем снова?

Эвери вздохнула:

– Да. Но это в последний раз. – Она погладила девочку по плечу и крепко сжала ее запястья. – Фейт, лежи смирно. Больно не будет, я тебе обещаю.

С воскресенья на ребенке опробовали десятки нейрологических тестов – сняли все показатели, какие можно было снять под наркозом. И не нашли ни единого отклонения. Профессионал Либерман, штатный врач Эвери, самодовольно заключил: «Хроническая идиопатическая кататония». Когда Эвери залезла в толковый словарь и обнаружила, что на общепонятный язык это переводится как «лежит, молчит, а отчего – хрен знает», она тут же уволила придурка.

Следующий врач, которого вызвали к Фейт, тоже не нашел органических повреждений и предположил, что у ребенка нервное расстройство неизвестной причины. Эвери в ответ прорычала сквозь стиснутые зубы, что ей не нужен нейрохирург с окладом сто марок в час, чтобы сообразить: если у ребенка периоды кататонии сменяются судорогами, значит нервы у него уж точно не в порядке.

В конце концов Эвери с отчаяния решила подсоединить к мозгу девочки решетку нейрозондов, действующих как не вживленный вариант мыслепередатчика. Ей казалось, что если бы она только могла увидеть то, что видит Фейт, ощутить то, что чувствует она, то сумела бы и понять, что именно причиняет малышке такие страдания.

И боялась, что уже знает ответ. Нейрозонд был ее последней, отчаянной попыткой убедить себя в ошибке.

Несмотря на введенный мощный транквилизатор, наладка зонда довела Фейт до судорожного припадка. Первоначально настройку пытались осуществить под наркозом, но, когда девочка приходила в себя, судороги возобновлялись с удвоенной силой. Все попытки удержать ее любыми средствами, кроме прикосновения Эвери, оказывали тот же результат.

Так что последнюю попытку они проведут, успокаивая ребенка лишь касанием и голосом Эвери Шанкс, – та держала девочку за руки и нашептывала ей на ухо слова на неведомом языке, с трудом слетавшие с сухих губ:

– Тсс, Фейт… никто тебя не тронет… гран-маман с тобой, все будет хорошо…

Если не сработает, придется все же обратиться за помощью к Тан’элКоту.

Ежик серебряных волос пошел волнами, когда Эвери нахмурилась, скривив тонкие, жесткие губы. Она уже дала себе слово, что прежде этого опробует все прочие варианты. Слишком часто она переживала Приключение «Из любви к Паллас Рил»; слишком хорошо знала, что Тан’элКоту нельзя доверять.

Ни на грош.

Техник в очередной раз попытался опустить венец на макушку девочки, и Эвери покрепче ухватила Фейт за руки. Последний судорожный приступ оказался настолько силен, что девочка начала размахивать и левой рукой, прежде остававшейся неподвижной, как и ноги, с момента первого приступа. Это неожиданное движение обернулось для Эвери рассаженной до крови нижней губой.

Вернувшись в Бостон в субботу после обеда, остаток дня Эвери посвятила делам домашним: интернат, гувернантка, судебный ордер, дающий ей права владения тряпками, игрушками и прочим имуществом, которым Фейт пользовалась в доме Майклсона, и поток коммивояжеров, слетевшихся в особняк Шанксов с грузом платьев и вещей, подобающих юной Бизнес-леди, едва поступившей в школу. С Фейт она провела в тот день, пожалуй, больше времени, нежели было необходимо; Эвери обнаружила, что общество девочки доставляет ей неожиданное удовольствие. Послушание, не переходящее в покорность, ясный и спокойный взгляд, бестрепетная вера в каждое слово Эвери, сочетающаяся с уверенностью в себе и бесстрашной отвагой, – до последней мелочи, думала Эвери с тоской, это был именно такой ребенок, о котором всегда мечтала она.

Вместо того судьба подарила ей троих озлобленных слабаков – сыновей, терзавших друг друга и мать мелочной подлостью, лизоблюдством, попытками вырвать расположение к себе. Даже Карл, ее драгоценный золотой мальчик, самый юный и талантливый из ее сыновей, и тот не заслуживал гордого имени Шанксов. Без сомнения, он подошел к этому идеалу несколько ближе своих братьев: нарушив ясно выраженную волю матери и поступив в Консерваторию Студии, чтобы стать Актером, он тем самым – единственный из сыновей Эвери – проявил характер.

Но здесь она могла винить лишь себя: мужа следовало выбирать получше. Компания ее супруга – «ПетроКэл» – скрывала свою финансовую слабость до тех пор, пока брачная церемония не подвела ее под эгиду империи Шанксов. Если бы она знала, в каком состоянии находится фирма, то никогда не вышла бы замуж за Карлтона. Стойкость марки отражает стойкость духа.

Но, глядя на Фейт, она спрашивала себя: не слишком ли много она требовала от Карла? Возможно, стальной характер настоящих Шанксов передается через поколение. Возможно, мир ждал другого потомка семьи – этой златовласой девочки.

То была вопиюще романтическая фантазия, этакие розовые сопли, за какие любой из ее сыновей отделался бы в лучшем случае суровой выволочкой, но в ней не было ничего невероятного, и сама вероятность опьяняла лучше вина. Невзирая на прошедший в мрачных тонах разговор с Тан’элКотом, на один субботний вечер Эвери Шанкс оказалась пугающе близка к блаженству.

Но утром в субботу…

Хари… Хари, мне больно, помоги мне… Хари, Хари, пожалуйста…

И невинная романтическая мечта, в которую Эвери Шанкс имела глупость на миг поверить, выжгла ее сердце дотла в единый миг. А под тлеющими углями, в черной золе, таилось знание: эту новую рану будущему Шанксов тоже каким-то образом нанес Майклсон.

Остаток дня девочка провела в наркотическом забытьи; стоило ей прийти в себя, как вновь начинались крики и метания. Профессионал Либерман предположил, что судороги порождаются внезапными стимулами: любым шумом, или движением, или прикосновением. Оставленная в темной тихой комнате, девочка вела себя почти спокойно, но этого Эвери не могла допустить. В детстве она сама терпела подобное заключение: отец ее имел обыкновение за всяческие проступки запирать детей в чулан. Эвери полагала себя добросердечной матерью и в воспитании собственного потомства заменила чулан ремнем.

Вечером того же дня, готовясь отойти ко сну, Эвери обнаружила, что не перестает думать о девочке. Мысли ее неотступно тревожил образ всхлипывающей во тьме Фейт. Ни два коктейля, ни двойная доза теравила, ни даже длительный сеанс атлетического секса с Лекси, ее нынешним жиголо, пока Эвери выжидала, когда теравил начнет химически разминать сведенные судорогой нервы, не смогли заглушить воображаемые тихонькие всхлипы.

Даже если девчонка на самом деле плакала, у Эвери не было никаких причин беспокоиться, и она не раз напоминала себе об этом на протяжении долгого мучительного дня. Хотя девочка и приходилась Карлу дочерью, полезней она была как оружие против Майклсона. Рассудок ее, скорее всего, необратимо поврежден воспитанием в извращенном подобии пристойного семейного очага. Если под наркозом дитя покинет мир до срока, большой беды не случится.

Она отказывалась привязываться к ребенку. Давным-давно она усвоила, что жертвование своими чувствами – это лишь часть платы за принадлежность к высокой касте. Но эхо детских всхлипов во тьме не давало ей уснуть.

В конце концов, вздохнув и мысленно отметив для себя: перейти на другой сорт снотворных, она выпуталась из мускулистых объятий Лекси, завязала пояс на халате из натурального шелка ручной вышивки и спустилась по лестнице, чтобы позаимствовать очки ночного видения с поста охраны на первом этаже. Выключив свет в коридоре, она приоткрыла дверь в затемненную комнату Фейт и обнаружила, что девочка мирно дремлет. Как и медсестра: подняв очки на лоб, та обмякла в кресле. Пахло мочой.

Девочка описалась в постели.

В три шага одолев всю комнату, Эвери изо всех сил отвесила спящей медсестре звонкую оплеуху, едва не вывихнув той челюсть. За оплеухой последовала пулеметная очередь рубленых, четких эпитетов, широкими мазками обрисовавших портрет медсестры как специалиста и человека и завершившихся душеспасительным советом молиться коленопреклоненно, чтобы к утру у нее осталась хоть какая-нибудь работа.

И разумеется, вся эта непристойная суета разбудила девочку, та вновь начала визжать, а уж когда ошалевшая медсестра приказала лампам загореться и попыталась извлечь Фейт из вороха мокрых простыней, девочка завыла, отбиваясь и царапаясь, словно перепуганная кошка, и, вырвавшись все-таки из рук медсестры, метнулась в другой конец комнаты…

Где крепко вцепилась в ноги Эвери Шанкс и больше не отпускала.

Эвери так изумилась, что смогла лишь схватиться в свою очередь за плечо внучки, стараясь не упасть. Зажмурившись, зарывшись носом в бедро Эвери, девочка уже не верещала, а только всхлипывала тихонько, и тоненькие жилки на ручонках и ножках слегка расслабились. Впервые с того ужасного утра девочка заговорила.

– Прости, гран-маман, – прошептала она чуть слышно. – Прости…

– Тсс, Фейт, тсс, – неловко и сбивчиво пробормотала Эвери онемевшими непослушными губами, – возможно, не следовало мешать выпивку со снотворным. Нежданные, непривычные рыдания едва не вырвались из груди. – Все хорошо, девочка, все в порядке…

– Только тут так пусто…

Слезы девочки просачивались сквозь шелковый халат Эвери, словно теплые поцелуи касались сухой от возраста кожи. Халат, конечно, испорчен безнадежно, но Эвери не могла заставить себя оттолкнуть девчонку – только стояла, и обнимала Фейт, и кусала губу, чтобы болью отогнать непрошеные слезы.

К тому времени, когда простыни были сменены, а Фейт вымыта и переодета в чистое, стало ясно, что малышка успокаивается только в присутствии Эвери. На протяжении нескольких следующих дней, пока Эвери кормила Фейт, и купала, и меняла ей одноразовые подгузники, словно младенцу, девочка подчас начинала бормотать невнятно, открывая смутные, неясные намеки на образ той бредовой реальности, куда отступил ее рассудок, а порой даже роняла улыбку – более редкостную и более ценную в этом доме, нежели алмаз.

Постоянный этот уход был для Эвери тягчайшим бременем, он полностью нарушил управление делами СинТек, поскольку работать она могла теперь лишь урывками, по Сети, и бесил ее несказанно. Однако на девочке она никогда не срывала зла: Фейт нуждалась в ней, зависела от нее, как никто прежде. Сыновей Эвери сдавала на воспитание гувернанткам и воспитателям в интернатах, но Фейт так просто отшвырнуть от себя не удавалось. Никто больше не в силах был ей помочь.

Занятие это было утомительное, изматывающее как физически, так и душевно. Оно даже стоило ей приятнейшей сексуальной гимнастики в обществе Лекси: прошлым вечером, когда Эвери рухнула в постель, исходя вонью антисептического мыла, которым обмывала Фейт после очередного приступа недержания, тот отпустил какую-то мальчишескую реплику в адрес потерявшей интерес к любовным играм Эвери.

– Все твоя девчонка, – капризно заметил он. – Это низшее существо превратило тебя в старуху.

Она посмотрела на свои руки, потом на потолок, наконец перевела взгляд на покрытую искусственным загаром, хирургически мужественную физиономию любовника.

– Лекси, ты меня утомил, – проговорила она. – Иди домой.

Лицо его приобрело то чопорное, суровое выражение, которым Лекси привык выражать недовольство.

– Хорошо, – промолвил он. – Я буду в своей комнате.

– Пока не соберешь чемоданы. – Она прикрыла глаза ладонью, чтобы не пялиться на его великолепное тело. – Ты уволен. Неустойку переведут на твой счет.

– Ты не мо…

– Могу.

Он остановился в дверях, явно позируя, и Эвери не удержалась – бросила-таки прощальный взгляд. Великолепное действительно животное.

– Ты будешь скучать, – предупредил он. – Ты еще вспомнишь все, чем мы занимались вдвоем, и пожалеешь.

Эвери вздохнула:

– Я никогда ни о чем не жалею. Собирай чемоданы.

– Но ты меня любишь…

– Если я проснусь и застану тебя в доме – пристрелю.

Вот и все на этом: так у нее останется больше времени для Фейт.

У нее хватало интеллектуальной честности, чтобы признаться себе: ни для одного из сыновей она не выкладывалась так; но усилия свои она оправдывала, убеждая себя, что все это временно, что радикальная смена обстановки подействовала на Фейт потрясающим образом, что или врачи найдут лекарство, или состояние это пройдет само собою через пару дней.

Она зря тревожилась.

Когда техник примостил стальной венец на макушке Фейт и девочка вновь начала биться, постанывая сдавленно и гортанно, свет в комнате странным образом переменился. Голые белые стены обрели легкий персиковый оттенок: чуть больше золотого тепла, будто в комнату заглянуло солнце. Вовсе не похоже на леденящий душу голубоватый свет флуоресцентных ламп.

Белый шум прибоя из динамиков выжидающе стих. Эвери едва не дернулась, но заставила себя обернуться к экрану без спешки: ей отчего-то вновь стало десять лет от роду, и отец занес над ней гневную длань.

– Бизнесмен Шанкс. Как приятно вас видеть.

Голос был механически равнодушен, словно у древнего вокодера. На экране отобразилось иссохшее лицо, похожее на обтянутый желтоватым пергаментом череп. На острых скулах кожа собралась складками; губы раздвинулись, как разрез в куске сырой печенки, обнажив буроватые зубы.

Эвери повернулась к экрану лицом.

– Кто вы такой, черт побери? – грозно спросила она. – Где добыли этот номер?

– На столе за вашей спиной, надо полагать, Фейт? Превосходно.

Эвери шагнула к клавиатуре настенного экрана и с силой нажала «отмена».

Череп улыбнулся ей с экрана.

Она нажала клавишу еще раз, и еще, потом треснула по ней кулаком. Стоны девочки становились все громче, все настойчивей.

– Где вы добыли номер?! – прорычала Эвери.

Как вообще можно было его узнать? Экран был подключен меньше суток назад – Эвери сама не знала кода доступа к нему! Как мог этот человек отменить команду «отмена»? Она стиснула кулак, будто хотела врезать по самому экрану.

– Я оскорблен тем, что вы меня не узнаете, Бизнесмен. Оскорблен и разочарован. Я Артуро Кольберг.

Кулак Эвери бессильно разжался. Челюсть отвисла.

– Как?..

– Спасибо, что приглядели за Фейт вместо нас. Но ей пора.

– Пора?.. Вы не можете…

– Напротив, – отрезал Кольберг, и по экрану вновь посыпался электронный снег.

Стоны девочки перешли в рыдания. Техник стоял у нее в изголовье, сжимая в руках бесполезную тиару. Скрипя зубами, Эвери сверлила взглядом пустой экран.

Осторожный стук в дверь, и робкий голос старшего дворецкого:

– Бизнесмен?..

– Пошли вон!

– Бизнесмен, к вам Социальная полиция. Говорят, приехали за молодой госпожой.

Эвери понурила голову.

Фейт завизжала.

2

Ирония ситуации не прошла мимо Эвери Шанкс незамеченной: социальные полицейские явились с ордером суда, передающим Фейт на их попечение. Ей оставалось стоять, беспомощно глотая слезы, и смотреть, как соцполы затаскивают Фейт в броневик.

За несколько последовавших дней она не раз помянула про себя Майклсона с неожиданной завистью. Тот, по крайней мере, бесновался, боролся, угрожал. Из любви к этой девочке он бросил к ногам противника перчатку своей жизни.

А Эвери не сделала ничего. Стояла на взлетной площадке и терпела, как полагается Бизнесмену.

Во сне и наяву преследовал ее один и тот же образ: распятая на носилках Фейт, под наркозом, в смирительной рубашке. Ей следовало бы давно потерять сознание, но она все же дергалась под стеганым покрывалом, прижимавшим ее к носилкам, медленно, судорожно и стонала протяжно и глухо. Даже сквозь многослойный полог наркотиков, туманивший ее разум, Фейт понимала, что ее увозят из дома.

«Как вы не видите, что делаете с ней? – кричало сердце Эвери Шанкс снова и снова, но слова не могли прорвать замкнувшего ей рот горького молчания. – Как вы не видите, что я нужна ей?!»

Словно блевотина, из-под сердца вздымалась тошнотворная убежденность, что в обществе, где может случиться подобное, что-то изначально неисправимо прогнило. Была одна старая-старая поговорка – Эвери услышала ее так давно, что и вспомнить не могла где, – но только теперь она поняла, как близки к истине эти слова.

«Либерал, – гласила старая поговорка, – это свежеарестованный консерватор».

Первый день прошел, а известий все не было. Юридический отдел СинТек ничем не мог ей помочь; Доннер Мортон, глава клана праздножителей, с которым были связаны Шанксы, обещал разобраться, но даже он мог выяснить только одно – где именно держат Фейт.

Эвери даже в общих чертах не понимала, что именно творится вокруг, но убеждена была, что все сходится к Тан’элКоту. Он позвонил ей, подарив Фейт. Он был в Кунсткамере в ночь пожара, и Паллас Рил погибла – в точности как он предсказывал.

Она знала, где сейчас Фейт.

Прошел второй день, и третий. Эвери забросила обязанности исполнительного директора СинТек, она срывала зло на подчиненных, огрызалась на слуг, отказывалась принимать звонки от отца и оставшихся сыновей, отказывалась даже одеваться к обеду, требуя подавать еду в ее комнаты. Она терзала «Бизнес-трибун», надоедала агенту своего Патрона-праздножителя, засыпала исками гражданский суд и рассылала свою печальную историю по новостным сайтам в надежде, что у нее возьмет интервью какой-нибудь влиятельный репортер. За этот недолгий срок она превратилась в помеху для Конгресса праздножителей, позор касты Бизнесменов и унизительный груз на шее химической империи Шанксов.

Три дня спустя она лично отправилась в Сан-Франциско, решив не мытьем, так катаньем пробиться в Кунсткамеру и самое малое – лично встретиться с проклятым предателем, но обнаружила, что улицы вокруг Студии перегорожены баррикадами и патрулируются совместно охранниками Студии и Социальной полицией; даже воздушное пространство над этим районом было закрыто для гражданских полетов.

Без колебаний Эвери вернулась к своему крестовому походу.

Она знала, что творит, но чудовище за плечом глубоко запустило склизкие когти в ее душу; она не в силах была сопротивляться и себя подгоняла еще более сурово, чем всех остальных. Так что когда в конце концов ее задержала Социальная полиция, это принесло облегчение всем.

Включая Эвери Шанкс.

Она никогда прежде не сталкивалась с полицейскими и не знала, чего ожидать: исков, быть может, обвинений, реальных или вымышленных, или задержания без суда, допросов, может быть, даже пыток, – жуткие слухи о подобных вещах Эвери всегда отметала как недостойные высоких каст глупости: но когда сидишь в кузове броневика и руки у тебя стянуты за спиной пластиковыми наручниками, слухи становятся куда убедительней и куда страшней.

Пока не было ни обвинений, ни ордера – официально ее даже не арестовали. Прибывшие за ней офицеры позволили Эвери собрать чемодан в дорогу, прежде чем увести. Ее мучили ужасные фантазии о том, что она просто исчезнет, растворится без следа в недрах системы правосудия.

Но в самых диких своих фантазиях не предвидела она, что ее доставят прямо в Кунсткамеру Студии.

3

Социальные полицейские торопливо, но без грубости проволокли ее через всю Кунсткамеру. Лампы при их приближении зажигались и гасли за спиной. Прошли через фонтан непривычных форм, ароматов, красок – оранжерею: билась в сетях лиловая лиана-давилка, свистели пронзительно певучие деревья, покачивая розовыми и изумрудными ветвями, болотные маки рассеивали на пути пришельцев сонную пыльцу. В стороне остался зверинец – рычание, и вой, и болтовня мартышек. Наконец Эвери Шанкс втолкнули в просторную прямоугольную комнату. Мебели не было, а единственным источником света было окно в противоположном ее конце. На его фоне явственно виднелся силуэт великана. Сгорбившись и заложив руки за спину, он глядел на что-то сквозь широкое зеркальное окно. «Я так и знала», – мелькнуло в голове у Эвери. Судя по росту, это мог быть только Тан’элКот.

– Не могу даже представить, чего вы надеетесь этим добиться, – бросила она ему в затылок.

Призрачное отражение в стекле повернуло голову.

– Бизнесмен Шанкс, – басовито прошептал великан – словно заработала вдалеке самолетная турбина. – Спасибо, что явились.

– Не надо зря тратить любезности, Профессионал…

– Любезность никогда не бывает излишней. Отпустите ее, господа, прошу, и оставьте нас. Нам с Бизнесменом Шанкс необходимо посоветоваться наедине.

– Посоветоваться?! – изумленно начала Эвери. – Да это нелепость! Что вы сделали с Фейт?!

– Господа, будьте любезны.

– Не уверен, что это хорошая идея, – прогудел один из соцполов, – оставлять вас наедине.

– И чего конкретно вы опасаетесь? – Голос Тан’элКота звучал до предела рассудительно, хотя хрипловато и сдавленно, словно у него болело горло. – Единственный выход из этих комнат – дверь, через которую вы вошли. Или вы полагаете, что мы с Бизнесменом Шанкс в ваше отсутствие измыслим некий нечестивый комплот?

– Боюсь, – прозвучал бесстрастный ответ, – что ему это не понравится.

– Вот идите к нему и спросите. – Тан’элКот обернулся к вошедшим. В очертаниях его тела было что-то пугающе неправильное, комковатое. – А покуда будьте любезны уважить мое желание. Их вам, сколь мне ведомо, приказано исполнять, покуда они не противоречат вашему… – Эвери показалось, что бывший Император подбирал следующее слово с особенным тщанием, – долгу.

Один из полицейских снял с пояса кусачки и перерезал ленту наручников. Эвери встряхнула кистями, разгоняя кровь, потом оправила рукава и, сложив руки на груди, застыла в выжидающей позе. Четверо соцполов будто бы посовещались между собою неслышно, потом разом повернулись кругом и вышли, затворив за собою дверь.

– Зачем вы приволокли меня сюда? – рявкнула Эвери, стоило им исчезнуть.

– Не я привез вас, Бизнесмен, а Социальная полиция. Она, как вы могли обратить внимание, действует не по моей указке. Подойдите сюда, к окну. Нам надо поговорить.

– Мне нечего вам сказать.

– Не будьте дурой. Вы уже сказали слишком много. Подойдите.

Эвери неохотно шагнула к нему. Тан’элКот возвышался над ней, точно чудом избежавший вымирания дикий зверь. Подходить вплотную Эвери опасалась; она понятия не имела, что он может натворить, но была совершенно уверена, что остановить его не сможет. В тот миг, когда соцполы затянули ленту наручников на ее запястьях, она выпала из знакомой реальности. Здесь ее богатство, власть, положение не значили ничего; важней было, что она стройна, хрупка, немолода уже и стоит рядом со здоровым и, похоже, хищным зверем.

И все же она оставалась Эвери Шанкс. Общество могло подвести ее, но гордость – никогда.

Подойдя к окну, она намеренно остановилась в пределах досягаемости великанской длани и так же упрямо отказывалась поднять на него глаза, всматриваясь в комнату за стеклом…

…где среди белых стен покоилась на стальном ложе маленькая златовласая девочка.

– Фейт! – Задохнувшись, Эвери попыталась продавить стекло ладонями. – Господи, Фейт! – Вставшее перед глазами видение: Фейт бьется в конвульсиях, разбивая темя и спину в кровь о голые стальные прутья этого пыточного инструмента, – едва не парализовало ее. Она едва могла говорить. – Что ты с ней сделал?! ЧТО?!

– Я пытался защитить ее, как мог, – мрачно отозвался великан.

– Защитить? – Эвери глаз не могла отвести от ужасов стерильной комнатушки. – Это так ты ее защищаешь?

– Лучше не могу, – ответил Тан’элКот. – Посмотрите на меня, Бизнесмен.

Отмахнувшись, она продолжала глядеть сквозь стекло, цепляясь за самое главное: Фейт дышала, продолжала дышать.

– Вытащи ее оттуда немедля!

Могучая рука опустилась ей на плечо, развернув легко, словно ребенка, с такой силой, что о сопротивлении не возникало и мысли.

– Смотрите, – повторил он, и его хриплый шепот обернулся ржавым лязгом. – Мое положение написано на лице.

Эвери глядела на него разинув рот. Семидесятилетние, подобающие Бизнесмену сдержанность и приличие слетели с нее вмиг.

Ей помнилось, что когда-то он был красив.

Лицо его походило на смятый и подгнивший гамбургер; вздутые лиловые, зеленые, гнилостно-желтые наросты сливались и перетекали друг в друга. Одна бровь была сбрита, и вертикальный разрез на ней стянут черными стежками, веко под ней зажмурено и раздуто, как рот, в который засунули теннисный мячик. Такой же шов полз по лбу на выбритый череп; повисла опухшая щека, и два шва тянулись по ней от уголка рта, один криво вверх, второй так же криво вниз, рисуя на лице одновременно улыбку и гримасу.

Придерживая левой рукой плечо, правую он протянул Эвери, демонстрируя повязку на месте отсутствующего мизинца.

– Если бы вы знали, – промолвил он, – что я перенес, чтобы защитить это дитя.

– Защитить от чего? – спросила Эвери таким же сиплым голосом. – Тан’элКот, немедля объясните мне, что происходит!

– Вы знаете, где мы? Это зверинец при Кунсткамере, Бизнесмен. Ветеринарная клиника. Если быть точным – операционный зал. Если вы не сможете или не захотите помочь мне выручить Фейт, именно здесь тварь, которая держит нас в плену, изнасилует ее, убьет и расчленит тело. – Лицо Тан’элКота свела мучительная гримаса. – А куски, надо полагать, сожрет.

– Ты же не думаешь, что я… Да это невозможно! Ты же не всерьез!..

– Нет? – Тан’элКот снова протянул ей изувеченную кисть.

Эвери уставилась на нее, не в силах выговорить ни слова, и машинально прикрыла рот рукой.

– Что… что за тварь? Кто за этим стоит? Это все имеет отношение к Кольбергу?

– Лучше вам не знать. Вы и так видели слишком много. Порой незнание – благо, Бизнесмен. В данном случае некоторая доля незнания может спасти вам жизнь.

– Значит, не скажешь.

– Вы мне все равно не поверите.

Медленно и чопорно – вот теперь годы давали о себе знать – Эвери выпрямилась, отняв руку от лица. Она глянула в единственный здоровый глаз бывшего Императора, и губы ее сами собой привычно поджались.

– И почему? – спросила она ровным тоном. – С какой стати я должна помогать тебе?

– Я не прошу помочь мне. Я прошу помочь Фейт.

– С чего я должна верить тебе? Признаюсь, твои… увечья… потрясли меня, но откуда мне знать, где ты их заработал? Может, попал в автомобильную аварию. Или тебя избили в подворотне.