Текст книги "Клинок Тишалла"

Глава двадцать пятая

В день пророчества исполненного и преображенного равнина Мегиддо стала мощеным переулком, а Фимбулвинтер – пожаром, и собрались воедино отголоски и призраки истины: Ахурамазда и Ахриман, Сатана и Яхве Эль Саваоф, Тор и Йоргмандр, Князь Хаоса и возвышенный Ма’элКот.

Пришел час битвы между темным аггелом и богом праха и пепла. Пришла пора разорваться небесам и расколоться земле, чтобы прах их смели ветра бездны. В каком же обличье соединятся осколки мира, если суждено им сойтись вновь, – о том по-разному говорилось в каждом пророчестве, легенде или сказании.

Все они ошибались.

1

Он нисходит по облакам с гряды грозовых туч, надвигающихся с востока прямо в лицо ветру, который овевает мне спину.

Первым рушится на землю блистающий хромово-черный метеор – настоящий «мерс», больше квартирки, где я вырос. Он опускается с рокотом, словно вдалеке заводят турбину, но это не турбина. Это гром.

Сукин сын бряцает громами, как другие прочищают глотку.

Лимузин опускается между застывшими на перекрестке Божьей дороги и улицы Мошенников броневиками. Тучи набегают, покуда полог их не закрывает небеса целиком, и на руины падает мгла; единственная расселина среди облаков бросает на город золотой луч осеннего солнца.

И сквозь эту расселину, в потоке ясного света, грядет Ма’элКот в силе и славе своей: супермен в модном костюме.

Струи черного Потока сплетаются вокруг него – он центр клубка трепещущих угольно-темных нитей, свивающихся в могучие канаты, прежде чем протянуться туда, где взгляд не в силах следовать за ними.

Правда, не все. Самые толстые струны связывают его со мной.

Мой собственный клубок стягивается вокруг, непроглядно плотный, непроницаемый, но видеть он мне почему-то не мешает. Наверное, это логично, потому что его я воспринимаю не глазами.

Он касается земли, как танцовщик, легко и уверенно. Солнечный свет окутывает его золотым нимбом. Терракотового цвета костюм от «Армани» идеально оттеняет груды почерневших от гари обломков, перегородивших улицу.

Ха! Он отрастил бороду.

Я, кстати, тоже.

Скользнув вдоль Божьей дороги, взгляд его касается меня, и по моему телу пробегает разряд сродни амфетаминовому «приходу» – легкое покалывание расходится волнами от затылка по всему телу до самых кончиков пальцев.

Великан светло улыбается мне.

Протянув руку к затылку, он распускает волосы, и те солнечной волной ниспадают ему на плечи. Поводит плечами, разминая их, точно борец перед выходом на арену, и тучи расходятся: неизмеримая синева распускается над его головой, словно цветок. Облака рассыпаются во все стороны, оставляя город, сумерки разбегаются от сердца всего сущего, что есть Ма’элКот.

Взгляд его приносит своего рода весну на мертвую городскую землю: из руин проклевываются алые, багряные с золотом, исчерченные красным ростки и тянутся к его сияющему лику – социальные полицейские, дворцовая стража и добрая старая имперская пехота. Люди выкапываются из каменных нор, помогают друг другу – даже раненые, даже умирающие, – лишь бы почтительно подняться и пасть ниц перед лицом своего господа.

Это выглядит причудливо.

Нет у меня другого слова.

Не в приниженном, смытом нынешнем смысле этого слова, как всего лишь «странного» или «нелепого». Причудливо в древнем, старинном значении.

При чуде.

Потому что в каком-то смысле я всегда находился здесь.

Я всегда восседал на смятом взрывной волной корпусе штурмкатера в руинах двора Менял, глядя вдоль Божьей дороги на залитые кровью развалины Старого города, и Косаль всегда холодил мне колени. Рваные, скрученные титановые плиты вечно поскрипывали и попискивали, бесконечно остывая под моей задницей. В нескольких сотнях ярдов слева от меня от века зиял метеорным кратером провал на месте здания Суда, окруженный иззубренным венцом растаявших домов; даже тысячелетняя циклопическая кладка стен Старого города оплыла, накренившись к реке геометрически правильной кривой, словно краешек горящей восковой свечи.

Оттуда шепчет мне дух Криса Хансена голосом памяти и скорби.

Я всегда был здесь, потому что прошлого нет: все, что от него осталось, – Поток Силы, образующей структуры настоящего. Я всегда буду здесь, потому что будущего нет: все, что должно случиться, не наступит никогда.

Есть только «сейчас».

Среди необразованного большинства элКотанцев в большом ходу байка – не могу удостоить ее гордого имени «пророчества» или хотя бы «легенды»; истинно верующие, полагаю, мало отличаются друг от друга вне зависимости от того, во что верят. Семь лет кряду они твердили друг другу, что Князь Хаоса явится из-за края мира, чтобы сойтись с возвышенным Ма’элКотом в последней битве.

В день Успения.

Я глумился над этой байкой всякий раз, как она долетала до ушей одного из занятых в непрерывной многосерийной программе актеров. Качал головой и посмеивался. Бедные невежественные олухи – если бы только видели они, как мы с Тан’элКотом отправляемся вместе пропустить бокальчик в «Пор Л’Оэйл». Видели бы они меня прикованным к инвалидной коляске; видели бы, как Тан’элКот в Кунсткамере Студии поражает туристов ярмарочными трюками, два представления в день. Бедные невежественные олухи.

Говорю и сам не знаю, кого иметь в виду – их или нас. Потому что мне-то следовало бы догадаться. Да я и знал.

Отец говорил мне: «Достаточно удачная метафора воплощает себя сама».

Так что бедные невежественные олухи оказались ближе к истине, чем мы, насмехавшиеся над ними самодовольные ученые козлы. Вечное «сейчас» на развалинах Анханы: перед лицом бога, над руинами его града, над телами поклонников…

Невозможно. Неизбежно.

Одновременно.

Я касаюсь одной из черных нитей, самой прямой: вот Делианн роняет Косаль в разрушенный коридор между мною и Райте. Нить переплетена с бесчисленным множеством других, запутываясь все сильней и сильней: вот я звоню Шанне, чтобы вызвать ее домой с «Фанкона». Вот Райте пожимает руку Винсону Гаррету, и плетется со мной, стоящим над телом Крила в Посольстве Монастырей, и плетется со мной, когда я дарю Шанне купленный на черном рынке потертый томик Хайнлайна, и стоит с Шанной, когда та склоняется надо мною в переулке и видит отрезанную голову Тоа-Фелатона, и все эти нити перепутаны с остальными, а те – друг с другом, увязываются, замыкаются петлями и уплывают в недоступную взгляду даль.

Многие начинаются в сортире факультета языкознания, но даже тот узел сплетен из отца, и Фоли Зубочистки, и пацана по фамилии Нильсон, который врезал мне по башке кирпичом, и парня, который двести лет назад уронил флакон с культурой ВРИЧ, и Авраама Линкольна, и Ницше, и Локка, и Эпикура, и Лао-цзы…

Если смотреть отсюда, все это выглядит как судьба.

Но попробуйте скажите, что отец имел хоть малейшее понятие, чем все кончится, когда писал главу о Слепом Боге в «Преданиях Перворожденных». Попробуйте вякнуть только, что я должен был предвидеть все заранее, когда приложил Зубочистку обрезком трубы, или сделал предложение Шанне, или лежал в темноте на каменных ступенях, залитых моим же дерьмом, и силой воли пытался оживить мертвые ноги. Хрень это собачья, а не судьба.

Судьба правит нашей жизнью, только если смотреть на нее от конца к началу.

Вселенная – это система совпадений, говорил Крис, и он прав. Но это не делает ее хаотичной. Так только кажется. Структура не исчезает: странные аттракторы распоряжаются квантовыми матрицами вероятностей. Я вижу их.

Я вижу, как струится черная Сила. Ее потоки пронизывают время, связывая события друг с другом, переплетая взаимодействия в сетке настолько плотной, что невозможна даже простая цепочка следствий и причин; но даже если обнажится структура реальности, узреть в ней возможно лишь контуры прошлого.

Будущее не предсказать. Его можно лишь прожить.

Потому что тончайшая нить – что ел на завтрак один лаборант двести лет назад – наделена достаточной мощью, чтобы навлечь на землю Чумные годы и систему Студий. Эффект бабочки заставил волю тринадцатилетнего мальчишки, решившего, что он больше не станет бояться, завязать судьбы двух миров в нынешний узел.

Вот так: если разобраться, самая испохабленная деталька бесконечно испохабленной судьбы – они меня все-таки достали. В последние минуты жизни я стал кейнистом.

Господи!

Ладно. Довольно.

Я готов покончить с судьбой.

Смерть – это дар. Вопрос не в том, умрешь ли ты. Вопрос в том – как.

2

Четыре черных отрезка, пересеченные мелкими штрихами, словно дохлые, раздавленные сороконожки, выпирали в пестрый кружок из кольца темноты. Они не сходились в центре – для этого отрезки были слишком коротки, – но указывали туда. В центре круга находился правый глаз Ма’элКота.

Орбек пристроил кривой желтый коготь указательного пальца на спусковом крючке.

Оружие создавалось не для огриллоев; пальцы великана были слишком толсты, чтобы нажать на курок как следует, и приходилось нелепо выворачивать шею, чтобы заглянуть в прицельную трубку над стволом, ибо правый клык упирался в приклад. Но огриллои – прирожденные воины, а винтовка не слишком отличалась от самострела. Орбек приспособился.

Солнце било сквозь развороченную крышу, согревая ноги. Орбек распростерся на груде щебня в жреческих палатах на верхнем этаже бывшего храма Уримаша, божка удачи. Снаряд, сорвавший перекрытия, выломал изрядный кусок фасада, но часть стены еще держалась, и в густой тени скрывались блестящий ствол винтовки и голова стрелка.

Чтобы забраться сюда с перебитой ногой, у него ушла прорва времени – долбаный булыжник прилетел невесть откуда, пока Орбек пытался спрятаться за углом, когда началась пальба, и раздробил бедро не хуже твоей булавы. За время сражения он едва успел уползти с улицы. Остальные – почти весь Народ, зэки, да и сраные монахи, наверное, тоже – удрали, рассеявшись по катакомбам, по берегам реки, унося ноги, покуда еще можно было.

Орбек не умел бежать.

Кроме того, со сломанной ногой он и ходить-то мог едва.

А потом он нашел винтовку, зажатую в руке мертвого артанца, вырвал из его пальцев и решил, что лучший способ показать себя настоящим Черным ножом – найти укрытие и пострелять оттуда хумансов, прежде чем те его убьют.

Это марево в воздухе – сраный Ма’элКот напялил долбаный Щит. Орбек не мог судить, сколько выстрелов способно сделать незнакомое оружие, но рассудил, что, даже если ему не удастся переломить заклятие, он сумеет сбить клятого ублюдка с ног.

А это чего-то да стоит.

Коготь его напрягся, и в прицельной трубке потемнело, и голос хуманса негромко проговорил:

– Нет.

Орбек застыл – только левое веко поднялось само собой: открытым глазом он мог видеть заслонившую прицел смуглую руку.

– Твою мать… – выдохнул он.

Поднял голову и уставился в ледяные глаза.

Несколько секунд он беззвучно открывал рот, прежде чем голос вернулся к нему.

– Как ты сюда попал? Не, на хрен, как ты меня вообще нашел?

– Я принес весть от Кейна, – проговорил Райте.

3

А вот и Ма’элКот, он ждал этой минуты долго, очень долго – и намерен оттянуться по полной.

Он шагает ко мне между рваными шеренгами коленопреклоненных дворцовых стражников, и соцполов, и пехотинцев, чуть покачивая бедрами, дерзко расслабленный, словно тигр. Воздух вокруг него мерцает: Щит. Он знает, что мы захватили несколько винтовок, и не хочет, чтобы снайпер испортил ему вечеринку.

Одолев треть Божьей дороги, он останавливается и раскидывает руки, будто говоря: «Воззрите!»

– Ты говорил, что мне более не увидать града моего, – произносит он с улыбкой жарче солнца. – И все же я здесь. – Голос его звучит по-людски обыденно, но с легкостью преодолевает разделяющие нас сотни ярдов. – Молчишь? После стольких лет тебе нечего сказать, дружище?

У меня есть, блин, что ответить.

Я вызываю мысленный образ струи белого огня, вытекающего из моего солнечного сплетения, чтобы уйти в рукоять Косаля, и пару мгновений спустя вижу ее вторым зрением: мерцая, искрясь, извиваясь, дуговой разряд в руку толщиной соединяет меня с мечом. В эту струю истекает энергия всех черных нитей моей жизни до последней. Сила поет в моем мозгу, когда я намертво вплавляю ее в клинок.

Не в Шанну и не в Паллас, не в богиню и не в жену, которую я любил, и не в женщину, которая выносила мою приемную дочь, и не в женщину, которая умерла на моих глазах у Криловой седловины. В сердце моем хранится ее образ, но, покуда я в трансе, лучше не обращаться к нему, иначе я выдам себя раньше времени.

Ма’элКот пристально вглядывается в меня, проходя по всем диапазонам второго зрения, выискивая Потоки Силы, которую я мог бы черпать из реки.

Но я не черпаю. Я отдаю.

– О Давид, мой Давид, – произносит он, с искренней жалостью покачивая головой. – Где же твоя праща?

Шипит дуговой разряд. Бог не видит его.

Может сработать.

– Я не мстительный бог, Кейн. И мне ведомо, что ты не прижат к стене; ты предпочел сдаться, хотя мог бы бежать. С моей стороны было бы небрежением не ответить. Потому я принес тебе подарок.

Улыбка его становится чуть шире – вот и весь сигнал. Далеко за его спиной поднимается дверь лимузина – крокодилья пасть, открывающая темную глотку. В темном квадрате я едва могу различить смутное пестроцветное пятно. Ма’элКот снисходительно ухмыляется, и прямо передо мною из солнечного света и пыли воплощается образ, но я не могу заставить глаза сосредоточиться на нем…

Мозг распускает невидимый узел, и бугристый черно-белый комок фантазма обретает контуры кошмара. Это Фейт: в грязном, измаранном больничном халатике, пристегнутая к инвалидной коляске.

Моей инвалидной коляске.

Как настоящая…

Если я протяну руку – смогу ли ощутить пальцами ее волосы? Смогу ли нагнуться для поцелуя и вдохнуть запах ее кожи? Если я пролью слезы над бесплотным фантазмом – ощутит ли она их?

Фейт…

Господи… как я смогу…

Смерть Шанны была просто разминкой.

– Невеликий подарок, полагаю, – замечает Ма’элКот. – Но для тебя он, думаю, ценен так же, как для меня ценно твое поражение. Я дарю тебе семью…

Рука его замирает на полувзмахе, словно готовая опуститься на спутанные кудряшки Фейт, и я не понимаю, как не лопается мучительный нарыв в моем мозгу, когда он кивает, указывая на Ровера:

– …И заслуженное место.

4

Щурясь на ярком солнце, Райте выковылял из тени рухнувшей стены. Тишина была безмерна, как небо: во всем вымершем городе слышна была лишь его медленная, неровная поступь. За ним стелился след крови, смешанной с нафтой. Артанцы – социальные полицейские – оборачивались к нему один за одним, покуда монах мучительно и неспешно ступал по улице Мошенников, направляясь к перекрестку с Божьей дорогой.

В стороне он видел спину того, кому поклонялся когда-то. Еще дальше, в другом конце улицы, восседал на скомканной груде железа его личный демон. Воздух был столь прозрачен, что Райте видел лицо Кейна совершенно отчетливо. Монах чуть приметно кивнул.

Кейн кивнул в ответ.

Райте повернулся к машине, застывшей безжизненно между столь же мертвыми броневиками. Артанские шлемы оборачивались к нему. Имперские солдаты взирали молча, не выпуская оружия из рук.

Райте улыбнулся про себя. Ему вдруг стало интересно, так ли чувствовал себя Кейн, ступая по песку арены на стадионе Победы, – неизмеримо сильным и счастливым.

Настолько свободным.

В аптеке на Кривой улице, пока Кейн осторожными взмахами Косаля срезал с себя кандалы, Райте отошел, чтобы посмотреть в лицо мертвой старухе. Он вспомнил: в эту лавку он заходил много раз, поначалу мальчишкой, потом прислужником в здании Суда, потом новициатом при Посольстве. Этих стариков он знал, сколько себя помнил; на ум пришло, что у них ведь был сын, но и только, – для Райте они всегда были старым аптекарем и его женой. Он даже имен их не помнил.

Голову повело. Задыхаясь, монах привалился к стене. Кейн поднял на него глаза:

– Лучше присядь.

– Нет. – Райте помотал головой, отгоняя тошноту. – Нет. Только… дух переведу…

– Не поостережешься – из тебя дух вовсе выйдет.

– Нет. Здесь наши пути расходятся, Кейн. Вряд ли мы встретимся еще.

– Райте…

– Я бы хотел… – Он запнулся, покачал головой и начал заново: – Если бы я мог, не осквернив памяти моих родителей и памяти почтенного Крила, я бы… я бы хотел попросить прощения. Поблагодарить тебя. Но не могу.

– Малыш…

– Я не могу исправить сделанное.

– Никто не может.

На это Райте лишь кивнул и отвернулся, чтобы двинуться прочь.

Кейн поймал его за руку:

– Я с тобой, малыш, еще не прощаюсь.

Когда монах попытался выдернуть руку, Кейн набросил ему на запястье петлей цепь от кандалов.

– От-пу…

Райте замахнулся левой, грозя Кейну жгучим черным маслом.

Тот только фыркнул:

– Ну давай. Только что ты спас мне жизнь, а теперь готов прихлопнуть? Вперед.

– Что тебе нужно?

– Через пару минут мы оба, скорее всего, сдохнем, – ответил Кейн. – Но если нет – ты мне понадобишься.

– Для чего? – спросил Райте и сам изумился тому, как прозвучал его голос: не с презрением, как он пытался, но скорее с малой толикой надежды.

– Есть одна девочка… маленькая, золотоволосая, улыбчивая девочка шести лет. Она любит красивые платья и детские стишки и ходит в школу, как большая…

– Ты говоришь о Фейт.

– Да. Ма’элКот приведет ее сюда. Я хочу, чтобы ты спрятал ее. Найди кого-нибудь, кто за ней присмотрит. – Он пожал плечами и отвернулся, горько скривившись. – Спаси ее.

– Я? Спасти твою дочь? – Райте был уверен, что ослышался. – А где будешь ты?

Кейн поднял Косаль, скользнув взглядом по сверкающему лезвию.

– Нигде. Я буду мертв. – Он отпустил цепь, и та соскользнула с запястья монаха. – Вот почему ты мне нужен.

– Я не обязан более исполнять твои приказы…

– Ага. Поэтому я не приказываю. Я прошу.

Райте только головой недоуменно покачал:

– И почему я должен заниматься этим ради тебя?

– Не ради меня. Ради нее. Ты знаешь, что они творили с ней. И знаешь, что будут творить. Ты сделаешь это, потому что иначе тебе придется жить, зная, что из-за тебя невинное дитя будет подвергаться насилию до самой смерти.

Горячий воздух царапал горло. Райте снова привалился к стене, оставляя на побелке пятна черной нафты.

– Но почему я? – взмолился он. – Я не меньше всех остальных виноват в ее мучениях. Я убил ее мать. Как можешь ты доверить мне жизнь своей дочери?!

Кейн взирал на него спокойно, пристально, бесстрашно:

– А кому еще?

«Действительно, кому?» – мелькнуло в голове у Райте, когда он доковылял до распахнутых дверей машины. Девочка сидела в инвалидной коляске в тени откидной двери. Рядом двое рослых артанцев в отполированных до блеска шлемах удерживали коротко стриженную седую старуху, – рыдая и крича, она билась в равнодушных руках, то умоляя, то разражаясь проклятиями на неведомом монаху языке.

А в глубине машины, сливаясь с тенями, горбилась знакомая Райте тварь: изможденная, иссохшая аллегория глада. Сердце монаха чуяло тварь. Взгляды их встретились, и они узнали друг друга.

В глазах чудовища стоял голод. В глазах Райте – лед.

Один из артанцев жестами показал Райте, как снять колеса со стопора. Взявшись за рукоятки над спинкой кресла, он вытолкнул дочь Кейна на свет.

5

Я смотрю, как они уходят: Райте волочит коляску по улице Мошенников, медлит мгновение, прежде чем скрыться за углом храма Шентралле-вестника, в последний раз смотрит мне в глаза и кивает на прощание.

Скрывается из глаз вместе с моей дочерью.

Жаль, что я не смог попрощаться с Фейт.

– Итак, ты получил свою дочь и жизни своих сторонников. Но не в них величайший мой дар тебе, – экспансивно грохочет Ма’элКот, простирая ко мне руку. – Величайший мой дар в том, что я выкупаю твою капитуляцию. Я дозволяю тебе явиться ко мне с достоинством. Скорее сделка, нежели капитуляция: отданное в обмен на взятое. Сим я свидетельствую в веках о своей любви к тебе, Кейн: да будет сие записано во…

Я посылаю тонкую струйку черного Потока в спинальный шунт и встаю.

Ма’элКот замолкает, прищурившись.

– Ты научился новым фокусам, – одобрительно урчит он. – Что ж, встретимся как мужчины, лицом к лицу, дабы сдать меч. Должен похвалить твое актерское чутье: скорее Грант и Ли при Аппоматтоксе, чем Брут у ног Анта.

Я наставляю на него острие Косаля:

– Ты слишком много болтаешь.

Ма’элКот запинается, сморщившись, будто прикусил лимон; он ненавидит, когда ему не дают блеснуть эрудицией.

Я скалю зубы.

– Мы с тобой оба знаем, что́ сейчас должно случиться. И капитуляция тут вовсе ни при чем.

Улыбка его устаканивается, из театральной гримасы преобразившись в довольную усмешку. Ноги попирают землю, врастая в нее корнями. Плечи опадают на два пальца, вздуваясь валунами под модным костюмом.

Фантазм: прикованная к Роверу Фейт – рассеивается, оставляя по себе облачко пыли в солнечных лучах.

– Да, – рокочет он.

– Тогда заткни пасть. К делу.

Он разводит руками:

– Вперед.

– Ага.

6

Райте торопливо катил коляску по первому переулку на север от Божьей дороги, переходя на рысь, напирая на рукоятки, насколько осмеливался на неровной дороге. Девочку в полудреме болтало на ремнях. Силы стремительно покидали монаха, но он мог держаться на ногах, опираясь на то же кресло, а идти им оставалось недолго.

Разрушенный храм оседал на глазах. Перекошенная стена бросала поперек улицы глубокую тень, в которой поджидал монаха Орбек вместе с двумя Перворожденными – лекарями из «Чужих игр». Райте толкнул коляску к ним, задыхаясь и едва не падая.

– Они… согласились? – прохрипел он.

Перворожденные, естественно, не доверяли ему – и не без причины, учитывая отношение Монастырей к Народу; Райте едва уговорил их подождать Орбека и потолковать с ним.

– Они помогут? Послали за…

– Как ты просил, монах, – ухмыльнулся Орбек сквозь бивни.

«Монах» прозвучало ругательством. Райте не обиделся.

– А сетка?

Орбек кивнул:

– Уже несут.

Чародеи-целители склонились над Фейт, разглядывая ее, но не касаясь. Лица их озарило мучительное смущение, с каким человек мог бы смотреть на умирающего щенка.

– Времени нет, – пробормотал Райте, оседая. Чтобы не упасть, он оперся о кресло. – Они сходятся. Сейчас. Сходятся.

– Ага. – Орбек ухмыльнулся еще шире и дернул клыком, указывая вверх: четыре дриады неслись к ним, словно воробьи, поддерживая в воздухе серебряную противомагическую сетку из запасов Кирендаль. – Еще бы, твою мать!

7

Мы стоим лицом к лицу в бесконечном «сейчас».

Вдоль улицы выстроились шеренги зрителей, щурясь на полуденном солнце.

Мы оба знаем сценарий. Наши роли расписаны в легендах на сотни лет назад. Ковбои. Самураи. Зорро и губернатор. Робин Гуд и Гай Гисборн.

Нет, точней будет: Леонид у Фермопил.

Роланд в Ронсевале.

Потому что Ма’элКот – это маска десяти миллиардов человек, жаждущих раздавить меня, а я стою во главе своего маленького отряда: Райте, Фейт, Шанна, и Паллас Рил, и богиня, и Хари, и все, кем я был когда-либо. Те, кто выбрал меня своим поборником.

Делианн и Крис ждут за правым моим плечом.

Отец маячит за левым.

Они сделали возможным мое явление.

Ма’элКот ждет, изготовившись, что я начну свой проход по сцене: мерная поступь сходящихся противников, накручивающих себя для смертного боя. Он знает, что без этого не обойдется: я все же славлюсь глубоким уважением к традициям.

Он ждет подвоха; надеется, что я выдам себя прежде, чем он сделает первый ход. В прошлый раз я застал его врасплох: этой ошибки он не допустит снова. С расстояния в сотню ярдов я могу достать его или пулей, или заклятием, а Щит поглотит и то, и другое.

По нервам сжимающей Косаль руки пробегает разряд, и чувство мучительной потери разливается по жилам. Глаза Ма’элКота вылезают на лоб, потом щурятся; он поощрительно кивает мне.

– Что это было? – равнодушно спрашивает он, словно интерес его – чисто академический. – Как ты разорвал нашу связь? Набросил на Фейт одну из этих серебряных сеток? Вроде той, которой поймал меня в прошлый раз?

Я не отвечаю – нужды нет.

Сила вскипает вокруг него.

Мы с Паллас на двоих вооружены всей мощью реки. За Ма’элКотом – сила миллионов поклонников, больше, чем было у него в тот раз, плюс все, что накачивает в него Слепой Бог.

Лицом к лицу, друг против друга…

Мы можем расколоть планету, словно орех.

Армагеддон. Рагнарёк. Сумерки богов.

И он этого ждет.

Всегда была в нем склонность к вагнеровским сценам.

Он семь лет изучал меня. Изучал Паллас Рил. У него было достаточно времени, чтобы смоделировать сверхчеловеческим интеллектом все возможные комбинации ее способностей, моих умений, нашей тактики. Я знаю, он следит за мною колдовским зрением, выискивая намек на то, какие силы я попытаюсь притянуть к себе и как воспользуюсь ими. Застать его врасплох я вряд ли сумею.

Я и не пытаюсь.

Я поднимаю Косаль перед собой в фехтовальном салюте, повернув плоскость клинка к противнику. Ма’элКот отвечает мне ироническим поклоном.

– Я всегда знал, что мы придем к этому, Кейн. Мы с тобой враги от природы, потому ты возлюблен мною.

Вместо того чтобы отвести клинок направо – традиционная реакция на ответный салют, – я поднимаю его над головой – быстро, но без спешки.

В японских боевых искусствах есть понятие – переводится оно как «подобающая скорость», и усвоить его сложней всего. Двигаться с подобающей скоростью – значит действовать достаточно медленно, чтобы не пробудить защитные рефлексы противника, чтобы он не почувствовал атаки: не вздрогнул, даже не ощутил опасности. Миллионы лет эволюции по Дарвину заставляют нас воспринимать резкое движение как угрозу. С другой стороны, нельзя оставить противнику времени подумать: «Эй, блин, если он дальше высунет руку, то проткнет меня насквозь!» Равновесие хрупко; подобающая скорость меняется в зависимости от ситуации и от личности противника.

Облажаешься – и турпоездка на тот свет у тебя, считай, в кармане.

Так что, покуда нас разделяет добрая сотня ярдов и Ма’элКот глядит, как сверкает на солнце меч над моей головой, и болтает, все еще болтает: «Мне всегда везло на…» – я поворачиваю черный Поток, который я подавал в меч, заставляя непослушные ноги сделать длинный шаг.

И это становится сигналом для моей мертвой жены, заключенной в мече, – воспользоваться энергией, которую я щедро вливаю в клинок, чтобы смять пространство на манер семимильных сапог, так что щебенка, на которой стою я, и мостовая перед Ма’элКотом оказываются в одном шаге друг от друга, и нога, которую я поднял с развалин, опускается на брусчатку в полуметре от туфель марки «Гуччи», и меч, воздетый над моей головой, опускается ему на ключицу, когда я всем весом обрушиваюсь на чародейский Щит.

Ма’элКот успевает договорить: «…врагов», прежде чем мы оба выясняем, что Косаль, питаемый черным Потоком, действительно рассекает все. Включая Щиты. Включая богов в костюмах от «Армани».

8

Глаза Ма’элКота широко распахиваются, губы шевелятся беззвучно, и я налегаю на меч, покуда лезвие не выходит из тела над бедром.

Я спотыкаюсь – сраный шунт, сраные ноги! – но удерживаюсь на ногах и отступаю. Дальнейшее я хочу увидеть в подробностях.

Медленно, с тяжеловесным величием, словно горная лавина, его голова, правое плечо и половина торса соскальзывают со второй половины по блестящему алому склону. Ноги продолжают стоять еще пару секунд – распознать наискось перерубленные трепещущие органы почти невозможно, – и знаете что?

От него не воняет.

Пахнет свежим фаршем, только что из мясной лавки. Мне как-то в голову не приходило: раз он добрых пятнадцать лет не брал в рот ни крошки, я с первой нашей встречи возводил на него напраслину.

Он вовсе не полон дерьма.

У меня остаются секунды две, прежде чем соцполы отстрелят мне жопу. Я трачу их с толком. Снова поднимаю Косаль, но в этот раз позволяю тяжелому клинку опуститься, маятником свисая из сжимающих эфес рук.

Ма’элКот смотрит на меня, неслышно булькая, но легкие остались большей частью в другой половине тела.

Со скоростью мысли в нескончаемом «сейчас» я вызываю перед мысленным взором образ Шанны – образ Паллас Рил, тень богини, сияющую в ночном небе. Глаза ее сверкают, как солнце в горном ручье; рука, протянутая ко мне, нежна, как персик в тени листвы.

Время пришло? – шепчет она в моем сердце.

– Прими мою руку, – отвечаю я.

Призрачная ладонь касается моей руки, и плоть наша становится как одна: ее кожа теплей жаркого лета красит солнцем мои отбеленные Донжоном руки, мое клейменное смертью сердце переносит ее в холодную осень. Мы сливаемся и путаемся, подвластные поверхностному натяжению и турбулентности, касаясь друг друга в геометрической бесконечности точек, и все же разделенные навеки.

Потому что живем мы все вместе, но умираем – по одному.

В этот краткий миг, соединенные таинством, по сравнению с которым наш брак – лишь бледное, выцветшее эхо дальних отзвуков, мы смотрим друг на друга и шепчем:

Теперь я понимаю…

Мгновение мучительной тоски…

Если бы я мог быть таким, как ты хотела…

Если бы я могла принять тебя таким, каким ты был…

…А потом река вскипает во мне, от грязного ручейка на Криловой седловине до могучих рукавов в засоленных болотах Теранской дельты, где мы впадаем в океан…

…И сердце мое рвется, потому что единственное мое желание – остаться с ними навеки, но бесконечность «сейчас» подходит к концу, когда Шанна говорит:

Прощай, Хари.

…А я не могу даже ответить.

Вместо этого я прощаюсь с человеком, запертым в умирающем боге у моих ног.

– Счастливого Успения, сука!

И, упав на колено, я всей своей массой вгоняю исчерченный рунами клинок Косаля ему в лоб.

Точно меж глаз.

Сила хлещет по клинку вверх, сквозь мои пальцы, сквозь локти, сквозь плечи – стопорит сердце, взбегает по шее и гасит свет.