Текст книги "Клинок Тишалла"

Глава двадцать вторая

В день, когда мертвец нарекся именем, имя его трубой созвало героев на битву. Друг за другом приходили они, поодиночке и вместе: безумная властительница и мертвая богиня, верный слуга и чадо темного аггела, подлый рыцарь, драконица, дитя реки и бог в людском обличье.

Нарекся именем мертвец, и прозвание его сорвало покровы майи. Никто из героев не мог более отрицать своей природы – таково было испытание истин. Они сошлись в бою между мертвецом и богом праха и пепла.

Ибо вскрыта была могила мертвеца. Из кокона смертной плоти взлетела бабочка; из гроба восстал темный ангел с мечом пламенным.

1

Гадский меч…

Стальное распятие с замотанным в пропотелую замшу основанием…

Вот так же он мерно покачивался в брызгах водопада на Криловой седловине. Туман собирался в капли, стекал по клинку, омывал ее незрячие очи…

Они даже не позволили смыть ее кровь…

Она до сих пор на моих губах.

Я несу в себе противовирус. Должно быть, Паллас растила его в своем кровеносном русле. Черт, так разумно! Вот почему никто в Яме не заразился ВРИЧ.

Это многое меняет. Это меняет все.

Я уже не могу сидеть здесь и ждать, пока нас перережут до последнего.

– Ты! – Я тычу пальцем в Тоа-Сителя, и тот бьется на поводке, словно перепуганная шавка, и стонет сквозь кляп. – Сядь.

Придурок ищет взглядом стул.

– На пол сядь, олух! Динни, возьми поводок.

Ближайший «змей» перехватывает ремень, и Тоа-Ситель садится на каменный пол, медленно и неловко, словно ревматический старик. Хотя кто бы критиковал? Он движется ловчей меня.

– Орбек?

– Братишка?

– Возьми десять парней, разведай наверху. Оружие возьми сам, другим не давай.

Он вопросительно смотрит на меня.

– Вы не драться идете, – объясняю я. – Встретите сопротивление – уносите задницы. Если там пусто, соберите оружия и доспехов сколько унесете. Одного из этих тащите с собой. – Я показываю на шестерых стражников Донжона, которых мы взяли в плен, – они лежат, связанные, у сходен. – Они знают, где хранится неприкосновенный запас.

Огриллой кивает:

– Как скажешь, братишка.

Я отпускаю его.

– Т’Пассе, посмотри, чем можно помочь Райте. Хотя бы останови кровь. – (Она недоуменно моргает – на ее бульдожьей физиономии это равносильно отвешенной челюсти.) – У меня с дикцией плохо? Только не трогай эту черную дрянь у него на ладони – не нравится она мне что-то. Некоторые раны больше похожи на химические ожоги.

Она кивает и опускается на колени рядом с ним; сильные широкие ладони рвут тряпье с моей подстилки на лоскуты.

– Т’Пассе… – (Она оглядывается.) – Сначала свяжи его. Сукин сын очень опасен.

– Он едва дышит…

– Выполняй.

Она пожимает плечами, и первый лоскут холстины уходит на то, чтобы стянуть раненому лодыжки. Потом она останавливается, пытаясь сообразить, как связать руки, не дотронувшись до черного масла на ладони.

А я не отвожу глаз от меча.

Мне мерещится, что рукоять покачивается надо мной в такт дыханию. Что ледяной клинок прибивает меня к арене, замораживая мысли. Что зачарованное лезвие звенит во мне, когда я притягиваю к нему шею Карла…

– Делианн!

Чародей лежит рядом со мной недвижно, закрыв глаза. Дыхание его прерывается, изможденное лицо мертвенно-бледно.

– Крис, давай же! Останься со мной. Ты мне нужен.

Он не то чтобы открывает веки, но глазные яблоки как бы выкатываются оттуда, куда закатились.

– Да, Хари… – бормочет он. – Слышу.

– Ты что-то узнал от Райте? Ты входил в него?

– Да…

– Я должен знать. Он вырубился, Крис. Я должен знать, что за хрень творится в мире.

– Не могу… слишком тяжело, – сипит он. – Слова… я мог бы… в Слиянии, мог бы… слиться…

Черт, опять бредит.

– Давай же, Крис, приди в себя! Ты не можешь слиться с хумансом.

Вот тут глаза его открываются, и по губам пробегает отстраненная улыбка.

– Хари, я сам хуманс.

И правда…

Я расправляю плечи, пытаясь размять узлы, стянувшие мускулы до самой шеи.

– Тогда вперед.

– Тебе не понравится.

– Черт, Крис, поздняк метаться!

– Ты узнаешь… узнаешь о богине…

– Богиня больше не тревожит меня. Шанна мертва.

Взгляд его теряет цепкость.

– Почти.

Мурашки пробегают по спине, и под ложечкой слипается ледяной ком.

– Лучше объясни, что ты имеешь в виду.

– Не могу. – Голос его слабеет, и я понимаю, чего стоит ему каждое слово. – Только показать.

– Ладно, – упрямо заявляю я. – Я готов.

– Нет. Не может такого быть. – Он делает глубокий вдох и еще один, и еще, набираясь сил. – Входи в транс.

Это требует усилия, но через пару минут я уже могу различить плывущие в воздухе бесплотные черные струйки, а еще пять минут спустя из пустых фантазий они сгущаются в натуральные глюки. В Яме разгорается свет: мягкое, всепроникающее сияние, будто взошла осенняя луна. Мерцание стягивается к нам, окутывая чело Делианна огненной короной. Из немыслимого родника льется оно на лик чародея, заполняя лунным светом черты, чтобы протянуться ко мне и ударить в глаза.

Свет взрывается у меня в черепе, вышибая мозги.

И на свободное место льется память Райте.

А…

блин…

твою мать…

…хххррр…

2

По большей части – не так страшно.

Подбородок Тоа-Сителя под моим кулаком… горючее масло сочится из пор… пожар на пристани… утопая в Шанне… логика боли… звон Косаля, теплая рукоять в руках, щель между ящиками на палубе речной баржи…

Я другого не могу снести.

Этого…

Того, что они де…

Что делают с…

Даже подумать не могу; в первый же миг чужая память вывернула меня наизнанку, швырнув на холодный каменный пол Ямы.

– Кейн? – Рядом со мной т’Пассе. – Кейн, помочь тебе?

Блевотина рвется из меня, полосуя горло, кровью омывая язык. Я мучаюсь долго. Куда дольше, чем полагал возможным. Сухие спазмы сотрясают мои кишки, и это хорошо.

Хорошо, что мне не приходится говорить.

Я с трудом размыкаю веки. Лужа блевотины расползается, накрывая мою ладонь. Я не шевелюсь. По сравнению с моими руками лужа кристально чиста.

Заставляю себя оглядеть черную корку на клинке Косаля. Засохшая кровь. Ее кровь. Распадающееся надвое тело. Вонзенный в лицо меч. Короткий звон, когда жизнь ее утекает сквозь меч…

Утекает в меч.

Я выдержу. Перетерплю. Я лучше буду смотреть на засохшие остатки ее живой крови, чем думать о том, что эти бездушные сраные педофилы творят с Фейт.

Но сердце предательски отвергает мою волю. Я слышу ее крик. Я чувствую вкус ее слез. Фейт…

Господи, Фейт…

Хрусть.

Правую руку пронизывает боль. Я тупо смотрю на сжатый кулак – по костяшкам стекает тонкая струйка крови – и только тогда соображаю, что врезал по каменному полу под собой.

Такую боль я могу выдержать.

Такая боль мне по душе.

Повторим.

Хрусть.

Мозоли на костяшках сошли много лет назад, но кости не потеряли плотности: не ломаются. Только расходится смятая плоть, обнажая пронизанный алыми прожилками сустав, будто белые на красном игральные кости.

– Что с ним? – спрашивает т’Пассе. – Зачем это он?

Хрусть.

– Хари, прекрати, – шепчет с пола Крис.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть ему в глаза. Они полыхают состраданием. Столько сострадания, что для милости не остается места. Он не избавит меня от боли. Он будет мучиться за меня и со мной, но избавить не может.

Хрусть.

В лужу блевотины падают костяные ошметки.

– Он повредился умом, – говорит т’Пассе. – Помогите же ему. Остановите его!

Пленники придвигаются ко мне, протягивая руки, – утешить, пособить. Предложить мне жизнь.

– Кто дотронется, – цежу я сквозь зубы, – убью.

Все пялятся на меня. Я поднимаю кулак и пожимаю плечами в знак извинения. Кровь стекает по руке, капает с локтя на пол.

– Моя дочь, – выдавливаю я вместо объяснения, и все как-то понимают, но продолжают пялиться: Делианн, т’Пассе, кейнисты, и Перворожденные, и «змеи», и даже Тоа-Ситель, – и до меня постепенно доходит, чего они ждут.

Они хотят, чтобы я оказался тем, кто знает, как быть дальше.

А я знаю.

Перед глазами стоит разумный образ действий. Ответственный. Проскользнуть через пещеры. Уйти вниз по течению. Охранять меч. Собрать союзников, развязать партизанскую войну. У великих Перворожденных магов отыскать способ очистить от скверны Слепого Бога клинок и реку. Но я не могу высказать все это. Не могу облечь в слова и составить план.

Потому что тогда Фейт останется в руках моего врага.

Хрусть.

Смотрю на разбитые до кости суставы. По окровавленному фарфору бегут черные ниточки трещин. Больно. Очень больно.

Боль – это инструмент. Орудие природы. Ее способ объяснить нам: «Вот так не делай, придурок». Мой враг в другой вселенной, мне не дотянуться до него. Но теперь я знаю, кто он такой. Что он такое. И заставлю его явиться ко мне.

А там пусть природа берет свое.

Орбек со своей командой скатываются по лестнице из здания Суда на галерею, словно в сцене из старинной немой комедии.

– Старшой! – орет Орбек. – Эй, старшой! Клятый Суд полон долбаных монахов!

Я поднимаю голову:

– Знаю.

Безумная мешанина, которую впихнул в мои мозги Делианн, все быстрей и быстрей складывается, осыпаясь калейдоскопом, где каждое стеклышко занимает свое место по отношению к другим: Шанна и Фейт, Тан’элКот и Кольберг, монахи, надвигающиеся сверху, и нелюди – снизу, смыкающееся вокруг города кольцо социальных полицейских. Райте. Делианн.

Я.

Узор сложился.

Наши судьбы захвачены адским смерчем, его жерло втягивает нас, всех и каждого, засасывая в свое чрево, где царит штиль. Я вижу, как он надвигается: образ будущего. И образ этот придает мне сил.

– Ладно, – хриплю я и говорю уже громче: – Ладно. Заткнитесь и слушайте. Хотите знать, что нам делать? Я вам, блин, скажу что.

Смотрю на т’Пассе и окровавленным пальцем тычу в сторону Райте:

– Разбуди его.

– Кейн…

– Разбуди, – повторяю я. – У меня есть то, что нужно ему… – Поднимаю руку, наблюдаю, как набухает алая капля и падает в грязь. – А у него есть то, что нужно мне.

Стискиваю кулак, и кровь течет сильнее, густым багряным ручейком. Пробую на вкус.

– Я предложу ему сделку.

3

На дне Шахты, под заскорузлой тушей мясорубки, вмурована в камень железная решетка поверх сливного колодца. Над ней работала скальная чародейка из покорителей камней, нанятая имперской стражей. Песня ее размягчила камень до консистенции теплого воска, а когда решетка встала на место и камень сомкнулся над ней мягкими губами, неслышная мелодия чар придала известняку прочность гранита.

Для людских глаз в Шахте царит непроглядная тьма, но не потому, что там нет света; взгляды тех, кому доступны более низкие частоты спектра, найдут смрадный колодец, озаренный тусклым тепловым свечением живых тел и яркими струями выдыхаемого воздуха. Если бы взгляд такого существа упал на решетку сейчас, то узрел бы, как лезут сквозь решетку бледные пальцы, словно трупные черви из могильной земли. Если бы напрягся в этот миг слух острей людского, то уловил бы мрачный гул, трепещущий в тысячелетнем терпении самого известняка. Пальцев становилось все больше, уперлись снизу в решетку огромные ладони, и железные прутья вырвались из плена тающих камней.

Из рук в руки решетку молча передали вниз, до самой подземной реки. Гудение сменило тон, вернув прочность краям колодца, и наружу выползли две скальные чародейки. За ними последовали двое огнеглазых троллей, потом еще покорители камней, несколько Перворожденных, снова тролли, пара неуклюжих, лишенных ночного зрения огров и даже компания древолазов, которые взлетели по сливному колодцу, привязав копьеца за плечами.

Многие были облачены в доспехи, и все до одного – вооружены. У каждого из Перворожденных имелся при себе гриффинстоун из тайных запасов Тауматургического корпуса, и у многих – заклятое оружие, питавшееся силой камней. Один из огров, втянув носом влажный смрад, заметил, что голоден; тролль высказался в том смысле, что обычно к стенам тут прикованы хумансы – кулинарная мечта людоеда.

Но Шахта была пуста.

На всем протяжении длинной, очень длинной винтовой лестницы не осталось ничего живого. Только кандалы – раскрытые, брошенные, свисающие на цепях с вбитых в камень тяжелых скоб.

– Может быть беда – тут, – мрачно проговорила одна из скальных чародеек. – Шевелитесь. – Она ткнула коротким пальцем вверх. – Есть дело у нас – там.

Но когда они выломали дверь, ведущую из Шахты в Яму, то обнаружили, что Донжон пуст.

Древолазы, Перворожденные, огры, тролли, покорители камней и огриллои носились по концентрическим кругам тоннелей, заглядывая в каждую тюремную камеру. Но единственными обитателями Донжона были трупы, сваленные кучей на нижнем краю Ямы.

Двери, ведущие на лестницу из здания Суда, не удалось выбить даже могучим ограм. Кто-то предположил, что дверь укреплена чарами, и некоторое время шел спор, рубить двери топорами, или прожечь колдовским пламенем, или обратиться к скальным чародейкам, чтобы те вынули петли из камня. И когда спор разгорелся уже до того, что бредовые идеи сплетались из воздуха, грозя кровопролитием, явилась Кирендаль.

Дриада принесла ей весть, и хозяйка безумной орды явилась из недр Шахты на руках огра Руго. Тот нервно озирался, облизывая кривые бивни, потому что его мучило нехорошее подозрение, что этот сраный фей, подменыш ихний, пережил и свалку на Общинном пляже, и огру вовсе не хотелось объяснять Кирендаль, почему гаденыш еще жив. Так что, обнаружив, что Яма, как и доложила дриада, пуста, Руго облегченно вздохнул.

Рядом с Руго волочился Джест, словно цепной пес, радостно послушный тычкам и приказам облаченного в броню своего сторожа, огры Тчако. Кровь еще сочилась из прокушенной клыками Кирендаль губы, а когда он глянул с галереи на сваленную у стен Ямы груду трупов, во рту заныло еще сильней. Он решил, что там, среди мертвецов, валяется, словно бревно в поленнице, его приятель Кейн, и подумал: «Лучше он, чем я».

И когда Кирендаль, а с ней Руго, Джест и Тчако вышли на свет, Перворожденные, и покорители камней, и огры, и все прочие заговорили одновременно, пытаясь объяснить, почему двери следует выломать именно таким способом, или другим, или еще как-нибудь; послышались злые окрики, и шум, и лязг стали.

Лихорадка, туманившая рассудок Кирендаль, начала отступать понемногу; за несколько часов, прошедших с момента пленения Джеста, она успела даже усомниться в первородной виновности Кейна. Обнаружив Яму опустевшей, она испытала необъяснимое облегчение, и чувство это тревожило ее больше, чем даже болезнь.

Голос фантазма в мозгах ее подданных прозвучал особенно резко.

– Его здесь нет. Мы опоздали. Выбивать дверь бесполезно – сражаться с армией наверху мы не в силах. Мы его потеряли.

Все смолкли, обдумывая, каковы будут последствия.

И, словно тишина послужила сигналом, двери на лестницу распахнулись сами собой. На пороге стоял рослый, злобный огриллой в кольчужной рубахе на три размера меньше, чем нужно. В перебинтованных лапах он сжимал дубинку стражника. Губы его растянулись в подобии хуманской улыбки. Огриллой призывно повел бивнями:

– Кейна ищете? Там, в Палате правосудия, у нас праздник. Большой. И вас приглашаем.

– Что? – мучительно просипела Кирендаль, от изумления воспользовавшись не мыслью, а голосом. – Что?

– Пошли. – Огриллой махнул рукой. – А то опоздаете. Все собрались?

– Кейн приглашает меня на праздник? – переспросила нагая, дрожащая Кирендаль – полумертвая, уродливая, паукообразная тварь.

– Особенно тебя, Кирендаль, – серьезно ответил огриллой. – Ты у нас почетный гость.

4

В Палату правосудия можно попасть со второго этажа здания Суда. Это сводчатый зал, где король – позднее Император, а до последнего времени сенешаль Анханана – разбирал дела, требовавшие его личного вмешательства. Архитектура зала восходит к той эпохе, когда некоторые гражданские дела разрешались поединком; круглая площадка, где стоят тяжущиеся, по сию пору обнесена оградой и традиционно посыпана чистым песком. И посейчас зовется ареной. Одно могу сказать об аренах вообще: значительно приятнее взирать на них сверху, чем смотреть вверх с арены.

Уж поверьте мне.

На широком помосте над ареной возвышается Эбеновый трон, брат-близнец Дубового трона в Большом зале дворца Колхари. Впрочем, со дня Успения Ма’элКота патриарх выносил приговоры, сидя в кресле поменьше, не столь роскошном и вызывающем, – на сенешальском троне, возведенном на помост пониже, по правую руку от трона: подобающее место для того, кто суть лишь слуга господа.

Но с Эбенового трона вид гораздо лучше.

И очень удобно.

Я сижу, положив на колени обнаженный Косаль, и обозреваю свое новое королевство.

Ряды сидений поднимаются круто вверх, их нарушает лишь настоящий известняковый утес, что тянется от Эбенового трона до самых сводов. На скале был высечен когда-то образ Проритуна, а ныне его заменило новое воплощение местного правосудия – Ма’элКот. Только Ма’элКоту дозволено заглядывать через плечо тому, кто выносит приговор.

Сукин сын всегда любил выпендриться.

Сейчас ряды за рядами каменных скамей заняты моими людьми. Они молча сидят, ждут, когда начнется представление. Круглым счетом – тысячи две, хумансы, и Перворожденные, и огриллои, из Ямы и из отдельных камер. Несколько – из Шахты. Из двух тысяч сотен пять, пожалуй, считают себя чем-то мне обязанными. Или друг другу. Если припечет, из этих пяти сотен положиться я смогу в лучшем случае человек на пятьдесят.

Два десятка даже станут за меня драться.

Остальные просто хотят унести ноги куда подальше. Они хотят жить. Не могу винить их. И не стану.

Мне они не нужны.

Моими бойцами станут те, кто на арене.

Сто пятьдесят боевых монахов, по меньшей мере четверть из них – эзотерики. Их ряды щетинятся мечами, копьями, короткими составными луками и шут знает какой прорвой жезлов, талисманов и прочей ерунды. Черт, я выставил бы их против Котов и поставил на монашков три к одному.

Наличными.

Мужик, с которым вполголоса беседует Райте, – исполняющий обязанности посла Дамон – дергается, точно нажравшийся стима поденщик, но Райте уверяет, что на него можно положиться. Как и на всех них. Вот вам монастырская тренировка: даже паранойя с манией убийства им не мешает. Я бы сказал, помогает немножко.

Чтобы драться с Социальной полицией, надо быть полным психом.

Райте поднимается по ступеням медленно, слегка пошатываясь. Его трясет и мотает от потери крови и только самогипноз заставляет переступать ногами: давление в сосудах поддерживается аутогенной тренировкой, усилием воли он может заставить эндокринные железы выделять гормоны, придающие сил и подавляющие боль. Так и будет ходить, говорить, даже драться, пока совсем не свалится.

– Они исполнят приказ, – кивнув, говорит он вполголоса, когда подходит совсем близко. – Дамон хороший человек. Приказы исполнять умеет.

Я гляжу на него, прищурясь:

– Это твое определение хорошего человека?

Наталкиваюсь на ледяной взгляд.

– Дай свое.

Не отвечая, я заглядываю в ведерную супницу, которую кто-то позаимствовал в интендантской. Она стоит на столике по правую руку от меня. В теплой, как слюни, воде отмокает моя рука. Я сжимаю кулак. Рваные клочья кожи колышутся, словно медузы, оставляя соломенно-желтые облачка разведенной крови.

– Ладно, – говорю я, вынимая руку. – Бери.

По другую сторону от меня хворым жалким ежиком сидит на полу Тоа-Ситель, все еще в оковах. Порой он шевелится или хнычет тихонько, и тогда по щекам его сползают редкие слезинки. Райте делает сложный жест, сплетая и расплетая пальцы, словно кошачью колыбель из плоти и кости. Патриарх теряет сознание.

Развязав кляп, Райте осторожно вынимает тряпку из полуоткрытого рта Тоа-Сителя и медленно, почтительно полощет ее в кровавой воде из супницы, прежде чем запихнуть обратно меж патриарших зубов.

Я указываю Райте на супницу:

– Отнеси хлёбово своим парням на арену. Пора им браться за дело.

Не меняясь в лице, он подхватывает сосуд и уносит вниз.

– Стройся! – командует он. – По старшинству. Дамон, ты первый.

Исполняющий обязанности посла покорно делает шаг вперед. Неторопливо, с ритуальной торжественностью он зачерпывает ладонью воду и подносит к губам, чтобы уступить затем место следующему монаху. Да, приказы Райте он выполнять станет.

А Райте будет повиноваться мне.

Добровольно.

Верно.

Такую сделку мы заключили: его покорность за мою кровь. А он человек чести. Если я скорее могу доверять врагам, нежели друзьям, что это значит?

Райте усаживается на помост рядом с троном, зажимая ладонью рану в боку.

– Дело сделано, – мрачно и обреченно шепчет он. – Сделано. Теперь я твой.

– Расслабься, мальчик, – советую я. – Ты же не душу мне заложил.

Взгляд его суровей вечной мерзлоты.

– А что такое душа?

5

Во главе кучки нелюдей в зал вступает Орбек. Клыком указывает на арку двери за спиной и кивает мне.

– Спокойно, – заявляю я громко. – Пусть заходят.

Нелюди текут в палату: волна безумия, увенчанная барашками стекающей из разверстых ртов пены. Многих болезнь пожрала почти полностью; безумие поглотило их, играя на нервах, заставляя ерзать и хромать, ковылять и спазматически дергаться. То, что они не набрасываются друг на друга, – верный признак талантов Кирендаль; каким-то образом она удерживает их под своей властью, направляя вызванную ВРИЧ-инфекцией жажду крови вовне группы, на имперцев. На хумансов.

На меня.

И от них воняет: толпа несет на гребне смрад гнилого мяса и застоялой мочи, прелого пота и гнилых зубов. Вонь обгоняет их, маслянистой волной прокатывается по Палате правосудия, захлестывая нас с головой. Мы тонем в смраде, словно крысы в дождевой бочке.

От них несет – словно от моего отца.

Две недели назад этот запах вогнал бы меня в ступор.

Забавно, как все меняется.

Я наклоняюсь вбок, чтобы видеть сидящего на сенешальском троне Криса – на ступень выше и чуть левее Райте.

– Начинаем.

Он не отвечает. Только неровное колыхание груди свидетельствует о том, что он жив.

– Эй, – бормочу я. – Давай, Крис. Вечеринка начинается. – (Чародей открывает глаза и слабо улыбается мне.) – Как ты?

– Лучше. Намного лучше, Хари. – Голос его звучит пугающе отстраненно – значит, чародей не выходит из транса. – Здесь, – коротким жестом он охватывает мир за стенами Донжона, – я могу стягивать Силу, чтобы бороться с лихорадкой. Спасибо… что вытащил меня оттуда.

– Как нога?

– Болит, – признается он с улыбкой и задумчиво пожимает плечами. – Но только в глубине, в кости, где и раньше. Плоть над очагом… ну…

Я догадываюсь. Мерзко.

– Залечить не можешь?

– Ты видишь, – он указывает на пропитанную гноем повязку над жерлом вскрывшегося абсцесса на бедре, – результаты применения моих целительских способностей.

– Держись только. Ты мне нужен в сознании. Без тебя ничего не выйдет.

– Честно говоря, Хари, – он кашляет и разводит руками, – не представляю, как может что-то выйти со мной. Ты даже не объяснил, чего от меня хочешь…

– Теперь поздно спорить, – отвечаю я, потому что вижу Кирендаль. Она лежит, словно вязанка хвороста, на мостовых кранах великаньих рук – голая, изможденная, голодная, грязная. Ее волосы, ее отличие, эта сложная конструкция из платины, превратились в драные, мятые лохмы мультяшной ведьмы; сальными, мокрыми клочьями липнут они к щекам. Глаза, словно потемневшие монеты, смутно мерцают опаской. Она не ожидала, что я стану встречать ее, а в ее мире счастливых сюрпризов не бывает.

Потом я замечаю, что взгляд ее натыкается на поводок, протянутый от подлокотника Эбенового трона к тюремному ошейнику, и вижу, как она щурится, и моргает, и подносит к глазам дрожащую тонкую руку, точно пробуя на прочность образ Тоа-Сителя, прикованного к моему сиденью, будто пес. Ее начинает трясти.

Это хороший признак: рассудок не до конца покинул ее. Она настолько в себе, что ее колотит от окружающего безумия.

По пятам за огром тащится Джест – со связанными руками. В спину его подталкивает сука-огриллой, чья шея толще моего бедра. На подбородке Джеста запеклась кровь. Глаза его лезут на лоб, он неслышно шепчет: «Кейн… твою мать…»

Я взглядом останавливаю его и почти улыбаюсь Кирендаль.

– Присаживайся, Кир, – говорю я. – Скажи своим, пусть чувствуют себя как дома.

Глаза ее стекленеют, как от удара по голове.

– Кейн… – хрипит она, перекрывая всеобщий гул. – Я не… как ты… почему… Я не понимаю!

– Ничего сложного тут нет, – объясняю я. – У меня в Анхане есть дело, но я не могу им заняться, покуда моя спина вызывает у тебя острое желание всадить нож под ребра. Нам придется договориться.

Я умею читать по губам.

– Ты знал… – выдыхает она. – Ты знал, что я пришла сюда убить тебя?

– Чтобы убить меня, ты явилась в Донжон. Сюда ты пришла, потому что я тебя пригласил.

– Я… я не…

– Все просто, – говорю я. – Все мы здесь собрались. У нас примерно полчаса, чтобы разгрести дерьмо. Прежде чем ты выйдешь из зала, мы должны оказаться на одной стороне. – Я не могу ощущать, как смыкается вокруг города кольцо соцполов, – по крайней мере, так, как Райте, – но я знаю, что они здесь, с каждой минутой все ближе. Полчаса – весьма щедрый запас.

– Ты… ты просишь меня присоединиться к тебе?

– Прошу? Черта с два! Ты нужна нам. Ты и твои бойцы. Я бы умолял тебя на коленях, да ноги, как ты наслышана, плохо работают.

– Ты думаешь, что я соглашусь? Так ли ты наивен? – Хрипотца исчезла из ее голоса, сменившись жутковатым, рассеянным эхом, словно он доносится из моего же черепа. Кирендаль быстро пришла в себя и пренебрежительным взглядом окидывает зал. – Присоединиться к тебе – значит стать пособницей твоих преступлений.

– Только давай не будем насчет моих преступлений.

– Ты ради этого пригласил меня сюда? – ядовито звенит она. – Чтобы объявить себя невинным?

– В жопу невинность! – Я начинаю терять терпение; наверное, его немного и было. – Ты готова выслушать, с чем нам придется сражаться? Да или нет? Это все, что я хочу слышать. «Да», или «нет», или заткнись и в бой.

– Не думай, что сможешь запугать меня, Кейн. Я знаю, кто ты. Убийца. Лжец. Актир.

Лицо мое наливается кровью постепенно, снизу вверх.

– Раз уж мы начали обзываться, примерь на себя слово «изменница», ты, огрызок ушастый!

Нелюди, которых Кир привела с собой, отзываются дружным рычанием.

– О чем ты болтаешь?

– Об измене, – повторяю я. – Твоей измене.

Рокот нарастает, но странный голос эльфийки перекрывает его без труда:

– Ты правда хочешь напомнить мне это слово, Кейн? Когда ты сенешаля Империи держишь на собачьем поводке?

Я пожимаю плечами:

– Для меня он никто. С другой стороны… – Я киваю в сторону Криса на сенешальском троне. Чародей с неприкрытым ужасом пялится на меня, неслышно бормоча: «Хари, не надо!» – Делианн – твой повелитель.

– Да ты шутишь!

– Ага, это в моем духе. Сущий комик. Давай повеселимся. Расскажи всем, как ты пыталась убить Митондионна.

Зловещий рев все усиливается, но навстречу ему накатывается волна яростного, холодного рычания со стороны наших, равно хумансов и нелюдей: Криса все любят. Пронзительный голос Кирендаль рассекает волны гнева:

– Он не Митондионн. Он гнусный, кровожадный Актир – как и ты!

– Ага. Ну и что? Он также младший наследник Сумеречного короля, и ты это знаешь, прах тя возьми. И тогда знала. Понимала, что он последний из Митондионнов, и приказала его убить.

– Он даже не Перворожденный, – рычит она. – Он замаскированный хуманс!

– Ты все перепутала, – говорю я. – Человек – это маска.

Делианн оседает на сенешальском троне, будто изнутри его что-то выело, и закрывает лицо руками.

– Хари, – бормочет он отчаянно и тоскливо, так что слышу только я. – Хари, как ты можешь со мной так?

– Полночь, Крис, – просто отвечаю я. – Вот и все.

Он поднимает голову, глядя на меня с немым вопросом.

– Пора снимать маски, – объясняю я.

Выпученные глаза полны тошнотворной боли.

– Они никогда меня не примут.

– Кто даст за их мнение хоть крысиный хвост? Ты знаешь, кто ты есть. Веди себя соответственно.

Он закатывает глаза. Я поднимаю голову, чтобы наткнуться на высокомерный взгляд Кирендаль.

– Я знаю, что ты не в себе, Кир. Знаю, что ты больна и тебе тяжело разобраться в своих мыслях. Вот твой шанс все исправить. Если хочешь помочь, мы будем признательны.

Глаза ее сверкают, словно рыбья чешуя.

– А что в том для меня?

Я пожимаю плечами:

– Жизнь.

– А больше ты ничего не можешь предложить? – с яростным презрением бросает она.

Райте осторожно косится в мою сторону со дна арены. Я делаю вид, что не замечаю, и оборачиваюсь к Кирендаль:

– Не знаю, какое наказание за попытку цареубийства полагается у твоего племени, но ты сейчас не среди сородичей. Это мой двор. Выбирай, Кир. Сейчас.

– Мои бойцы готовы за меня умереть, Кейн. А многие ли из этих… созданий… готовы умереть за тебя?

Точней не скажешь.

– Есть способ выяснить, – роняю я бесстрастно.

Она складывает руки на груди:

– Я не блефую, Кейн.

– Да, наслышан. – Мне остается сказать одно лишь слово – короткое, холодное, решительное: – Райте!

Он хлопает в ладоши, будто отряхая пыль в сторону эльфийки. На песок оседают черные маслянистые брызги. Кирендаль пытается заговорить, но может только булькать сдавленно и утробно. Какой-то миг она взирает на меня в полнейшем недоумении, потом разражается хриплым, пронзительным кашлем. Грудь ее вздымается, и эльфийку рвет кровью под ноги огру, который держит ее на весу.

– Урродззы! – ревет великан так, будто сердце его рвется на части. – Ублюддки – что вы здделали зз Кирендаль?!

Он падает на колени и баюкает умирающую, словно младенца.

Наши ребята вскакивают со скамей. На арене Райте вполголоса раздает монахам последние распоряжения. Бойцы расходятся под прикрытие ограды, проверяя оружие.

– Ты когда-нибудь, – бросает мне через плечо бывший посол, – что-нибудь делал, что не кончалось бы насильственной смертью?

– А как же! – отвечаю я. – Много всякого. Но уже не помню что.

Мерзкая будет свалка, точно скажу. Наверное, я знал, что этим кончится. Надеялся на это.

Может, я и вправду такое чудовище, как говорят.

Но в здании Суда разгорается новый свет – бледнее и ровнее, чем пламя фонарей на стенах и алые отблески костров за окнами: пронзительный и мягкий лунный свет, изгоняющий всякие тени. Он нарастает, становится сильней, и, когда лучи его касаются каждого из нас, в зале наступает тишина, и все взгляды обращаются к источнику сияния.

Оно исходит от Делианна.

Медлительно, как инвалид, поднимается он с сенешальского трона. Голос его в звонкой тиши так мягок, что сердце мое разрывается.

– Нет. Не надо сражений. Между собою – не надо. Хватит смертей. Больше я не перенесу.

Кажется, будто он стоит у меня за плечом. Подозреваю, каждому в зале Суда кажется, что Делианн стоит у него за плечом. Свет окутывает его мерцающим облаком, холодной эльмовой короной опускается на чело. А потом плещет каждому из нас в лицо и хватает за извилины.

На бесконечный миг свет захлестывает меня тем, что переживают остальные: болью, и страхом, и жаждой крови, и отчаянием, и упоением боя, и всем прочим, и тот же свет отдает им мои переживания. Мы живем чужими жизнями, мы погружены в океан боли, и свет вытягивает понемногу наши муки, плетет из них клубок страданий, и нянчит его, и мнет, поэтому боль не то чтобы уходит – так не бывает, ничто не в силах утолить ее, – но как бы расплывается, потому что мы разделяем ее между собой, понемногу на каждого, и как бы ни было нам одиноко, он-то знает, точно знает, через что мы прошли, как нам больно и страшно, и вроде как говорит…