Читать книгу "Аркус. Маг из низшей касты"

– Если ночью так ветрено, что будет днём? – спросил я.

– Ты о переправе? Течением снесёт.

– Послушал вас! Хотел же вечером переправиться! – расстроился я.

– Не успели бы. Ветер начался сразу, как мы пришли, да ещё точнёхонько совпал с течением реки.

– Дует в ту же сторону?

Уршула кивнула. Волосы растрепало ветром, серые глаза в свете зари казались двумя бездонными колодцами. Глядя на нее, я подумал: «Почему я не удивляюсь, что главной по-прежнему остаётся Уршула?» Я со стыдом себе признался, что мне стало гораздо легче от того, что хотя бы часть ответственности за поход не на мне. Вот и ответ.

– Что за ночные уединения? – расчёсывая Смерча грубой щёткой с серебряной ручкой, спросил Роланд.

«Подходят друг другу: ранние пташки», – с усмешкой подумал я.

– Пообещала ему десять монет со своего вознаграждения, – ответила Уршула.

– Врёт, ничего не обещала! – засмеялся я.

– Останешься живым, отсыплю пригоршню, – пожал плечами Роланд. До шляпы не дотронулся, в одной руке щётка, другой придерживает гриву Смерча.

От такого обещания настроение только испортилось. Да и что я на них куплю? До дня рождения Алисы две недели, но я не смогу ни преподнести подарок, ни даже отправить письмо с поздравлениями.

Бесцветные! Белые жрецы! И снова бесцветные! Я всегда чувствовал такое умиротворение, когда видел Алису, замирал при каждом, самом лёгком прикосновении, думал, что ей сказать, предполагал, что она ответит, и снова продолжал очередной дурацкий диалог в собственной голове, которому не суждено будет никогда случиться. И, несмотря на это, я ни разу не сделал ей подарка! А она пересекла полмира ради меня, нашла способ поменять цвет браслета… Фиолетовая девушка в шестнадцать лет!

Уршула достала из сумки кусок копчёно-жареного мяса и уселась на спину спящего Шута. Тот немного взбрыкнул, приоткрыл один глаз, и тут же засопел слаще прежнего.

– В этом… кхе, блюде, гвоздики больше, чем мяса, – заметила Уршула и вытянула губы трубочкой.

– Зато дольше не пропадёт, – парировал Роланд. – Тебе дай волю – сырое будешь жрать.

– Фу, как грубо, – ответила Уршула с улыбкой и продолжила есть сайгачину, запивая каждый укус глотком воды.

– Всё, убирай с меня свою стальную задницу, – пробурчал Шут спустя десять минут.

– Я, значит, завидую тебе, Шут, ты понял? – почти нормально сказал Сорняк.

– Нам такаяблизость сженщиной только снилась, – подтвердил Таратор.

Уршула по очереди пнула Сорняка и Таратора и улыбнулась:

– Пойдёт? Легче стало?

«Давно не видел её в таком хорошем настроении», – заметил я.

Ветер резко стих. Словно у великана кончился в лёгких воздух, и в одно мгновение наступил штиль.

– Подъём! Подъём! – захлопал я в ладоши. – Переправляемся! Все дела – на другой стороне!

Четверть часа мы укладывали вещи на спины коней: пришлось повозиться с ремнями чересседельных сумок, чтобы поднять их повыше.

Чудесным образом успокоившаяся Аргура приняла нас в холодные воды. Шут очень хотел переправиться верхом на Короле, но всё-таки пожалел животину, снял сапоги и спрыгнул в реку.

– Заодно портки постираю, – подмигнул он.

– И подмоешься, – не пропуская ни одной возможности «уколоть» Шута, сказала Уршула.

– Я, значит, не хочу потом мокрым быть совсем, потому, ну извините… вы поняли? – сказал Сорняк и разделся до исподнего.

Яблоня, словно каждый день только и занималась переправами, уверенно пёрла к другому берегу. Я держался за луку седла и едва успевал переставлять ноги, а когда вода дошла до пояса – больше плыл, чем шёл.

Ближе к середине воду будто заморозили. Из придонных ключей били ледяные струи, от которых сводило ноги. Я стучал зубами и почти перестал соображать от переохлаждения; мечтал, чтобы Яблоня скорее вынесла меня на противоположный берег. Лошадь тоже была не в восторге от купания, и даже пару раз повернула голову назад, словно размышляя, не вернуться ли на тёплый песочек?

Течение усилилось, река забурлила, поднялась придонная муть. Появившиеся водовороты сбивали с ног, кони испуганно заржали и рванули вперёд, меся копытами воду.

Левая рука соскользнула с луки седла, и я едва успел перехватиться за свисающие поводья правой. Яблоня мотнула головой от боли, я увидел в её глазах слёзы. «Может, всего лишь брызги?» – тупо успокоил я себя. Сейчас бы не утонуть, а не о лошадиных слезах размышлять.

А вот конь Сорняка оказался расторопней хозяина, сразу закусил удила и начал мотать огромной башкой, пока не вырвал поводья из рук. Сорняк пошёл ко дну, влекомый самым быстрым водоворотом. Невозмутимым, как всегда, оставался только Смерч. Роланд шлёпнул его по боку, и конь остановился, словно находился не посреди взбурлившей реки, а в собственном загоне.

Роланд ловко извернулся, зажал между сапогами стремя и нырнул. Три секунды, и голова Сорняка с очумевшими выпученными глазами показалась над поверхностью. Роланд всучил ему стремя, а сам проплыл под брюхом коня и взялся за другое. Так, словно широкая непотопляемая баржа, Смерч потянул двоих людей к спасительному берегу.

Давно я ничего так сильно не хотел, как выбраться из этой проклятой реки. Аргура словно знала, что на Бесцветные земли пришли маги из Аркуса, и всеми силами защищала проход. «Проход куда?» Пришла безумная идея: «А может, портал Хаоса чувствует, что к нему приближаюсь я? И… и что? Управляет водоворотами? Хотя что я знаю о Хаосе, о природе его силы, и что скрывается, если скрывается, за этим треклятым порталом?»

– Давайте, давайте, шевелитесь! – едва не захлёбываясь, прокричал я. Мой крик буквально потонул в шуме реки.

– Чего испугались?! Воды?! – проорала вдвое громче меня Уршула. – Почти доплыли! Тащите свои задницы на берег, посмешище бесцветное!

У Аргуры здесь была небольшая излучина, потому Уршула с Роландом выбрали это место в качестве брода: со стороны Аркуса намыло песок, на противоположной стороне подмыло крутой берег, давая возможность выбраться на сушу.

Первым выскочил конь Сорняка да и так, с разбегу, постарался забраться на практически отвесный склон из глины, с торчащими из него иссохшими корнями. Копыта сразу попали в гнёзда ласточек-береговушек, животина шандарахнулась башкой о склон, свалилась набок, тут же вскочила и, сломя голову, словно антилопа, увидевшая крокодила, унеслась вдоль берега, взметая брызги мокрого песка.

– Пойдёт пешком, – констатировала Уршула, – конь ещё придурочней хозяина оказался.

Я переправлялся целую вечность, река как будто разрослась до ширины моря. Я выполз на берег окоченевший, обе ноги свело судорогой. Меня трясло от холода, от боли хотелось выть, но изо рта вырывались только сдавленные стоны. Наверное, выглядел как душевнобольной. Продрогшая Яблоня стучала копытами по мокрому песку, трясла гривой и боками, пытаясь стряхнуть с себя всё до последней капли.

Ласточки всполошились, залетали вокруг нас с резкими писклявыми криками. Час назад я с удовольствием ими полюбовался бы, но сейчас этих птичек хотелось сжечь – так сильно они действовали на нервы.

– Игн… иси… н… бул… ла, – заикаясь, проговорил я. Мыслеобраз – огонёк в стеклянной банке – вышел чётким, но чары не сработали. Я, преодолевая боль, начал растирать ноги. «Отойдём от этой паршивой реки и будем греться: пить кипяток и есть мясо сайгака».

Уршула встала на цыпочки, обняла лошадь за шею и что-то долго и убедительно говорила ей прямо в ухо. «Ничем её не проймёшь, – глядя на девушку в промокшей одежде, с восхищением подумал я. – Как будто из-под тёплого одеяла вылезла, а не из ледяной бурлящей реки». Я воздел себя на ноги и, стараясь вернуть себе лидерские позиции, произнёс:

– Так, все переправились, хорошо. Вскарабкаюсь и помогу вам.

Я, боясь грохнуться и сломать шею, завернулся в кокон-скорлупу:

– Тегминтеста.

В ту же секунду лошадка Уршулы ловко, в два прыжка, оказалась наверху. А в следующий миг раздался злобный, полный угрозы крик:

– Руки вверх! Дёрнетесь, получите топор меж глаз! – мужик с перекошенным от ярости лицом крутил в руках два метательных топорика. Когда мы успели его так разозлить? Точно, это у него текла кровь из ушей от заклятия Уршулы.

Ещё сильнее всполошив береговушек, на край встали полдюжины лучников. За ними угадывалась знакомая фигура Трайда. Он держал руки в карманах длинного балахона и улыбался. Все его люди стояли на убойных позициях.

Удачнее момента для нападения на мой замёрзший, мокрый, полуголый, едва не утонувший отряд вряд ли можно было подобрать. Я сам чувствовал себя на редкость беспомощным, благо успел кокон-скорлупу накинуть. Первую добычу разбойники уже получили – поймали лошадку Уршулы. А конь Сорняка на поверку оказался самым умным типом.

Я, как и требовали, поднял руки вверх. Сразу заметно – опыта боя с Разноцветными у шайки Трайда нет. Будь я на их месте, приказал бы завести руки за спину. Но хоть не попросили бросить браслеты на землю. Что им нужно от нас? Заберут коней, оружие, безделушки ценные, а с нами что? Вряд ли Трайд оценил мой прошлый милосердный жест и отпустит нас на все четыре стороны в одних трусах. Теперь я это понимал. Убьют или сдадут некроманту Зоту. Второй вариант, по опыту, был предпочтительнее. Неприятным, унизительным, но – с надеждой.

Мокрая одежда липла к телу, с волос в глаза капала вода, чесалось между губой и носом, привычный пушок за последние месяцы превратился в жёсткую щетину. Я чуть сдвинул руку – запястье оказалось напротив лучника, у которого тетива была натянута сильнее всего. Он очень хотел выстрелить. Есть люди, для которых в разбойничестве ценен только этот миг – выстрел в живого человека.

– Фригус! Фригус! – как можно ярче представляя простой мыслеобраз – вода моментально превращается в ледышку – проорал я. Не будь я таким вялым после переправы, швырнул бы на одном мыслеобразе три заморозки. Да и кокон, даже для Зелёного, был энергозатратным заклятием.

Я попал. Двое рухнули на спины, сжимая замороженными пальцами отведённые для выстрела стрелы. Справа за спиной, одновременно со мной, раздался голос Таратора:

– Скуутум.

Эхом ему отозвался Шут.

– Тегминтеста, – голос Роланда.

Двое выстрелили в меня, один швырнул топор. Скорлупа была невидимой, словно невероятно чистое и прозрачное стекло, но в месте, куда угодило остриё топора, появилась толстая трещина, а от стрел – пробоины. Я надеялся не узнать, выдержит ли треснувшая защита ещё один удар.

Остальные стрелы и топоры полетели в друзей. Было ощущение, словно это я своими заклятиями спустил тетивы. Один из врагов промазал, но не совсем, и пронзил шею коня Таратора. Таратор вскрикнул, словно попали в него. Конь в агонии боднул человека головой, затем извернулся, начал заваливаться на бок и в предсмертной конвульсии лягнул хозяина двумя копытами в грудь, словно хотел погибнуть не в одиночестве. Щит сгладил, но полностью не сдержал убийственный удар. Таратор не устоял на ногах и полетел на песок.

У другого разбойника, испуганно отшатнувшегося от замороженного, «поехала» под ногами земля, и он неуклюже грохнулся вниз. Уршула прыгнула вперёд, сделала кувырок и прижалась спиной к глиняному берегу. Резко, как змеиный бросок, выбросила руку над головой и произнесла заклятие быстрее Таратора: «Скуутум», а правой рукой с кинжалом нанесла упавшему три безжалостных удара в грудь. Это было самое страшное, что я видел в жизни.

Одна из стрел полетела в Смерча. Роланд успел встать перед конём, закрывая его грудь, и вытянул максимально вверх руки, стараясь прикрыть и здоровенную голову. Стальной наконечник прошёл по касательной к боку Смерча. То ли стрела так и летела, то ли всё-таки её отклонила магическая скорлупа.

– Сагитта тимор! – в ярости прошипел Роланд.

У стрелявшего в Смерча появился истерический оскал, губы задёргались в нервном тике, бандит хотел закричать, но от ужаса у него перехватило дыхание. Он бросил лук и, высоко поднимая ноги, неестественными скачками побежал прочь.

Шут снял ещё одного противника, но лучше обновил бы щит. Какой он поставил первый – непонятно. Круглый, что ли, в мыслеобразе представил? Или руку с браслетом слишком высоко держал? В Шута летели две стрелы, и та, которая должна была пробить грудь, отскочила, словно от каменной стены, а вторая засела в ноге чуть выше колена. У невысокого коренастого Шута мышцы на ногах, что кора на деревьях. Я помнил, как он унёсся за помощью, когда атаковали Орлиную крепость, и надеялся, что основной удар они и приняли, и кость не раздробило.

Шут, с непониманием пялясь на застрявшую в нём стрелу, плюхнулся на задницу. Красный круг вокруг наконечника на мокрых после переправы штанах медленно, но неуклонно становился шире. После жизни в Аркусе такое обилие оружия и столь умелое и безжалостное его использование пугало. Уршула, пожалуй, была единственной, кого я знал, владеющая и магией, и оружием одинаково умело.

– Выдерни и рукой зажми, – посоветовал Роланд.

– Убить, убить их всех! – закричал Трайд, сложил пальцы замысловатым способом и начал разводить руками. Увидев, как редеют ряды его шайки, он решил вступить в бой.

Я чувствовал, как мои магические силы тают: заклятие кокона-скорлупы всегда давалось мне с трудом. Я был уверен, что Трайд закрыт магическим щитом, потому не стал тратить энергию на очередную заморозку, и произнёс:

– Обскуритас.

Трайда окутало тёмно-серое облако, словно грозовая туча. Оно быстро чернело, пока не превратилось в абсолютную темноту. Для него оно безвредно, но обзора лишает полностью. Судя по тому, что тьма не рассеивалась, Трайд не знал бесцветный аналог заклятия рассеяния чар. «Или просто не хватило сил, я же всё-таки Зелёный».

Разбойники рванули от нас не хуже, чем тот тип, которого Роланд заклятием поверг в ужас. Двое самых расторопных оседлали лошадку Уршулы и тоже погнали прочь. Ещё один застыл с поднятым топором и открытым ртом, уставившись на чёрную пелену: видимо, ждал приказа. В таком положении он и упал, схлопотав паралич от Роланда.

Когда облако темноты рассеялось… в нём никого не было.

– Ты что, растворил его? – бледный, как бумага, тихо спросил Шут.

– Не знаю… – растерялся я. – Или ты снова шутишь?

– Помирать, так с улыбкой. Да и у вас не хочу кислые рожи видеть.

– Я те помру, – доставая из седельной сумки бинт и маслянистую мазь на травах, сказал я.

Роланд подсадил Уршулу, и та оказалась наверху. Я успел отвернуться, но расслышал четыре сочных удара. Все замороженные стали мёртвыми. Я перевёл взгляд на Роланда, он глядел на меня с яростью.

– Командир бесцветный, – прошипел он, – дурак наивный, нельзя отпускать врагов!

– Они мне не враги! Я их видел в первый раз!

– Но не последний! Кони, ранения Таратора и Шута на твоей безмозглой совести!

– Каждого встречного убивать? – сухо поинтересовался я.

Роланд махнул на меня рукой в кожаной перчатке. Я продолжил:

– Мне казалось, ты ценишь людей.

– Не пытайся меня пристыдить, малой, – поморщился Роланд. – Я насмотрелся на разное говно и знаю, кого уважать, а кого и загнобить надо.

В этот раз меня не поддержала даже Уршула, наоборот.

– Припугнуть надо было их хорошенько, наорать, – сказала она, спускаясь, а затем взглянула прямо в глаза, – а парочке самых активных руки переломать.

– Мозги работают, – дотронувшись до мокрой и грязной как никогда шляпы, похвалил девушку Роланд. И пошёл в третий раз осматривать Смерча.

– Переживает за него больше, чем за весь отряд вместе взятый, – пытаясь хоть как-то разрядить обстановку, сказал Шут и выстрадал из себя зубоскальную улыбку.

– Итак, потери: три коня и два дурака, – обводя взглядом побережье, сказала Уршула. – Как жалко лошадёнку-то мою со всем скарбом. И сайгачины этой гвоздичной целый килограмм там остался.

– И, значит, мои вещи, блин бесцветный, на коне бесцветном, убежал. Убежали. Бесцветные. И сапоги. Вы поняли?

– С мёртвых снимем, обновим тебе гардероб, – отмахнулась Уршула, деловито осматривая трупы. – Ну и повезло же тебе, кстати.

Я только сейчас понял, что Сорняк единственный, кто так и не наложил на себя щит. И остался невредим.

– Никто не захотел в голого стрелять, подумали: ущербный, может, какой? – продолжал острить Шут, словно боялся, что больше не успеет. И не сдержался, начал укорять себя: – Что ж я за тупица? Щит не смог поставить. Фиолетовый школьник лучше справился бы.

– Это точно нет, – машинально бросил я, перевязывая ему ногу.

– Я, значит, не совсем голый, я ж, чтоб не промочить, переправа же… – оправдывался Сорняк, хотя его никто не слушал, – вы поняли?

– А ты как? Конь тебя неслабо так шарахнул, – помогая подняться Таратору на ноги, спросил Роланд.

– Дышать тяжеловато, – ощупывая рёбра, ответил он. – Но вроде ничего не хрустнуло.

– Хоть кому-то нападение пошло на пользу, – заметил Шут, состроив на бескровных губах ухмылку. – Таратор стал нормально говорить!

Я жаловался на однообразие? Нужно было благодарить судьбу за каждый спокойный час пути, за каждый полумрак под деревом, в котором можно было наконец-то раскрыть сощуренные глаза и отдохнуть от жары. Тем более не стоит забывать, что печать на портале Хаоса может треснуть и до того, как мы до него доберёмся, и весь мир провалится в тартарары. А даже и доберёмся? Что с ним делать, бесцветные его забери?! А теперь ещё и половину коней потеряли…

– Это маг наслал погоду, – уверенно заявила Уршула.

Я пытался смотреть на забрызганную кровью Уршулу как прежде. Убийство само по себе, даже в целях самозащиты, жуткая штука, и в столь погано устроенном мире это часто единственный выход. Но почему это сделала она? Не Роланд, не Шут… не я. И тому свалившемуся со склона бедняге хватило бы и одного удара, ведь так? Следующие два: поклоны злобе и ненависти. Хотя тот же Роланд сказал бы: «Контрольные, чтоб не встал и не мучился».

– Почему мы такие тупые? – Шут снова занялся не сглаженным юмором самобичеванием. – Даже не предположили, что погода какая-то ненормальная.

– Мы с таким не сталкивались, – попробовал оправдать сразу всех, сказал я. – Разве в Аркусе есть такая магия? – Следом пошло ещё одно жалкое горькое оправдание, вырвавшееся против моей воли. – Я, считай, Фиолетовый, вообще ничего не знаю.

– Умничаешь, как Красный, – пробурчал Роланд. Но так громко, чтобы услышали все.

Уршула зашла в реку по пояс и нырнула. Прошло полминуты, я даже начал беспокоиться, и она наконец-то появилась над поверхностью воды. Волосы, обычно уложенные в пышное светлое каре, потемнели от воды и прилипли к лицу, с кончиков текли маленькие струйки. Уршула провела ладонями по волосам, выжимая из них воду.

– Чего уставились?

Никто не нашёл, что ответить. Уршула села с Шутом на его коня, Роланд приютил на Смерче Сорняка, а Яблоня, с неодобрением, разрешила разместиться на спине Таратору.

– Нам повезло, что Трайд настолько самоуверенный, и второй раз тоже хотел взять нас живьём, – проговорил Роланд. – Стреляй они без предупреждения, мы при первой же встрече были бы мертвы.

Затем он повернулся ко мне и, пристально глядя в глаза, словно собирался дать мне очень важное наставление, спокойно добавил:

– И ещё, Марк, будь уверен, мы встретимся с ними в третий раз. Не думаю, что добыча в одного коня их устроит. А ещё – уязвлённая гордость. Таким людям тоже ради чего-то надо жить: взять реванш и победить – отличная цель.

– Тогда я сам их убью! – зло сказал я. И сам поверил в этот кошмар.

Глава пятнадцатая
За Аргурой

Шут терял сознание, затем снова приходил в себя и вообще выглядел, как человек на дозоре, который не спал пару суток. Мы пошли по следам коня Сорняка и вскоре наткнулись на место, где крутой берег обсыпался. Поднялись по отлогому склону и сразу встретили беглеца – тот спокойно пасся на сочном лугу.

– Я, значит, – сказал Сорняк, расплылся в широченной улыбке и начал снимать с себя чужую одежду.

Конь нехотя, с третьей попытки подпустил хозяина. Кажется, даже с седлом и уздечкой, скакун успел распробовать вкус свободы. Я и Роланд спешились. Шут самостоятельно не мог ни ехать, ни сидеть, потому его и поводья держала Уршула.

– Может, нам самим их догнать? – спросил Роланд, обращаясь к Уршуле.

Девушка покачала головой.

– Будем начеку. Кто знает, какой силы Трайд?

– Без браслета не поймёшь, – согласился Роланд. – Кто у нас умеет перемещаться? Оранжевые? Красные?

Я пожал плечами.

– Ни разу не слышала, – подтвердила Уршула.

Таратор начал икать и, держась за грудь, болезненно вскрикивать. Яблоня согнула задние ноги, готовясь резко их разогнуть и скинуть ношу, издающую пугающие звуки. Я успел погладить круп, и лошадь успокоилась, но была явно обижена, что разрешаю ехать на ней кому-то другому. Чтобы облегчить животным жизнь, с Короля и Яблони сняли все вещи и распределили между Смерчем и конём Сорняка.

– Мы за Стеной не ради бесцветных разбойников, – твёрдо сказал я, забираясь на лошадь. – Поехали.

* * *

Аргура осталась позади. Сочные луга быстро сменились засушливой, серо-коричневой степью. Скудные клочки травы выглядели сухими и безжизненными. Изнуряющее солнце с каждым днём всё дольше зависало в зените, словно ему надоело просто светить, хотелось ещё и жечь.

Лица у всех обгорели, покраснели, облезли и снова начинали обгорать. Деревья перестали попадаться три дня назад. С тех пор не мы прятались от солнца, а оно – от нас, на ночь.

Кони постоянно шарахались от ползающих среди пожухлой травы болотно-зелёных, в чёрную рябь змей. Яблоня, даже избавившись от чересседельных сумок, не могла постоянно нести двоих. Начинала прихрамывать и опускать морду вниз. Тогда я спешивался и вёл её в поводу. Думаю, сказывалось и питание: зерна у нас не осталось, и кони держались за счёт недолгого, трёхразового выпаса в степи, где трава почему-то сразу росла в виде сена.

Шут всё реже приходил в сознание. Таратор молчал, не жаловался, дышал ровно и задумчиво, словно анализировал каждый вдох и выдох.

– Уршула, ты чего меня щекочешь и лапаешь? – приоткрыв глаза и безрезультатно пытаясь ухмыльнуться, спросил Шут. – Решила воспользоваться моей беспомощностью? – и снова вырубился.

– Лучше б поел, – покачала головой Уршула, – нет же, даже при смерти всякую чушь мелет.

– Придётся зайти в деревню, – сказал я, поморщившись от слов Уршулы, – нужен лекарь. Вода нужна, еда.

– Я, значит, хотел…

– Вон она, – догадавшись, что спросит Сорняк, показал я.

– Спугласс, – произнесла моё заклятие Уршула, приложив к глазу колечко из большого и указательного пальцев. – Вроде жилая. Да, а то меня уже тошнит от мяса из гвоздики и шалфея.

– Достала, – хмыкнул Роланд. – Всё, нету его, сожрали сайгака.

Мы двинулись к деревушке в три десятка домов.

– Заодно узнаем, что творится в Бесцветных землях, нас же информацию отправили собирать.

– Тебя отправили, – поправил Роланд.

– А вы увязались за мной. Если кто-то сколдует или просто покажет браслет – сам прибью, – разошёлся я. – Плевать мне, что вам жарко, терпите.

Уршула посмотрела на меня с уважением.

Ничего не меняется: мягкость, участливость, желание сгладить острые углы людьми воспринимается как слабость. Стоит показать зубы: сделать голос погрубее да погромче, ругнуться, пригрозить – затронуть самые простые, первобытные инстинкты – и ты уже похож на вожака волчьей стаи, а самка вновь глядит на тебя с интересом.

Сразу пришла успокоительная мысль: «Алиса не такая». Умиротворённая, интересная и, между тем, готовая ради любви на подвиг. Я вспомнил, как обнимал её, зарываясь в тёмные волосы, пахнущие приятным, чем-то неуловимым… или, другое видение, как мы, сидя рядом, безумно счастливо молчали. Или…

– Ну и дыра, – покачал головой Роланд и дотронулся до шляпы.

Деревянные дома цвета дождевых туч зияли открытыми дверьми. Внутри жилищ стены, пол, лавки, столы были такими же серыми и старыми.

– Почему ни у кого не закрыты двери? А в окнах ни стёкол, ни плёнки, даже ставни не висят.

– Воровать, поди, нечего, – приоткрыв один глаз, выдвинул версию Шут.

Дома стояли поодаль друг от друга, окружённые заросшей белёсым мхом оградкой высотой до колена.

– У меня конь кучу выше накладывает, чем у них заборы, – сегодня Роланд был необычайно разговорчив. Видимо, отдувался за молчаливого, по-прежнему очень сосредоточенно дышавшего Таратора.

– Строитель, – буркнул Шут.

Сорняк хэкнул и глупо разулыбался. Уршула закатила глаза и покачала головой.

Я начал разглядывать жалкие огородики, надеясь увидеть привычную ботву картофеля, репы, моркови, кочаны капусты. Но все участки покрывали одни и те же неизвестные мне растения. Стебли в локоть высотой и в палец толщиной, а на верхушке вместо бутона четыре маленьких двухцветных листочка, словно украденных у клевера. А под ними ковёр рыжевато-белых грибов с широкими, загнутыми вниз шляпками, аж земли не видно.

Но центром деревни и местной жизни оказался колодец. Возле него стоял крепкий старик и каждые пару минут заглядывал внутрь. Рядом выстроилась очередь человек в двадцать.

– Что он там надеется увидеть?

Старик и первые двое в очереди полностью сосредоточились на колодце, словно если они отведут взгляд, он исчезнет, как вечером пропадают миражи в пустыне. Остальная очередь, как по команде, повернулась к нам. На лицах отражалась гремучая смесь эмоций: отрешённость и удивление.

Я поднял перед собой правую руку, показывая пустую ладонь.

– Добрый день! Наш друг ранен, и нам очень нужен лекарь.

Последний в очереди сделал шаг к нам и ответил:

– Да никто не болеет… чего болеть-то? – на водянистые глазки падали пряди седых волос грязного мышиного цвета. Худые руки свисали почти до колен. Потом старик добавил буднично: – Сразу помирают…

– А колдун, шаман, маг? – предпринял я ещё одну попытку.

– Отродясь магиков в деревне нашей не водилось. Зачем?

– Точно? – глупо спросил я.

– Я помощник старейшины, говорю от лица всех, – в первый раз я расслышал в голосе дедка какую-то эмоцию – гордость.

– А где старейшина? – вмешался в разговор Роланд.

– Около колодца, – словно туповатый ребёнок, недавно научившийся читать по слогам, ответил собеседник, – только он немой.

«Вот бесцветный так бесцветный, – охарактеризовал помощника старейшины я, – во всех смыслах». Даже Фиолетовые, всю жизнь живущие под гнётом, никогда не были столь безжизненны.

В этот момент старейшина, лысый дед с небольшой белоснежной бородкой, начал очень аккуратно крутить лебёдку двумя руками, боясь расплескать даже каплю. Из колодца показалось плоское корыто с водой. Подсунув предплечье под дно, словно брал на руки ребёнка, вытащил из корыта два камня и снял его с карабина. Отточенным профессиональным движением опрокинул ёмкость над стоящим рядом чаном и под пристальными взглядами чужаков и земляков проделал все операции в обратном порядке.

– Водный мастер, блин, – пробурчала Уршула.

С важным видом, словно то был нежнейший мёд, дедок стал зачерпывать кружкой из чана воду и переливать в бидоны, или в маленькие, почти как детские, чтобы лепить из песка куличики, ведёрки. Но ребятни не было, только старики. «Тут даже мои родители выглядели бы молодняком», – осматривая всех остальных бесцветных жителей, с удивлением подумал я.

– А нам можно попить? – громко спросил я.

– За мной будете, – сказал помощник старейшины, по-прежнему стоявший в конце очереди.

Я спешился с Яблони и подошёл вплотную к жителям. Кажется, я впервые в жизни увидел по-настоящему бесстрашных людей. Старики, окружённые такими же пожилыми людьми, у которых ничего не болит, ничего нет и ничего не будет. Чего им бояться? По-моему, страшнее такой жизни уже ничего не может быть.

– А почему сразу на неделю не набрать? – поинтересовался я, глядя на крошечную тару в руках жителей.

– Вода без соли сразу протухает, – повернулся ко мне один из стариков. Волосы у него были короткие, белоснежные, без мышиной серости, как у остальных. – В обед набрали, утром уже пить невозможно. Только грибы да волосяк полить можно. Вот и стоим полдня около колодца треклятого. Высох бы уже, мы бы и отмучались.

– Баламут, – ровным голосом осудил помощник старейшины.

– Пусть колодец живёт. Колодец, живи. Не говори так, – такими же пустыми голосами подхватили несколько жителей.

Дедок мне понравился. Он единственный говорил и выглядел не так, словно в него залили сонную настойку, а затем ещё и припечатали по затылку лопатой; в любом болоте найдётся хотя бы один живчик.

– Что у вас тут растёт? – кивая на ближайший огородик, спросил я. – Съестное?

– Грибы да волосяк, на него жуки любят прилетать. А змей ходим в степь собирать.

– Собирать, – эхом отозвался Таратор, впервые заговорив за день.

– У змей нужно отрубить голову, – с азартом начал рассказывать пожилой мужик, – потом неделю вымачивать в солёной воде, хорошо прожарить над костерком, и тогда можно есть. С грибами так же.

– В дороге такой способ не годится, – покачал я головой.

Теперь дедок показал на растущую траву с четырьмя клеверными листочками на верхушке. По ворсистому стеблю ползло толстое иссиня-чёрное насекомое с десятью ногами и размером в половину большого пальца.

– Жуки эти ничего, – с серьёзным лицом поведал он. – Жало вытаскиваешь, панцирь снимаешь, полминуты над костром и можно есть. Десяток съешь, так полдня ничего не хочется.

Я не стал уточнять, чего не хочется: есть или жить.

Подошла очередь бодрого дедка, он набрал два бидона и пошёл в конец улицы. Я обратился к помощнику старейшины:

– А у вас можно еды купить?

– А зачем нам деньги?

– Выменять на что-то? – с улыбкой развёл я руками.

– А зачем нам что-то?

– У нас одежда есть, ножи, верёвка, – не сдавался я.

– У нас тоже.

У меня задёргалось веко на левом глазу. Захотелось стать разбойником. Достать Цертус, приставить к горлу тупоголового старика и потребовать всех солёных змей и жареных жуков, которых они успели запасти.

– Как воды наберём, давай с тем вроде нормальным поговорим, – положив мне руку на плечо, сказал спешившийся Роланд. – А то этого, если услышу хоть слово, задушу к бесцветным.

Я сделал глубокий вдох и усмехнулся:

– Практически читаешь мои мысли.

Помощник старейшины остался невозмутим. Лишь сделал пару шажков к колодцу – очередь сдвинулась. Даже ругательство из Аркуса не смогло покачнуть эту мёртвую глыбу спокойствия.

Шута мы положили на одеяло в тени одного из домов, Таратора оставили его охранять. Больше двух ёмкостей за раз одному человеку старейшина не наливал. Почему – не объяснял, немой был. Потому я трижды становился в очередь за Уршулой, Роландом и Сорняком, пока не напился сам, не напоил Яблоню и Короля и не набрал все бутылки.

Бодрый дедок сидел на крыльце и чистил ногти маленьким ножичком.

– А что вы будете с конями делать? Им же там совсем есть нечего, – было видно, что старик соскучился по нормальному разговору. – Да и зачем вы туда идёте? Там и деревушек раз-два и обчёлся.