Читать книгу "Урок ловиласки"

– До восьми?! – выкатились глаза учениц.

Варвара резко повторила:

– В объеме!

– Но в длину – в четыре?! – все еще не верилось царевнам.

– Чем слушаете?! – вспылила преподавательница. – Не в четыре, а до четырех, разницу видите?

– Вижу, – за всех ответила Кристина, имея на то полное право. – По сравнению с купанием в озере длина выросла раза в два. И примерно в полтора, если сравнивать с человолчьими побегушками. Это норма?

Варвара сжала виски:

– Ну нет в этом деле норм! Каждый пятый ключ вообще остается тех же размеров, как бы вы его ни раскочегаривали.

– В смысле, что не твердеет? – встревожились голоса. – И что с таким делать?

– В смысле, что затвердев, остается как был! – Варваре явно не хватало профессионального преподавательского терпения.

– Таким маленьким? – продолжали сыпаться вопросы.

– Любым! – Преподавательница едва не перешла на крик. – Каким был, таким и останется – маленьким, средним, большим, огромным.

– Ты сказала – каждый пятый? – Амалия словно вела конспект.

Уверен, спроси ее потом по любому вопросу – получишь исчерпывающую информацию. Учитывая предварительные знания и пытливый ум царевны, получишь даже больше, чем здесь прозвучало.

– Каждый пятый, – со вздохом подтвердила Варвара. – И тоже лишь один из пяти стоит строго перпендикулярно.

– Перпер… как? – Любава наморщила лоб.

Напряжения ее сцепившихся над коленями ладоней как раз хватило, чтоб маленькие бицепсы собрали в кучку разнесенную по грудной клетке округлую нежность и выдавили вперед. Теперь две увенчанных красными шапочками толстушки тоже рассеянно удивлялись, но не замысловатому предмету интереса хозяйки, а открывшейся миру собственной величине: «Неужели это мы такими выросли? Когда успели?!» Поудивлявшись, они вдруг сосредоточились на мне: «Гляди, какими мы стали!»

Я стал смотреть вверх. Среди темных облаков проблескивала одинокая звезда. Ярким светлячком она упорно мерцала на светлеющем фоне, отчего облака казались бездной, а мельтешащее сияние – висящим над головами свидетельством, что в мире все спокойно. И то, что висело под окружившими головами, придерживалось того же мнения: деловито-стыдливо-нагло разглядывало меня в упор, нисколько не сомневаясь в безопасности происходящего. И не потому, что мои руки удерживались двумя царевнами (знали бы остальные – как). Или по этому тоже.

– Вы этого еще не проходили, – уже откровенно вздохнула Варвара. – Перпендикулярно – значит под прямым углом к плоскости.

Кристину же занимало другое:

– Я слышала, что для уменьшения первоболи лучше лежать.

От переживаний у нее разгладился лоб, до жуткой серьезности размылись веселые складочки глаз, губы трогательно приоткрылись.

– Обернись, – последовал сзади приказ.

Кристина испуганно обернулась. Ничего особенного не увидела, не особенного тоже – просто Варвару за плечами.

– Ну?

– У меня есть уши? – серьезно осведомилась преподавательница.

– Ну? – в ожидании подвоха затихла Кристина.

– Значит, я тоже много чего могла слышать. Логично?

– Ну.

– Ножны гну. Как заповедала Алла-всеблагая, да простит Она нас и примет: «Я слушаю умных, но верю только верным, в этом состоит мудрость». Не всегда умное оказывается верным.

– Поясни, – попросила с места Амалия.

– Легко. На вас бежит враг, размахивая дубиной. На полу лежат дубина, меч и гнук со стрелами. Что выберете для самозащиты?

– Даже не обсуждается, – гневно откликнулась Антонина.

– То есть меч, – хитро кивнула Варвара. – А почему?

– Мы – царевны.

– Но меч не перерубит большой дубины, а ею можно снести человека вместе с мечом или даже с двумя.

– Мы – царевны, – упорно стояла на своем Антонина.

– А ты что скажешь, Кристина? – обратилась Варвара к зачинщице спора.

– Меч. Дубина – орудие мужиков.

– Почему не гнук?

– Это запрещенное оружие!

– Но дальнобойное. Ты поразишь противника еще на подходе. Гнук эффективнее. Разве результат не важнее?

– Мы – царевны, – формулой Антонины ответила Кристина. – Честь важнее любого результата.

Впрочем, в глазах металось сомнение – она помнила мою с Антониной убийственную перепалку в лесу и получившийся спорный результат, что когда на кону жизнь или, тем более, много жизней… (Пардон, это из другой истории. Но ее часть с упомянутой дискуссией я чуть позже тоже расскажу, чтоб не оставлять темных мест).

– Об этом и говорю, – вернулась к теме преподавательница. – Поза лежа действительно лучше, но не для царевен. Недавно объясняла про мужские и женские позы. Для царевны лежать унизительно, потому – даже не рассматриваем. Хотя с точки зрения результата…

Вместе с Варварой улыбнулись все – поняли намек.

Тоже поняв и осознав, Кристина смело глянула вниз. Белые паруса рвались от внутреннего смерча, взметаясь на грудной клетке. Темные завитки совсем почернели и свисли, как усы старого казака. Красные хризантемы на парусах рвались в небо, кудряшки липли к ним черными змеями и сворачивались в клубки, жалили внутрь и опасно угрожали наружу.

– Успокойся, – продолжала нянчиться Варвара, постепенно теряя терпение. – Это не страшнее воды и огня.

Кристина очень хотела успокоиться, делая для этого все, что могла. Полубезумный неживой взгляд встретился с моим, а похожие на трепещущую бабочку губы вновь приоткрылись и словно спрашивали что-то.

– Не бойся, – сказал я.

Боже, зачем я это сказал? Зачем вообще открыл рот, кто я такой?! Зачем я здесь?! Даже по-другому: почему я еще здесь?!

Нет ответа. И не будет. Потому что я вещь. Пособие. И должен выполнить свою роль.

Должен?! Кому? Что должен? Ничего никому не должен. Я – человек. Свободный и равноправный. Со своим внутренним миром и своими принципами. Я хочу делать только то, что сам считаю нужным.

А чего я хочу? Низведенного до уровня вещи, меня поместили в условия, в которых хочется оставаться вещью. Мне нравилось быть пособием. Пособию плевать на принципы и внутренний мир, для него их не существует. Пособие должно показывать и учить. Я хочу показывать и учить. Удаляем из уравнения лишнее, получаем ответ: я – пособие. Желания у меня те же. Сейчас. Потому что сейчас у нормального человека с прежде здоровой психикой не могло быть других желаний.

Варвара – достойная ученица мамы-интриганки. Аплодисменты, переходящие в овации.

– Я не боюсь, – ответила мне Кристина.

Окаменевшие мышцы надо мной чуточку размягчились. Литой металл растекался, будто расплавленный, становясь ватным. Превращался в пух. Невесомый, обманчивый и заманчивый.

– Расслабься, – зашептала Варвара из-за Кристининой спины, вливая в нее дополнительные силы и волю, – все хорошо. Просто отрешись от всего. Закрой глаза, прислушайся – и стань как окружающее ничто. Теперь снова открой – и увидишь, что все по-прежнему. Ничего не изменилось. А впереди только лучшее. А теперь открой себя. Открой миру. Откройся тому, что должно произойти, тому, ради чего все это. Пожалуйста. Просто решись.

Магия успокаивающего шепота сработала. Камень стал воском, земля – водой… и огнем одновременно. Все стихии сошлись разом и перевернули ставший маленьким и карманным переменчивый мир. Кристина решилась. Направляющая рука Варвары помогла. «Безумству храбрых поем мы песню!» Комета «желание» обзавелась хвостом «неудержимое», затем мгновенно переименовалась в «вожделение» – с хвостами «дикое», «сумасшедшее», «неуправляемое» – и обрушилась на радующийся в ночи город разума, возомнивший о величии. Город был стерт. В порошок. Осталась пустая дымившаяся воронка. Кристина была здесь – вся, живая, настоящая, я ее видел и чувствовал… но ее здесь не было. Не было той забавной особы, имевшей звания царевны, дочери, ученицы и так далее. В самом деле, какое может быть имя или звание у бесконечности, что включает в себя всё? Теперь она была – всё. Единственная и всеобъемлющая. Остальное было где-то и было больше, но оно было не с е й ч а с.

Сейчас было только сейчас. Даже не так. Никаких «только». Никаких «было». А также «есть», «будет» и прочего. Сейчас – и всё.

Сейчас – это всё. И ничего больше. И меньше. И вообще.

Сейчас. Да. Да! Сейчас!!!

Все другие радости жизни, все счастья мироздания – они остались теми же, ничуть не изменившись. Где-то. Но новое чувство, превышавшее всё вообразимое прочее, взметнулось знаменем нового мира, зарей нового ощущения.

Кристину жгло – но она не замечала.

Кристину выгибало – но так и должно быть.

Кристину качало – но только так и надо. Так и задумано природой. Меня будто смыло за борт с комфортабельного лайнера и закрутило, понесло, швыряя о волны и каменные рифы. Без воздуха, без сознания, с раздираемыми легкими, открытым ртом, вцепившимися в траву одеревеневшими пальцами, дергающимися ногами и уголками глаз. Со сладостно-смертельным оскалом на перекошенном лице. С перехваченным дыханием в горле и выпученным кадыком, запрокинутой, бьющейся назад головой и всклокоченными волосами…

Живой утопленник в океане счастья.

Украденного счастья. Не моего. Не желанного.

Но.

Моего. Желанного, и еще как. Пусть присвоенного, но ставшего моим.

Вот такие пироги с котятами.

Еще в древнем Египте сформулировали: «Не рассчитывай на завтрашний день пока он не наступил, ибо никто не знает, какие беды этот день принесет». Ныне мне не нужен завтрашний день. Сегодня было и вчера, и завтра. Сейчас превратилось во всегда. Время бумкнуло, заскрежетало и остановилось. Часы заскрипели и замерли. Стрелки – просто осыпались, будто песок. Цифры исчезли.

Всё.

Включение шестое
Кристина

А как суетливо и нервно все начиналось. Утро безумного дня, что наступило после освобождения царевен и первой ночевки на склоне горы, ознаменовалось ранним подъемом. Погода радовала: ни дождя, ни холода, ни жары. Увы, погода была единственным, что радовало. Что у нас имелось на тот момент? Враги, которые ищут нас в предгорьях, пятнадцать измотанных, умиравших от голода царевен, ваш покорный слуга и несколько доспехов на всех. Чего не было? Еды. Лишнее из имевшегося мы с удовольствием обменяли бы на недостающее. За обмен врагов на еду отвечал командир, то есть я. В меня верили, на меня надеялись, на некоторое время для стайки молодых аристократок я стал заместителем бога на земле. Потому что сами они ничего не умели – ни добыть пищу, ни серьезно противостоять охотившимся за нами силам.

Я проснулся первым. Ну, не то, чтобы вот прямо-таки взял – и проснулся. Все было несколько иначе. Трещали электрические разряды, в ушах тревожно бумкало – как в поезде, только перестук выходил басовито-гулкий и зловещий. Поднявшийся вихрь взмел пакеты и обрывки газет. Мы – сумевшие вернуться назад земляне-попаданцы (последнее – во всех имевшихся смыслах) – проявились в родном мире такими же, какими прибыли в другой – нагими и беззащитными. Вцепившись в почву всеми конечностями, Тома пряталась между Шуриком и чем-то недовольным дядей Люсиком, я осматривался. Пока все жались к спасительной земле, Малик медленно распрямился.

– Мне нужна твоя одежда, – грозно объявил он оказавшемуся неподалеку первому встречному.

Похожая на скалу несокрушимо-огромная фигура нашего друга нависла над крепким мужичком, каким тот казался себе и окружающим, пока не рядом не оказался Малик.

Все же нельзя так грубо. К тому же, фразу наш горбоносый пилот явно у кого-то стащил.

Да это же сцена из старого фильма, но теперь с нашим участием – какая-то пародия, как все в жизни, если сравнивать с кино.

Сон лопнул, как лед на реке, и лениво потек куда-то. Окончательно проснувшись, я обнаружил себя повернутым к дереву, а Варвару – обнявшей меня сзади. Во сне перевернулись. Ладно, это во сне, не считается. Зато тепло было. Надо бы спасибо сказать. Впрочем, обойдется.

Мысли о возвращении в далекий дом развеялись, и меня с головой утопило в настоящем. Высвободившись из объятий спавшей девушки, я потянулся, отошел в сторонку и несколько раз присел. За приседаниями последовали нагибы в разные стороны, прыжки на месте и, наконец, пробежка вокруг сонного царства. Царевны беспардонно дрыхли, прижавшись друг к дружке – носы сопели, ресницы иногда подрагивали, ноги поджимались к скукожившимся туловищам. Хоть из пушки пали. Можно прийти, грохоча латами, целой армии, каждую из них связать, покидать штабелем в телегу и увести – они не проснулись бы. Организмы брали свое. Точнее, забирали. Мозгам велели молчать.

Нет, в телегу не погрузили бы, телега на такой склон не доберется. Я осмотрелся по сторонам с края лесочка. Каменная пустыня предгорья отсюда начинала обрастать кустарником. Чем ниже, тем больше. Вдали волновалась зеленая масса деревьев. Полдня пути – и мы под защитой бескрайнего леса.

Под защитой ли? Там могут быть волки, рыкцари, человолки… да мало ли. Для нас лес опасен своей ежесекундной неожиданностью.

Меня тянуло в горы. Туда не ходят местные, там нет ничего и никого, поэтому спасаться нужно именно там. Но сначала – найти еду. Места почти знакомые, со стаей я проходил здесь чуть ниже.

Вспомнились нескончаемые грядки клубники. Мм-м… К ним идти долго и опасно, но это вторично, потому как не сезон. Какие овощи и фрукты созревают в декабре, я не знал, тем более – в новом климате и в новом месте, где знакомой кажется в лучшем случае половина флоры. Отчего так – загадка. На родной Земле похожая на эту местность мне неизвестна, как и многие здешние растения. Не видел даже на картинках. Где же мы? Вопрос пока ответа не имел.

До сих пор ногти приходилось обгрызать или стачивать о камни, и вот – счастье! – в руках острейший нож. Я присел между нескольких валунов, и в траву полетели срезаемые заскорузлые кусочки. После рук настала очередь ног, и я снова почувствовал себя человеком. Долой наследие звериного царства, человек – звучит гордо! И какой человек. Ну, настоящий полковник. Для полного счастья осталось полк накормить. Для начала.

Вспомнились апельсины, которыми так беззаботно кидались с Томой. Вот у кого самый сезон, но именно со стороны известной мне рощи двигались полчища разбойников. Надо искать еще, наверняка та роща не единственная в мире.

Я продолжил обход. Ниже по склону нашлась полянка со съедобными корешками. На шестнадцать рыл – каждому на один зуб, но я собрал все, сколько нашел, и, вернувшись, сложил у лежанки. Царевны еще спали. Кажется, их морили не только голодом, но и бессонницей. Или с теми рожами в одном помещении не поспишь.

Подумав, я вновь отправился вниз по склону, на этот раз еще ниже и во много раз осторожней – чтоб не попасть на глаза никому, кто случайно (или не случайно) окажется в дальнем лесу.

Глаза не врали – в одном месте в зелени пробивались оранжевые проблески. Пошла слюна, сработал глотательный рефлекс. Легки на помине. Если это действительно апельсины, спускаться до них по скалистым буеракам придется несколько часов. Потом еще не заблудиться в лесу. Но – апельсины!

Слева метрах в пятистах вздымалась небольшая каменная гряда, за которой просто обязана находиться поляна – с продуваемых мест почву смывает именно в такие естественные низинки. Я направился туда.

Предчувствие не обмануло. В сырой впадине за отрогом обнаружились кусточки, на них – длинные плоды, внешне похожие на чурчхелу с солнечного юга, только зеленые. Я надкусил один. Сухо, вязко, противно. Под надорванной толстой кожурой обнаружились зеленоватые овальчики – жесткие и тоже невкусные. Собственно, в таком виде практически несъедобные. Но если перетереть их в порошок или попытаться съесть с чем-то в перетертой массе… Инстинкт подсказывал, что это едят. Только как?

Отвык я от людской жизни. Их варят! Это горошек, бобы или что-то в том же роде. Можно сварить кашу.

Взгляд под ноги заставил побелеть. Между кустами почву проминал след – отчетливый, большой, довольно свежий. След сапога.

Сначала я огляделся. Видимость со склона хорошая, нигде никого не видно. След направлялся влево, на запад, куда мы с царевнами двигались весь предыдущий день. Кто-то ушел из выбранного нами для ночевки места буквально перед нашим приходом. Или мы его согнали? Вчера, в темноте, мы чужих не видели. Но ведь – в темноте. Вот и ответ. Если это враг, он мог пойти за подмогой.

Взбудораженный, я обследовал округу еще на несколько сот метров. Итог: чужак был не один. Несколько человек тащили что-то тяжелое – в паре мест заметны следы волока. И главный вывод: они ушли еще ночью. Сами нас испугались. Если бы рыкцари – не стали бы прятаться от сборища малолеток. Может, кто-то из разбойников решил вернуться к мирной жизни и спасался теперь от всех – своих и чужих?

Неважно. Нам они не опасны, и они уже далеко, точка. Набрав в подол юбки местного гороха столько, сколько мог унести, я двинулся обратно.

Место ночлега медленно оживало. Одни царевны еще спали, вторые сонно выглядывали из лежанки, пытаясь сообразить, что, где и почему. Третьи уже встали и оправляли помятую одежду. Некоторые отходили в сторонку.

Обнаружившая мое отсутствие Варвара привстала на листвяной подстилке, взгляд искал меня и, найдя, немного успокоился и уставился на принесенную добычу.

– Что это?

– Еда. – Ссыпав на землю горку пупырчатых полосок, я присел рядом с Варварой – близко, но не слишком, оставив чисто деловую дистанцию. – Представь мне команду, за которую теперь несу ответственность.

Как у ребенка, воображающего, что стреляет из пулемета, Варварин указательный палец застрочил по ученицам:

– Александра Пелагеина, Клара Ольгина, Кристина Есенина, Амалия Фаинина, Майя Береславина…

– Тпррр, стоп, пожалуйста, – перебил я. – Память не резиновая.

– Какая?

Я мигом поправился:

– Плохая. Давай только имена. Сразу всех не запомню, но хоть что-то останется.

Теперь Варвара стала декламировать, проговаривая медленно и четко, как чтец указа о награждении посмертно:

– Александра, Кристина, Клара, Майя, Амалия, Софья, Анна, Ираида, Марьяна, Антонина, Ефросинья, Ярослава, Любава, Феофания.

– Угу.

У меня закружилась голова. Точнее, в голове закружились имена, сваленные в кучку рядом с другой кучкой – из лиц. И они никак не хотели распределяться попарно.

– Теперь еще раз, только по тем, кто встал, – попросил я.

– Длинноволосая блондинка, которая идет за деревья – Александра. Мелкая…

– Клара, помню. Кудрявую темненькую Кристину тоже знаю. Кто эта курносая, которая вчера всем помогала, хотя сама еле ноги переставляла?

– Майя. Она из…

– Без подробностей, – взмолился я.

Плотненькая царевна восторженно таращила глаза, пытаясь вспомнить, каким чудом ее занесло в предгорный лес, а вспомнив – еще больше обрадовалась. Темные волосы за ночь расплелись, одежда смялась, но девушка не обращала внимания. Дескать, мелочи. Не до них. Напевая под нос и ритмично покачивая растрепанной головой, она вылезла и с упоением уставилась на задравшийся за облака ломаный горизонт.

Вчера эта царевна отлично себя проявила. Побольше бы таких.

– А крупная, примерно моего роста?

В начале июня, когда я сам Варваре, образно выражаясь, в пупок дышал, эта ученица тоже ничем не выделялась. Теперь вот раздалась ввысь и вширь как на дрожжах. Плечам и рукам мог позавидовать кузнец, почти соломенные ярко-желтые волосы чуточку вились и едва достигали объемистых плеч. Густые брови свелись над предметом изучения: царевна рассматривала царапинку на шлеме, который не бросила вчера, несмотря на усталость. Она попыталась затереть царапину рукавом рубашки. Деловитая, основательная, ответственная.

– Антонина, – представила ее Варвара.

– Позови Майю, Антонину и Кристину, только тихо, пусть остальные отдыхают.

Собравшись в течение минуты, все расселись вокруг меня на траву: грязные, мятые, стыдливо прикрывавшие пятна на одежде. Давно не мытые головы по-заговорщицки приблизились. Довольные, что выбор остановился на них, царевны горели жаждой деятельности.

– Мы с вами пойдем в дальний лес за едой, – объявил я. – Возьмите по пустому мешку.

– Оружие брать? – поинтересовалась большая Антонина, серьезно глядя в лицо. Без страха. Вдумчивая и предусмотрительная, она просто узнавала, к чему быть готовой.

Хорошие качества для похода. Я похвалил себя за выбор.

– Обязательно. Кто-нибудь из гнука стрелять умеет?

Все сделали страшные глаза. Еще бы, запрещенное оружие.

– Берите мечи. – Я обернулся к Варваре: – Захочется пить, выкопайте ямку в самом сыром месте, будет сочиться вода.

Она непонимающе сомкнула брови:

– Разве я не иду?

– Остаешься за главную. Сидеть тихо, не шуметь, деревьев не валить, костров не разжигать. Появятся чужие – уходите от них в противоположную сторону. Если мы не вернемся до утра, идите на закат, сколько сможете, там повернете на север, к людям. Должны выйти к своим.

– А если вам понадобится помощь?

Я отмахнулся:

– Ни в коем случае не идти за нами без разрешения. Если что – пришлю связную. Или дам знак: на высоких деревьях вон в той стороне вывешу свою рубаху.

– Тогда сразу идти к вам? – уточнила Варвара.

Я на миг задумался. Какой сигнал подать, если опасность? Костер развести? Дерево свалить? Это долго, и кто-то может сделать то же самое случайно. Можно поднять два сигнальных флага. Если уже прячешься на дереве, это возможно, но поднимать два при реальной угрозе… нет, при угрозе надо делать простейшее. Меняем.

– Одна тряпка – срочно уходите. Две – идите к нам. Повтори.

– Одна – бежать от, две – шуровать к.

– Отлично.

Моя команда повеселела, Антонина широко и могуче потянулась, курносое личико Майи вскинулось на меня, ожидая приказа. Кристина даже оперлась о землю руками, готовясь вскочить всеми четырьмя конечностями. Кандидатка в стаю, понимаешь. Сам бы так сделал. Я ведь только-только начал отвыкать. Недавнее звериное прошлое не отпускало, приходилось постоянно держать себя в руках и пресекать на корню позывы, которые испугали бы девчонок. Не хватало еще привычно грыкнуть с возмущением или обратиться к кому-нибудь кратким «ррр» вместо неимоверно длинной фразы, которую нормальный человолк легко понял бы по интонации, позе и мимике. Слов человолки не знали, только радостный лай, грозный рык и вой страдания, зато остальные чувства и понятия прекрасно выражались их смесями и вариациями. Например, бывало так:

– Рррр! – опрокидывал меня грузным телом самец, которого мы с Томой прозвали Гиббоном.

Приходилось лежать на спине, подрыгивая ножками, и делать вид, что подавлен, что все понял и покоряюсь. Что именно понял? Неважно, в любом случае это по поводу вечного выяснения, кто сильнее. Гиббон имел габариты шкафа, волосатость дикобраза и вонючесть скунса. Каждый раз, когда его ставил на место вожак, Гиббон шел отыгрываться на менее значимых особях. Понятно, что это я так витиевато о себе выразился. Местный порядок напоминал нечто вроде армейской дедовщины, как о ней рассказывали. Выглядит отвратительно, но в ней имеется системообразующий стержень, на котором тоже может держаться общество. Оно и держалось.

Или такой «разговор»:

– Гав! – радостно говорила мне молодая низкоранговая самочка, оттесняя от основной стаи.

Худая и жилистая, она не имела пары. Ростом с Тому, возрастом постарше. На вытянутом лице блуждало беспокойное подобие улыбки. Волосы напоминали мои: русые, непослушные и столь же нестерпимо грязные. Хлипкие плечи передних конечностей перетекали в узкую грудную клетку. Тельце топорщилось мягким вниз, а жесткими лопатками вверх. Как штурмовик на боевом вылете: сверху крылышки, снизу бомбочки. Впалый животик нежданно проступал отчетливой решеткой пресса. Поскольку хвоста не имелось, самочка задорно помахивала передо мной тощей кормой так, будто он подразумевался. Пару раз умудрялась лизнуть в щеку или куда достанет. Я отбрыкивался, строил страшную морду, рычал, но, видно, не очень правдоподобно. Попытки подружиться не прекращались.

– Опять Пиявка приставала? – неведомым способом узнавала Тома о том, чего видеть никак не могла.

Я изображал надменное равнодушие. Типа, не ваше волчье дело, сударыня человолчица Тома.

У нее тоже завелся поклонник. Он не подходил, глядел издали истосковавшимся голодным взглядом, нарезал круги, как бы демонстрируя себя, но не навязываясь. У нас он стал Зыриком, Вуайеристом, Глазодером, Смотрюном… Каждый день приносил новые варианты.

– Как наш Смотрик? – интересовался я после любой отлучки. – Руку и еще что-нибудь предложил?

– Все смотрит, – горестно вздыхала Тома.

– Любуется, – объяснял я.

– Было бы чем, – сердито фыркала Тома. – Тут вон сколько всяких вот с такими и с вот тут о-го-го.

– Зато ты всех нежнее, всех румяней и умнее.

Перекинуться несколькими фразами удавалось нечасто. Обычно после первого же шепота где-нибудь раздавался настороженный или агрессивный рык, и мы затыкались.

Как я уже сказал, в стае, насчитывавшей десятки особей, соблюдалась четкая иерархия. Лучшее место занимали вожак и его самка (вспомнилось, что так же у волков – настоящих, не местных). Самый сильный самец держал в узде мужскую половину стаи, сильнейшая самка – женскую. Назвать их мужчинами и женщинами можно было с огромной натяжкой. Обычные на вид люди, которые превратились в зверей. Огня не знали, никаких орудий, начиная с камней и палок, не признавали. Передвигалось сообщество исключительно на четвереньках. Питались человолки добытыми в округе волками-собаками, пили их кровь, ели печень, сердца, сырое мясо. Тухлое сбрасывалось со скалы – скармливалось тем же волкам, так сказать, на откорм. Прочий рацион составляли корнеплоды, множество трав, некоторые листья, насекомые, черви и личинки. Мы с Томой сначала плевались, но с голода стали есть почти все, кроме сырого мяса. Как его усваивали луженые внутренности человолков, не знаю. Дело привычки? Или естественный отбор, работавший многие поколения? Едят же сырое мясо на северах и еще где-то.

Несмотря на жесткие правила, в стае постоянно возникали какие-то свары. Воспитательным рыком вожака они быстро прекращались. Мне нравились откровенность и простота звериной жизни. Четкость, логичность и неотвратимая суровость их законов. Каждый знай свое место. Считаешь, что заслуживаешь большего – отвоюй себе большее. Отвоевал – наслаждайся. Побили – признай поражение и живи дальше. Никаких интриг, никаких бесплодных амбиций. Самцы разных рангов в повседневной жизни друг друга обходили. Если наметилась охота, там – сообща. Нижние ранги во всем помогали вожакам. Если что-то не так, одного взгляда, который ставил на место, оказывалось достаточно для вразумления. Если недостаточно, если наглец нарывался – следовал злобный рык, толчок, иногда укус. Что нравилось, человолки подавляли дух возможного соперника, не калеча его. Стая понимала, что противостоять внешним угрозам сможет только сообща, и чем больше в ней боеспособных особей, тем лучше.

Мы с Томой внимательно смотрели вокруг и учились. Учиться пришлось всему: правильно лежать, сидеть, ходить, бегать, прыгать, общаться. Как детям, все приходилось открывать заново. Мы занимали в местной иерархии нижнее положение. Это значит – постоянные тычки, толчки, укусы, рык по поводу и без. У каждого имелось свое место, отвоеванное у других. Чем ближе к вожаку, тем почетнее. Мы с Томой оказались с краю.

Мы были вместе, но одиноки. Дважды одиноки. Каждый сам по себе, не находя душе приюта и покоя… и вместе. Вдвоем мы были еще более одиноки. Тоже дважды. Вынутые из своего мира, заброшенные черт знает куда. И выдернутые уже из нового мира. Вместо какого-никакого общества людей, пусть средневековых кровожадных феодалов-вегетарианцев, оказались среди зверей, пусть и в человечьем обличье. Чтоб выжить и вернуться хотя бы в мир номер два, приходилось прилагать массу усилий. Главным было во всем подражать, не выдав в себе человека. Но как же надоедало притворяться! Везде. Дома выдавать себя за исключительно правильного, в прежней земной школе – за умного и прилежного, в местной – за девочку. Быть то ангелом, то царевной, то волком. И везде, что удивительно, сходить за своего.

Премудрость человолчьего общения я выучил назубок, прекрасно им пользовался и, вновь попав к людям, с трудом удерживал позыв сказать эмоциями, а не словами. Сказать без слов можно было все, что угодно, но, если убрать нюансы, то главные чувства люди-звери выражали всего четырьмя способами.

Самым простым было игнорирование.

Свирепый оскал означал агрессию, ярость, выражение превосходства и принуждение к повиновению.

Нежелание связываться признавалось желанием подчиняться. Нужно было лебезить, расстилаясь по земле передней частью, елозя грудью и заискивающей мордой, либо падать на спину, демонстрируя, что без драки признаешь поражение. Тогда оставляли в покое.

Четвертое выражение чувств, самое приятное – любовь и симпатия. Человолки ухаживали просто, при помощи языка, который при первой возможности старался добраться до понравившейся особы. Взаимно симпатизирующие терлись мордами, облизывали друг друга. Постепенно из таких складывались пары. Но не обязательно. Самцы выбирали из нескольких самок, самки из многих самцов. Иногда возникали ссоры по этому поводу. Доходило до драк. Тогда вмешивался вожак, восстанавливая статус-кво.

В стае меня иногда нервировала общая нагота. Именно нервировала, не отвлекала. Так, наверное, люди чувствуют себя на нудистском пляже. Когда голые все, это не волнует. Это нормально. Настолько естественно, что неправильным выглядит человек одетый. В бытность человолком я сам смотрел на одетую вертикально ходящую особь как на инопланетянина. Логичны и естественны были грустно свисающие краники самцов, опасно болтавшиеся при ходьбе на четвереньках, и волочившаяся почти по земле мякоть взрослых самок. И облапившие светлокожих мам детеныши, которые висели на спинах и при любой возможности сосали грудь.

После такой жизни перестроиться на нормальные движения и выражения мыслей было трудно. Но необходимо. Правда, чем дальше, тем чаще я вздыхал по поводу былой простоты отношений.

– Насчет воды, – вернулась Варвара к насущной теме. Начавшие вставать ученицы со вздохом опустились на место. – Она не резиновая.

– Какая? – опешил я.

Воспоминания сдуло, реальность вновь взяла за горло.

– Плохая. Сам это слово говорил.

Ну, хрен ей в редьку. Еще ляпнет при ком-то, кто в курсе, и останутся от козлика рожки да ножки.

Так странные слова в обиход и просачиваются – от нас, прибывших из будущего. А не остались от прошлого, как упорно думалось, невзирая на объяснения дяди Люсика.

Да, это еще одно подтверждение, что меня закинуло в прошлое. Вопрос: тогда откуда у этого прошлого свое прошлое, что вылезает срытыми крепостями и косорукими акопалипсами?

Это промелькнуло в голове за секунду. Я вернулся в настоящее.

– Вода будет грязной. Надо дать отстояться.

– Ее может не быть, – возразила Варвара.

Девчонки закивали, подтверждая. Я ковырнул почву носком сапога: