Читать книгу "Урок ловиласки"

Этот закон я придумал только что, не желая пускаться в длительные объяснения. Как рассказать им про фрейдизм и прочую около– и псевдонаучную хренотень, что объясняет в нашем мире, почему хорошим девочкам упорно нравятся мальчиши-плохиши. Последний раз читал что-то про естественный отбор, где недостающие качества одного родителя компенсируют вторым для лучшего потомства. Не верю. Как у пай-девочки из благополучной семьи могут получиться хорошие дети, если она вышла замуж за грабителя-наркомана?

Опустим, я не специалист в вопросах выживания вида. Меня больше интересует свое собственное.

А в случае Леночки все прояснилось с ее же слов. Однажды я набрался храбрости и спросил. Не вслух, конечно. Тоже запиской. Понимаешь, написала она в ответ, ты хороший, очень хороший, но способен только на хорошие поступки. Это скучно, предсказуемо и неинтересно. Тимур способен и на хорошие, и на плохие. На очень плохие, но и на очень хорошие. Его возможности в два раза превосходят твои. С ним нескучно!

Вот так, нескучно оказалось лучше, чем хорошо и надежно. Где здесь логика? Что скажет Дарвин?

Ладно, спишем все на возраст.

– Придет время, встретите своих чертей, – вставая, подытожил я грустной шуткой. – Не мучайтесь, выбирайте по своему размеру, то есть, чтоб было комфортно и не приходилось притворяться. Иначе жизнь не жизнь, хоть с чертом, хоть с ангелом.

Оставив отставших от меня на целое лето малявок в растерянной задумчивости, я отправился к себе.

Сейчас мне, конечно, известны имена царевен. Что с ними случится, когда узнают, что столь тщательно проверенное «идеальное пособие» – самый что ни на есть настоящий черт?

Кстати, звали мечтавших о мальчиках учениц Клара и Любава.

Часть восьмая

Счастливая улыбка, растекшаяся по уютному лицу Клары, явилась мне высшей наградой. Другая рука тоже была в гостях, но совсем по-другому. Не во дворце юной принцессы. В джунглях. Там меня съел громадный питон и теперь переваривал, как полностью проглоченного олененка. А на третьей руке… тьфу, посередине продолжала полет в неведомое завтра зажмурившаяся Феофания. В неподвластной взору глубине, которую я лишь чувствовал, сквозь одну плоть протискивалась другая и заполняла в ней образовавшуюся полость… нет, создавала ее, перестраивая реальность под себя – как забравшийся в хрустящее сочное яблоко червячок, одуревший от окружившей спелой мякоти. Червяк утопал в болезненном блаженстве, его сводило судорогами, но он упорно лез дальше и дальше – до упора, до разбрызгивания упавшего яблока о примятые кустики. Отныне для одних посещенное червячком яблоко будет считаться гарантированно спелым и вкусным, для других – надгрызенным и падшим, для третьих останется просто яблоком, ничем не отличимым от миллионов других. Кто-то молча пройдет мимо, кто-то захочет тоже попробовать, кто-то – съесть целиком и, возможно, даже вырастить из семечек новые яблони. Какое дело червяку до судьбы яблока? Его природа – влезть везде, куда сможет, и надкусить. Влез – молодец, долг перед природой выполнил. Все просто: если б не пустили – не влез бы. Поскольку влез, значит, пустили. Значит, время пришло. Значит, так тому и быть. И о чем, вообще, разговор, если червяк уже в яблоке?

За время урока поочередно меняя статус – «наверное, нет», «может быть», «скоро», «ну когда же?!», «вот-вот» и, наконец, «да-ааа!» – Феофания добралась до немыслимой в прежней жизни стадии вседозволенности. Родители далеко, из преподавателей – только хитрая интриганка, сумевшая устроить бедлам на пустом месте. Будто детям показали новую конфету, о которой те раньше только слышали от старших сестер или судили по обмолвкам взрослых, затем со множеством оговорок конфету позволили лизнуть, а дальнейшее употребление, едва почувствовали вкус, окружили уймой условий и рамок, порою самых невероятных. Теперь Феофания, как говорится, дорвалась. Вокруг сидели и ждали очереди соперницы за время, отпущенное пособию на качественное функционирование, урок в любой момент мог сменить вектор на общеобразовательный, и отпущенным шансом царевна пользовалась со всею ширью и полнотой души.

Феофания. Феээ… о-оо… фаа… ни-яааа-а… Не имя, а музыка. В нем слышалось что-то полифоническое и колдовское. Феофания – Фея Фаня. Добрая волшебница, бескорыстно дарившая и требовательно берущая. Задорная, конфузливо-улыбчивая и непоколебимая. Она вся была музыкой – бурливо грозной и прекрасной, смешавшей в себе полонез, реквием и марш Мендельсона. Феофания. Мелодика имени завораживала, она овеществлялась, и при желании ее можно было потрогать, выпить или сломать. Я ее видел и чувствовал. Я ее поглощал, как воду после острого блюда. Удивительно, но для меня, с лихвой отведавшего острого и сладкого, то, что утоляет жажду, тоже стало острым и сладким. Количество не переросло в качество, но напрочь сносило мозги количеством этого количества. Количество количества – так говорят? Уверяю – так можно говорить, примером тому – мои ощущения.

А еще, надо сказать, что сегодня впервые в жизни я глядел на женскую грудь, выставленную передо мной в невообразимом количестве количества, в новом ракурсе – снизу и в движении. Вид разительно отличался от всего виденного прежде.

Когда смотришь сверху, как бы в декольте, только в моем случае совершенно без декольте, видишь понуро склонившиеся лысенькие головки, которым холодно и голодно, им хочется тепла и доброты, а еще лучше – дружеского участия в судьбе, которое в идеале должно перерасти в родственное. Так передо мной в озере стеснялись светлые луковки Марианны, и среди ночи пытались завлечь будущим великолепием хоромы Ефросиньи, чье строительство заморозилось на стадии бытовок для рабочих. Так же – скромно, наивно или игриво – опускали кроткие или плутовские взоры колокола и колокольчики других царевен.

Их отношение к мужчине резко менялось с высотой, на которую мужчина позволял им забраться по отношению к себе. Когда смотришь спереди, манящая мякоть лезет в глаза, нагло разглядывает тебя встречно и что-то там внутри себя думает о тебе, стоящем рядом, вперившим (или робко косящим) взгляд и не реагирующем на ее присутствие поклонением, которого она, как ей несомненно должно казаться, заслуживает. Она то ли удивляется, почему ты еще не на коленях и не пресмыкаешься, почему не лебезишь и не каешься в во всех смертных и даже несуществующих грехах ради мимолетного благосклонного касания. То ли недоумевает, как можно оставаться столь равнодушным и черствым при лицезрении величайшего в мире чуда, и откуда у тебя силы не бросить все (и еще немножко сверх того) к ее ногам за право прижаться или прижать.

Обнаженная женская грудь перед мужчиной – императрица, которая вышла на променад. Она снисходительно обозревает замерших в почтении подданных и отмечает, кто ей рад, кто притворен или корыстен, а кто с пылом страсти пал ниц и за краткую аудиенцию готов на любые жертвы. А кто-то отдаст жизнь за благожелательный кивок или просто за счастье оказаться рядом, ничего не требуя взамен. Две зрячие половинки косят чуть в стороны с отстраненностью и легкой рассеянностью, как застопорившийся на какой-то идее человек, когда мысли витают в одном месте, далеком и невидимом, а внимание направлено в окружающее никуда. Даже когда женская грудь вроде бы глядит на тебя, с ней не встретишься взглядом – темные выпуклые зрачки пренебрежительно пропустят тебя между собой, не удостоив даже намека на заинтересованность. Их цель – в будущем, куда ты можешь помочь сопроводить или хотя бы материально помочь попасть туда самостоятельно, без твоего навязчивого желания потискать или, наоборот, без назойливого занудства с обожествлением и невозможностью подойти к предмету поклонения ближе, чем на расстояние выстрела. Точка их фокусировки, если продлить линии, окажется где-то позади, за лопатками, где у ангелов растут крылья, а у людей находится оставленное прошлое, толкающее вперед и требующее не повторять былых ошибок. Мягкие, но пробивающие любые стены тараны направлены строго вперед по горизонту и, одновременно, в прекрасное далеко, а чтоб не ошибиться с точкой попадания, охват расширен насколько позволяет физиология, и все, что окажется внутри, считается добычей и оценивается на соответствие ожиданиям. Ожидания, как правило, завышены, оттого и охват попадающего в сектор «обстрела» старательно держится максимальным, чтоб потенциальных жертв в зоне поражения оказалось как можно больше. Для увеличения зоны поражения служит резкая подача грудной клетки вперед, распрямление плеч и удержание их в положении гордой осанки все время, пока возможные жертвы стопорятся взглядами, плывут мозгами и превращаются в желе, готовое на любые подвиги и подлости. Не имеет значения, какой ценой герой или подлец собираются добиться желаемого, они оба – игрушки, их ведут – они ведутся, их зовут – они бегут. Варвара в этом плане продвигала свои интересы, часто непонятные логически, но красноречивые в истинной цели, Ярослава активно дразнилась, Антонина тоже в меру сил флиртовала, но с позиции силы… а так же массы и объема. Ее весомые аргументы разбили бы противника в любом споре один на один и даже одна против нескольких. Увы, в нашем случае решение о том, что красиво и зажигательно, а что нет, принималось независимой комиссией в лице меня, а критерием служила чисто субъективная вкусовщина. В условиях индивидуального подхода чудовищная роскошь Антонины просто олицетворяла одну из крайностей, так же, как миниатюрность Клары или, скажем, Софьи – другую. Остальные занимали золотую середину. Это не значило, что они хоть в каком-то смысле золотые, я прекрасно понимал, что на каждую найдется свой ценитель и любитель, который с пеной у рта будет доказывать, что остальные неправы в сделанном выборе. Но я отвлекся от мысли (хотя – ну как тут не отвлечься?) о странностях нового ракурса.

Никогда бы не подумал, что вид снизу – нечто другое. Как говорится, век живи, век учись (и все равно дураком помрешь, добавляет народная мудрость). Совершенное мной открытие приковало к себе внимание, как цепи Одиссея, и в ушах разлилось пение сирен. Тело безвольно вытянулось и, захлебываясь, устремилось в пучину чувств, к осязательным и прочим водоворотам которой добавился новый зрительный.

Да, сегодня – день потрясающих открытий. Во всех возможных контекстах.

Снизу вид открывался совсем не тот, что с вышеупомянутых фривольного сверху, манившего недосказанностями, и по-царски высокомерного или глумливого спереди. Снизу он был откровенным и жадным, каждая клеточка взнузданно и разнузданно ржала, будто проживала последний день, кожа дышала жизнью, а наполнение отсутствующих у мужчины подпрыгивающих органов вязко колыхалось и не позволяло оторвать взгляда. Упругие попрыгунчики напоминали клаксоны на старинном автомобиле, летевшем по колдобинам. Эх, погудеть бы… Каждое падение ощущалось как желание достать меня, живого или мертвого, и сотворить с достигнутым что-то еще. Хлесткие удары бедер не шли ни в какое сравнение с желанием медовых капель оторваться и зажить собственной жизнью. Их хотелось придержать просто из чувства милосердия. Если б что-то объемное так билось при каждом движении у меня, я возблагодарил бы любого, оказавшего посильную помощь.

Из моей позиции даже небольшие абажурчики смотрелись невероятными люстрами. Из них лилось матовое сияние, делавшее жизнь светлее, они гипнотизировали и топили в текучем восторге, спрятанном в желанную до колик оболочку. Надо мной, как в фантастическом пейзаже, нависали две планеты, еще не сформировавшиеся, первозданно-дикие, в которых магма рвалась наружу, и только тонкая пленочка не позволяла бушевавшему огню выбраться и уничтожить доступный мир. Выше планет сияло солнце лица, на котором периодически закатывались два более мелких светила. Завораживающее зрелище. Ближний и дальний космос в одном кадре. Рождение и смерть Вселенной.

И все же мое расстроенное – не в привычном, а в самом прямом, как слышится на слух, буквальном и почти не используемом смысле – внимание вновь и вновь возвращалось к ошалевшей Кларе, тоже совершавшей открытие себя.

«Я вам не мешаю?» – не удержался я от завязывания нового разговора.

«Нисколько, милорд. Вы весьма способный и привлекательный гость. Мне исключительно нравится беседовать с вами».

«Может, я слишком задержался? Может, пора и честь знать?» – Моя рука сделала отступающее движение.

«Нет-нет! – испуганно набросилось на нее все окружающее снаружи и внутри. – Мы вас так долго ждали… и так просто не отпустим! Хорошим гостям всегда рады!»

Кларины глаза вновь покосились на беспардонно блаженствовавшую беспечную соседку.

«Кстати… не соблаговолит ли многоуважаемый сударь пройти чуть дальше во внутренние помещения?»

Я бросил на новоявленную искусительницу удивленный взгляд:

«Сударыня шутить изволит?»

«Отнюдь. Если сударю хочется…»

«А хочется ли сударыне? Не причиню ли неудобств, не натворю ли непотребств?»

Собеседница стыдливо моргнула и с милым смущением, приправленным ноткой кокетства, повторила, на этот раз более настойчиво:

«Если сударю хочется…»

В глубине ее живота рос и шевелился огненный шар, он пробрасывал по организму разветвлявшиеся коварные щупальца, добирался до каждого натянутого струной нерва, до каждой доселе непричастной к происходящему частички, заполняя, перевоплощая, штурмуя, завоевывая и покоряя изнутри.

Кажется, Ларошфуко сказал: «Ум служит женщинам не столько для укрепления их благоразумия, сколько для оправдания безрассудств». Если я ничего не напутал, и это сказал именно он, то респект и уважуха мужику за глубокую мысль. После увиденного и пережитого здесь я бы тоже так сказал, не опереди он меня на энное количество лет.

Время дернулось. Остановилось. Замерло на минуту, обеспокоенно озираясь вокруг, и осторожно вновь поползло.

Тело Клары будто проснулось после долгого сна. Теперь оно оттаивало, сбрасывая оцепенение летаргии. Лед переплавлялся в воду. Потекли живительные реки. Влага скапливалась в бесстыдные озера, а местами обращалась сразу в пар. Пар валил из ушей, пробивался и вскипал сквозь кожу. Не понимающая происходящего Клара то закатывала глаза, то очумело выстреливала ими дуплетом в соперничавшую сторону, добавляя к невероятным осязательным впечатлениям зрительные.

И эти последние были не слабее. Ефросинья не желала уступать кому-то в безрассудстве. Она стала подпрыгивать едва не выше растворившейся во впечатлениях Феофании. Очередной акт нескончаемой пьесы превратился в водевиль с массой задействованных лиц – каждый был одновременно главным героем и статистом, а иногда просто подходящим реквизитом. Ощущение себя тем или иным менялось каждый миг. При этом оно не зависело ни от кого, кроме того, кто чувствовал. В таком случае – какая разница, как видят и используют тебя другие?

А я еще жалел, что назначен пособием. Уже не жалел. Глядя на ретиво познававшую новый предмет Феофанию, на внимательно следивших за этим учениц, на неистовствующую в неправедных трудах Ефросинью и намертво, словно пробкой, запечатанную Клару, переживающую новые ощущения, я чувствовал себя в раю.

Ибо если не в раю – то где? Вариантов ответа до смехотворности мало, и пока впечатления гудят, трещат и дребезжат на пределе в красной зоне шкалы…

Снова это несносное «пока». Ну и пусть. Пока действует «пока», я – в раю, и никому этого не оспорить. Хотя вряд ли праведники представляли себе рай именно так. А как? Истинное счастье – в «возлюби ближнего своего», а я сейчас люблю сразу трех ближних. И еще с десяток ждет очереди.

Пардон, в оправдательное умопостроение, которое подогнало результат задачи под условия, вкралась ошибка. Слово «люблю» должно быть в кавычках. И это рушит все выкладки.

Такая «любовь» – вечное умножение на ноль.

– Стоп! – отметила преподавательница близкое к параличу состояние пособия. – Маленький перерыв. Кто следующий?

Включение девятое
Человолки

Это произошло давным-давно, когда возможность подобного «урока» не возникла бы даже в больном мозгу. Задолго до совместного мытья с Марианной, до ночного разговора с Ефросиньей, до уединения в озере с Антониной, до стирки и посиделок у костра, до купания и даже до того, как Варвара провела игру с поцелуйчиками, если перебирать события в обратном порядке. То есть, еще утром. Спустившийся под видом человолков отряд нашел нас с Майей на дереве, и через минуту мы уже двигались к оставленным Кристине и Антонине.

– Когда сможем помыться? – пристало ко мне проивоположнополое воинство с особенно мучившим вопросом.

– Через час.

– Алле хвала!

Скорость хода увеличилась, будто ежиков пнули, и они перешли на качение вместо утомительно унылого переставления ножек. Вскоре я несся навстречу величаво стоявшей Антонине и приподнявшейся на локтях Кристине, выглядывавшей из листвяного убежища:

– Как вы?

– Без происшествий.

Варвара и Амалия присели перед ее вытянутой ногой и тщательно осмотрели.

Мокасина уже не налазила. Расширялся отек. Амалия сдвинулась назад и, взявшись особым образом, дернула.

– А-а! – И сразу же после визга лицо Кристины просветлело: – Ой. Кажется, больше не больно.

– Вывих, – диагностировала Амалия. Она поднялась, пухлые щечки зарумянились.

– Уже можно ходить? – удивилась Кристина.

– Не сразу. Полежи, отдохни, потом не утруждай.

Как все просто, когда знаешь, что делать. У меня гора свалилась с плеч… и с души целый хребет.

Кристина ревниво отметила перемены в моем и Майином одеянии.

Вынужденный привал Майя как раз использовала, чтоб переодеться в свое.

– Спасибо, – вернула она мне рубаху и, уходя, подмигнула.

Трудно быть единственным мужчиной в женском коллективе, где общение с мужским полом ограничено. Цепляются, даже если не нужен. Просто, чтоб другим доказать, что не лыком шиты.

Ближайшее дерево скрыло от присутствующих мое быстрое переодевание.

– До воды менее получаса, – объявил я, вернувшись.

Подействовало не хуже дихлофоса на мелкую живность. Все подхватились и ринулись вперед. Я подставил спину Кристине:

– Давай, пока не зажило.

Гнев мгновенно сменился на милость, царевна взгромоздилась, обхватив шею тонкими руками, и я аккуратно шагнул вперед.

Лесная почва теперь проминалась под двойным весом, свисавшие ветви мешали, но я не жаловался. Ноша была приятной. Обе штанины задрались выше колен, отчего ладони поддерживали девицу прямо за прохладную кожу. Гладкие икры иногда поджимались, захватывая пальцы в жаркий плен подколенья. Над ухом тогда проносился слабый вздох, а персиковая щечка терлась о выпиравшие шейные позвонки.

Стыдливый шепот нарушил колдовство чувственного тет-а-тета:

– Вы с Майей… ночевали вместе?

Мои предплечья и ребра ощущали сквозь ткань тугие бедра, спина впитывала растекшийся мед живота и того, что выше. Кристина явно тоже что-то чувствовала, и тоже что-то весьма неуместное, если ситуация вызвала к жизни такой вопрос.

– Хочешь узнать, было ли у нас что-то? – Я помолчал, прежде чем закончить. – Не больше, чем с тобой.

Поверила ли? Но успокоилась. Дыхание выровнялось. Черные закрученные змейки свесились с моего плеча, иногда щекоча шею. Мне ее волосы не мешали, она тоже не спешила откидывать. Создалось ощущение, что прятала лицо от окружающих.

Я сказал, что не больше, чем с ней. Сказал с чистой совестью. То, что чувствовал, носясь с мисс Кудряшкой, не шло ни в какое сравнение с единственным, хоть и зубодробительным, поцелуем с мисс Курносиком. Облегание меня Кристиной и касания наших рук с другими частями тел являлись намного более плотным поцелуем-единением, да еще растянутым во времени на сотни и тысячи неповторимых мгновений. Только с приходом усталости поцелуй организмов через одежду превратился из восторженно-любовного в уныло-семейный. Так почему-то считается, что брак, быт и время убивают страсть, хотя о моих родителях подобного не скажешь. Поэтому перефразирую: наше соприкосновение с царевной из желанного постепенно стало невыносимым. Для меня. Ей там, сверху, почему-то так не думалось.

– А-а-а! – раздалось впереди.

Не испуганно. Радостно. И это о-о-очень мягко сказано. Шедшие впереди девочки обнаружили оставленные нами в дороге апельсины. Три мешка. Пришлось устроить привал, пока не съели штук по пять. А потом еще по одному. Ну, и еще. В кого влезло.

– Стоп, – сказал я. – Мешки освободите и заберите с собой.

– Выбросить? – не поняла Варвара. – Апельсины?!

– Впереди будет много, – объяснила за меня Антонина.

Взгляд крупной ученицы во вновь заблестевшем шлеме изо всех сил старался не встречаться с моим.

– Отсыпьте, чтоб можно было нести, – изменила мой приказ Варвара.

Царевны послушались ее. Так и теряется авторитет.

То, что высыпали, теперь подобрали и спрятали за пазуху остальные. Может, они правы. Вдруг новое нападение и внезапное бегство, а еда с собой. Не совсем еда, но прекрасный заменитель на первое время. Еда-питье в одной обертке. А есть хотелось очень, что-то настоящее, пусть не мясо, но хотя бы кашу. Только не осточертевшие фрукты-овощи-травки. Не при царевнах будь сказано, мой желудок любой флоре предпочел бы фауну, но об этом молчок, жизнь дороже.

Следующее «Аааа-а!» донеслось, когда растянувшийся караван достиг апельсиновой рощи. Не останавливаясь, я донес Кристину до ближайшего дерева.

– Сыта апельсинами по горло. – Она отшатнулась от оказавшегося рядом кривого узкого ствола. – Видеть не могу. Можно меня к воде?

Я помнил, в какой стороне обнаружили воду, и направил стопы туда.

Лужа метров восьми в диаметре. Они называют это озером. Я называю это недоразумением. Но в отсутствие настоящих озер любое недоозеро – море.

– Ааа!!! Вода-а-ААА!!! – Гикающее стадо учениц промчалось к водной глади, уже заметной в низинке.

Я оглянулся на более спокойную Варвару. Начав ощущать себя командиром, она и вела себя соответственно.

– Так шуметь нельзя, – сказал я. – Мы с лесу, где за каждым кустом может быть…

– Всем! – что есть мочи взвопила Варвара. – Соблюдать тишину-у-у!!!

Когда ухо отошло, я добавил:

– И дозорных выставить. Мало ли.

– Александра, Амалия, Антонина, – продолжила Варвара, – периметр!

Кажется, она начала по алфавиту. До моей «ч» далеко. Интересно: тоже поставит в общем ряду или вспомнит, что командир, вообще-то, я?

И еще любопытно. Алфавит. Не получилось узнать раньше: похож ли на наш? Букв царских времен типа ятей не заметно, но это ничего не значит, привет от Охлобыстинского суслика. И порядок букв может быть таким же бредом сумасшедшего, как наш, только другим. Бредом другого сумасшедшего. Или другой. Не удивлюсь, если изобретение грамоты здесь припишут святым Кирилле и Мефодии.

Я опустил тяжко вздохнувшую Кристину на бережок, на самую кромку травы, переходящую в мокрый песок. Девчонки, достигшие воды раньше, глядели зверем.

– Все, ухожу. Амалия, давай сменю. – Я встал подальше, чтоб обозревать одну сторону леса и не видеть учениц, которые радостно полезли в низко расположенную воду. Достоинство местных озер, что выглядывали из ям как из засады, становилось недостатком при внезапном нападении – бери голыми руками, как нашу троицу не так давно. Как вспомню, так вздрогну.

Позади начался гвалт и полный разброд. Засучившие штанины ученицы, умывшись, увидели, что я далеко. Берег моментально усыпало рубахами, штанами и остатками не брошенных в пути доспехов. Плеск и гомон вновь наполнили лес. Самозваная командирша Варвара отмывалась вместе со всеми, призвать к порядку было некому.

Плевать. Если кто-то идет по нашему следу, все равно найдет. Остается надеяться, что вслед за «стаей» преследователи в лес не сунутся. Если это именно преследователи. Может, разрозненные группки разбойников, бродивших по местности после разгрома. Несомненно, разгрома: откуда еще взяться сразу такой прорве, да еще двигавшейся в направлении гор – последнего места, где можно укрыться. Значит, остальная территория ими утрачена. Даже из любимых лесов выгнали. Вывод: нам здесь проще напороться на спасителей-царберов, чем на разбойников.

Это успокоило. Пусть шумят. Пусть радуются. Столько дней без мытья. Еще – многоголосый гомон отпугнет волков и мелкие шайки вроде недавних мародеров.

Решив, что двух дозорных поблизости достаточно, я двинулся по расширяющейся спирали посмотреть, что и как вокруг. Апельсиновые деревья быстро закончились, дальше простирался более высокий лиственный лес. Рощица осталась далеко позади, меня приняло в свое хромоногое подданство царство бурелома и валежника. Почти непроходимо. Кроме одного места. Ровно на север вела широкая просека – несомненно, искусственная, хоть и заросла высокой травой. Кто-то прорубался здесь в незапамятные времена, а потом периодически пользовался.

Я направился по ней. Не зря. Спереди донесся резко не природный шум. Не близко, но. Меня как раз внесло на пригорок. Кто-то жутко ругался вдали. Несколько голосов. Мужских.

Бежать, спасать царевен? От чего? Вдруг впереди как раз спасители?

А если нет?

Надо разведать. Но если там разбойники, у них может быть псина – и уже никто никого не спасет, не предупредит.

Испарина на лбу подтолкнула организм к действиям. Одежда мгновенно слетела с тела, набранная горстями земля покрыла лицо и плечи. Псины рвут людей, но боятся человолков. А я кто, пусть в недавнем прошлом? Пленка, отделяющая человека от зверя, тонка до прозрачности. У кого-то исчезает с совестью, у меня упала вместе с одеждой.

Руки легко вспомнили, как ходить. Позвоночник принял удобное положение. Колени разъехались в непредставимой прежде растяжке. Шея выгнулась в обратную сторону, давая глазам возможность смотреть вперед. Поочередно переступая, я двинулся на голоса.

– Говорил же, проверь!

– Я проверял!

Несколько человек чинили отлетевшее колесо телеги. Лошадь прядала ушами, всхрапывала. Псины не было. Приблизившись, я детально рассмотрел всех. Четверо из них – крестьяне, однозначно. Пятый – в балахоне бойника с колпаком, скрывавшим лицо.

Конец мучениям. Бойник – работник законных властей. Обрадовавшись, я приподнялся, забыв, в чьем образе нахожусь. Жизнь в стае приучила к естественности.

Бойник поглядывал по сторонам, охраняя починщиков от неприятностей.

– Стой! – крикнул в мою сторону. – Назовись!

Я привстал… и резко опустился: руки бойника хватали с телеги запрещенный властями гнук.

Стрела сорвалась с тетивы. Плечо больно царапнуло – хотя я лежал, распластавшись по земле. Умелец там, однако.

– Грррр! – взревело мое горло.

– Человолк!

Вторая стрела едва не пригвоздила к дереву, за которое удалось отскочить. Ноги помчали меня назад, виляя между естественными преградами. Еще одна стрела почти достала на излете, содрав кожу на ягодице. Куда мне тягаться с таким в меткости, я со своим гнуком против него – как с рогаткой против снайперской винтовки.

Подхватив сложенную одежду, я еще долго не останавливался, и лишь на подходе к лагерю тело вернуло себе человеческий облик.

Ученицы блаженствовали. Омовение сменилось играми. Забравшись одна на другую, царевны пихались, пока все вражеские пары не опрокинутся, локти сталкивались, фасады вминались, пальцы захватывали и дергали чужие всклокоченные волосы. Визг, плеск, брызги, хохот. Верхние изо всех сил старались удержать равновесие, нижние крепко держали их за бедра, но сами едва стояли на ногах. Толчок – и гогочущая конструкция летела вниз. Вздымалась пенная завеса, каскады ледяных брызг накрывали соседей, которые визжали и бросались мстить обидчицам.

Знавший о море и теплых пляжах я не понимал местной любви подолгу булькаться в невыносимом холоде.

На страже стояла Антонина. Заметивший меня взор равнодушно уехал в сторону, поза вовсе не изменилась: разместившись на небольшой возвышенности, царевна примяла бугорок могучим седалищем, одной рукой она опиралась на траву сзади, а в другой держала перекинутый поперек живота обнаженный клинок.

– Где Варвара? – спросил я.

Поправив под шлемом мокрые пряди, Антонина указала подбородком назад, на бурлившую весельем лужу.

– Позови, – попросил я.

– Я дозорная. Тебе надо, ты и зови. – Она высокомерно отвернулась.

Вредина. Понимала же, почему обращаюсь. Пришлось сунуться в пределы видимости.

– Варвара!

Среди девчонок случился маленький переполох. Они посыпались в воду, которой было по пояс, оставляя снаружи одни головы. Одна пара просто развернулась ко мне. Верхняя в паре, чуть не до пояса закрытая длиннющими волосами Александра, испуганно прикрылась еще и руками, ее ноги изо всех сил пинали в бока нижнюю. В нижней узналась ничуть не смутившаяся Варвара.

– Что?

Ей надоело терпеть пинки, она подняла за бедра и сбросила взвизгнувшую златовласку. Вопли и махание рук закончились большим бульком. Варвара бесцеремонно уставилась на меня, возвышаясь над пейзажем как продавец над арбузным полем, причем арбузы были сердитые и недовольные.

– Маленькая, но срочная проблема. Выйди.

Отойдя, я через несколько шагов присел на землю спиной к возобновившемуся празднику жизни.

– Что за проблема? – осведомилась расположившаяся рядом Варвара.

Мокрые плечи покрывала наспех накинутая рубаха, голые ноги девушка вытянула вперед, шевеля пальцами, почти синими от холода. Бедра и некогда гладкие икры топорщились гусиной кожей.

– Не переохладитесь, а то заболеете.

– Об этом хотел поговорить так срочно? – Варвара резко поднялась, окатив морозным воздухом. – Не маленькие, сами разберемся.

– Сюда двигаются пятеро на телеге. Четыре крестьянина и бойник. – Я потянул девушку за промокший подол рубахи, усаживая обратно. – С гнуком.

Варварино лицо, белое от холода, стало серым:

– Как это понимать?

Я предположил:

– В этих местах царит безвластие. Рыкцари ушли, цариссы еще не воцарились. А урожай собирать надо. – Мой палец указал вверх, на свисающие оранжевые солнышки. – Идут за апельсинами, прямо сюда, по просеке.

– Что будем делать?

– Уходить.

– Из этого рая?! После стольких дней мучений?!

– Что предлагаешь?

Варвара сузила глаза, превратив их в плюющиеся свинцом смертельные амбразуры:

– Нападать. Их всего пятеро, нас шестнадцать, у тебя тоже гнук.

– Я их стрелку не чета, не сможем даже подойти. Половину уложит еще по дороге.

– Как же подошел ты? И откуда знаешь о его меткости?

Наклонившись на один бок, я потер рукой сочившуюся кровью ягодицу:

– Метров с девяноста. Мне такое не по зубам даже во сне. Еще в плечо с сорока, причем он стрелял интуитивно, не видя меня, а только предполагая. И чуть не расщепил дерево, за которым я прятался.

– Круть, – обмерла Варвара, отдавая врагу дань почтения. К пупырышкам холода прибавились пупырчики испуга.

– Надо уходить. Распорядишься?

– Нет. – Варвара поднялась и обернулась к озеру: – Девочки! Нужно повторить утренний подвиг.