Читать книгу "Урок ловиласки"

Часть седьмая

И вот теперь…

Легкий босой топоток принес курносое создание к сцене – освободившейся, с отмытым и подготовленным инструментом. Предыдущая практикантка уже взгромоздилась на свое прежнее место. Поджав губу, Антонина в отрешенной задумчивости резко вдохнула полной грудью, подскочившей от неожиданности, а выдохнула уже спокойно и вполне удовлетворенно. Облизала губы. С превосходством оглядела других, не столь смелых.

Я смотрел на Майю. Ее отделяли от меня всего два шага.

Раз.

Два.

Третий – ногой через живот. Крепкое тельце заискрило от внезапного касания, как садившийся самолет о вышку диспетчерской. Вышку качнуло, самолет взмахнул крыльями, выравниваясь по горизонту, и пошел на второй заход. Из люка, помахав на прощание ручкой, выпрыгнул пилот. Лайнер садился на автоматике. Надвигался неотвратимо и бесконечно долго, как в замедленном кино.

Все замерло. Самолет вспорол фюзеляж и застыл недвижимо. Глаза-иллюминаторы смотрели в мои, и вместе с моими смотрели сквозь себя туда, где искрило, жгло и дымилось. Словно паяльником водили в куске канифоли.

Немыслимо. Невыносимо. Непередаваемо. Не-не-не-не-не и еще сто тысяч таких же «не».

Столько сладости не бывает. Но было.

Волна внезапной неловкости сотрясла Майю… и отступила – растаяла в бездне раздирающих на части новых эмоций. Глаза вспыхнули искрометной радостью:

– Всего-то. А я боялась…

– Хорошо, – кивнула Варвара.

– Хорошо, – согласилась Майя. – Вот теперь – очень хорошо.

Странное ощущение: ощущать человека сразу снаружи и изнутри. Смотреть с двух точек зрения. И с обеих – с удовольствием.

Складывалось ощущение, что жизнь прекрасна. Жизнь – полна. Жизнь – воплотившаяся сказка. Вход в которую видят не все, не там и не всегда. Попасть в сказку трудно, но можно, сегодняшний день тому подтверждение. И все же…

Находиться в сказке – волшебно, но о чем она? У Колобка тоже все было чудесно до самого конца.

Я не режиссер и не сценарист этого действа, потому сказка, в которую попал, определенно не моя. Меня взяли в нее на роль пирожков, которые Красные Шапочки несут бабушке, по дороге присев на пенек и отведав парочку-другую. Пирожки кончатся, и актер-инвентарь станет не нужен. «Мужчина – функция» – уверено местное общество. Если у функции возникнут проблемы – это будут ее собственные проблемы, никого не волнующие. А проблемы будут. Достаточно задать себе несколько вопросов. Как аукнется мне этот «урок» со всеми его последствиями? Как потом смотреть в глаза «практиканток» (теперь, после бесстыдно тесного знакомства, трудно вообразить это слово без интонационных кавычек), как сложатся с ними дальнейшие отношения? Что будет со мной, как Томиным невестором, если слух о бытии пособием для целого поколения местной аристократии распространится дальше, чем хотелось бы? Каковы должны быть в отношении меня ответные действия Томы, если происходящее здесь как-то затронет ее честь? Что будет в таком случае со всей нашей земной компанией?

И самое страшное. Допустим, кто-то из царевен солгал насчет чистоты. Я унесу отсюда болезнь, которой Тома в будущем страдать не будет – это может вскрыть фиктивность нашего сожительства. Да о чем я, в Томе ли дело, если такое случится?! На кого падут подозрения, если заболеют царевны, воспользовавшиеся случайным пособием? Кого назначат разносчиком и виновным во всем?

Это все правильно, но то, что видели глаза, и ощущало тело, отправляло правильные мысли в чулан с ненужным хламом. Там уже покоились гордость и совесть. Теперь вот умных мыслей прибавилось. Хорошая компания. Когда главный инстинкт уймется, второй по важности – инстинкт самосохранения – приоткроет дверцу: «Эй, горемыки, выходь на прогулку! Ваше время пришло!»

Это время придет. Позже. А пока…

– Кто следующий? – вопросила преподавательница в глазевшую тишину. Видимо, кто-то откликнулся или кивнул. – Готовься. Стоп!

Последняя команда предназначалась Майе. Наклонившись и сочно поцеловав меня в губы, курносый позитивчик соскользнул с пьедестала.

Мозг снова вышел на антракт: Майю сменила исходящая паром очередница. Чуткий носик шмыгнул, перебираемые пальцы хрустнули. Стрельнув по сторонам взглядом ребенка, которому всегда все было нельзя и вдруг стало можно, Любава осторожно приблизилась. Шаги стали шажочками и даже шажульками, лишь бы продлить время приближения. С тревогой и осторожностью шлепали по траве загорелые ноги, слегка изогнутые внутрь и тем подчеркивавшие растущую пышность бедер.

– Смелее, – подтолкнула ее Варвара.

Как говорится, глаза боятся, руки делают. Но глаза-то – боятся. Любава остановилась в позе предыдущих сбрасывательниц негатива и повисла между небом и землей. Пальцы вновь хрустнули. Руки нервно откинули за уши непослушные пряди.

– Я слышала, – тихо произнесла царевна, – бывают такие нервные сжатия мышц, и если такое случится…

– Чтоб этого не произошло, не нужно бояться, – перебила Варвара. – Проблема не в мышцах, она в извилинах. Ткни пальцем в глаз, и он моргнет, здесь почти то же самое – организм реагирует на вторжение, не понимая, что это для его же блага. Лечится массажем, нежностью и специальными упражнениями.

Любаву объяснение не устроило.

– Около нашей башни забили палками двух волков, которые не смогли разъединиться, – рассказала она. – Я знаю, что такое бывает и у людей. Сама видела. Тогда было смешно. Сейчас – нет. Они кричали от боли и ничего не могли сделать.

– Я думала, что речь о проблеме входа, а оказывается, что о проблеме выхода. То, о чем ты говоришь, называется склещивание, – понятливо кивнула Варвара, – сокращение мышц промежности и бедер, которое возможно у женщины во время опасного способа. Оно происходит внезапно и абсолютно неконтролируемо. Мужской ключ остается в плену, зажатый, будто кузнечными клещами. Это бывает из-за ожидания боли, появления посторонних или угрозы их входа в помещение, где вы занялись ловилаской. В общем, из-за некой опасности или просто из-за непривычной обстановки.

Когда я был маленьким, то вместе с другими детьми тоже смеялся над «слипшимися собачками», удрученно бегавшими по двору после «собачьих свадеб». В более сознательном возрасте не поленился, загуглил, и выяснилось, что проблема это исключительно звериная. С человеческой не имеет ничего общего. У кобеля продольная косточка на завершающем этапе становится поперечно и не дает прекратить случку досрочно. У людей костей в аналогичном органе нет, в основе «залипания» лежат только страх и нервы. Статистика утверждала, что подобное происходит минимум один раз на каждую тысячу. Я сразу подсчитал, что, к примеру, человек, у которого хотя бы раз в неделю бывает чувственный праздник с партнершей, обязательно должен попасть в эту веселую ситуацию в течение двадцати лет отношений. А чем больше «праздников», тем чаще. Если он «празднует» ежедневно – то каждые три года как минимум. Вывод напрашивался любопытный: либо со статистикой что-то не в порядке, либо живут где-то особые невезунчики, благодаря которым статистика оперирует именно этими цифрами.

– Советую всем прислушаться: склещивание, о котором напомнила Любава – очень серьезная проблема, – объявила Варвара. – Кровь продолжает поступать в захваченный мужской ключ, а отток прекращается – это происходит из-за разницы во внутреннем давлении. Попытки спешно высвободиться ни к чему хорошему не приводят. Намертво сведенными бедрами невозможно пошевелить, а у мужчины боль достигает уровня шока и потери сознания. Главный враг в этом случае – паника.

– Это понятно, – буркнула Антонина. – Ты скажи, что делать.

– Выровнять дыхание и успокоиться. Никаких рывков и резких движений – дерганья приведут к травмам. Лучшее средство от спазмов – теплая вода. Подойдет и грелка под поясницу.

– А как добраться до воды и грелки? – резонно осведомилась Антонина. – Кто-то всегда должен быть рядом? Извините, мужья не приходят сразу в комплекте. Это только у некоторых…

Она покосилась на меня, чтобы все поняли, о ком речь, но продолжать словесный наезд на отсутствовавшую Тому не стала. То ли решила проявить благородство и «тонкость натуры», то ли вспомнила, как в искусстве жонглировать смыслами я умею переворачивать ситуацию к своей пользе. Закон гласит: «Не обижай ближней своей, не враждуй на сестру свою в сердце своем, и не понесешь греха». Антонина вздохнула и решила не грешить.

– У нормальных людей сначала только один муж, – сказала она, – а когда появятся второй и третий, они не всегда будут рядом. Получается, что ловиласка невозможна без подготовленной заранее грелки или без слуг, которые находятся в пределах слышимости? Не верю.

– Правильно не веришь, – согласилась Варвара. – Ловиласка возможна всегда, когда условия позволяют, и иногда, когда не позволяют. Главное – думать, прежде, чем что-то делать, и предусмотреть все худшее, что может случиться. А все предусмотреть невозможно, иначе мы не рассматривали бы сейчас редкие, но, увы, возможные случаи. А по поводу передвижения с ключом в замке… – Преподавательница весело прищурилась. – Передвигаться трудно, но можно. Ползком, перекатыванием или семенящими шажками. Можно двигаться к теплой воде, но лучше сразу к врачевательнице, причем срочно. Через двадцать минут начнутся необратимые последствия, и тогда никто и ничто не поможет.

Живое воображение учениц рисовало жуткие картины, и происходящее в душах отражалось на лицах. Большинство виновными в возможных бедах заранее назначали мужчин. Это читалось во взглядах, направленных на меня, как единственного доступного представителя «вражеского» лагеря. Царевны переживали за сохранность трети будущего имущества и за скользкость ситуации, из которой, если случится, придется как-то выпутываться. Их волновали эмоциональное неудобство и потеря лица перед слугами и окружающими. Некоторые уже поджимали губы и едва сдерживались, чтоб не улыбнуться. Видимо, представляли описанное преподавательницей «ползком, перекатыванием или семенящими шажками». В любом другом случае меня бы радовало, что в качестве второй половины спаянной парочки в фантазиях каждой фигурировал я – красноречивые взоры сомнений не оставляли. Со мной ползли, в моих объятиях перекатывались и семенили. На мои покрытые волосками голени и бедра глядело множество глаз с одинаковой невыносимо откровенной задумчивостью – удобно ли будет совместно перебирать ногами?

В отличие от царевен, плавно ушедших от переживания кошмара ситуации в ее смакование, я думал о последствиях. Варвара классифицировала их как необратимые. Они касались никак не трети моего «имущества», а всех ста процентов. Статистика статистикой… но она же откуда-то взялась? Если что – как далеко отсюда до ближайшей врачевательницы?

Закон больших чисел немного успокаивал. До требуемой статистикой тысячи мне оставалось примерно около тысячи. Вероятность ничтожно мала. Это если глядеть с точки зрения науки. А если вспомнить условия для склещивания? Варвара перечислила: ожидание боли, угроза появления посторонних, непривычная обстановка. Начнем с конца, тем более, что сегодня здесь все начинают с него. Привычной ни у меня, ни у большинства учениц не было. Получается, что последнее условие имеется в полной мере – обеим сторонам процесса непривычно все, как обстановка, так и сам процесс. Угроза появления посторонних тоже присутствует во всей красе – в любой момент, да хоть в этот самый, из зарослей может выскочить толпа рыкцарей, довольных, что нашли сразу и зрелище, и ценный трофей в лице царевен, и будущее развлечение. Или Тома догонит непутевого невестора и поинтересуется, чем это тут ее нареченный занимается с другими мамзелями. Могут появиться царберы, добивающие отступников на вернувшихся под контроль Верховной территориях. Или чья-то убитая горем мамаша по лесам рыскает в поисках пропавшей доченьки – будь у меня дочь в таком опасном возрасте, я бы однозначно рыскал. И что скажет такая мамаша, когда глазам предстанет зубодробительная сцена? А если это окажется родительница конкретной застрявшей надо мной Любавы, в каждой клеточке которой читалось и первое условие – ожидание боли?

Итог для меня неутешителен. Если худшее произойдет, то ничего не поможет. И воспрепятствовать никак не могу. Остается плыть по течению в надежде, что пронесет. По закону больших чисел, будь он неладен, должно пронести. Каждый знает, что неприятности всегда случаются не с нами, а кем-то с другим. Правда, это уже не наука, а вера. Вот и будем верить в лучшее. Аминь, Алле хвала и, на всякий случай, тьфу-тьфу-тьфу.

– Мы зря теряем время, – прилетело от Ефросиньи.

Она старалась не афишировать, как, чуть не пританцовывая, играет мышцами ее невидимый низ, егозивший по моей ладони и вдоль, и поперек, и вертикально.

– Любава, давай уже, что ли, – добавила она тем же недовольным тоном, – ты всех задерживаешь.

Положение наших с ней дел Ефросинью не смущало. Почему должно было смущать меня? Я чувствовал себя в ее организме замечательно. Даже сногсшибательно, что вполне устраивало, поскольку я лежал.

Про вторую руку и говорить нечего. Чувственный дуэт, сложившийся с Кларой, вырастал в нечто большее, чем простые касания в стиле запретного плода. Касания приводили к невероятным последствиям, живое сходило с ума и упирало в сладких муках, мертвое оживало. Дуэт развивался по спирали – с каждым новым витком настрой обоих оказывался на новом уровне, выходил за рамки обычного доверия и перерастал в нечто почти родственное.

– Расслабься. Пожалуйста. Постарайся, – плыл между голов невнятно-резкий пунктир команд Варвары, вернувший внимание к главному действу.

Любава постаралась. Очень постаралась, поняв и приняв как должное. Как нужное. Как очередное очевидное-невероятное, ставшее необходимым.

– Я готова. – Любава зажмурились от желанного ужаса предвкушения.

Открытый рот, громкий стон…

Несколько неуравновешенно-рваных взлетов и падений…

Секундная передышка с выпученными глазами… и новый взлет, но уже с помощью выросших крыльев. Взмах, еще взмах. И еще – плавно, мощно, непреклонно. Я лежал пластом, как подложенный коврик, нет, как ковер-самолет, который мчал в далекие дали, а царевна держалась за торчавший из ворса волшебный поручень. Держалась собой. Ее лицо налилось женственным пунцом, на щеках проступили невидимые раньше ямочки. Взгляд поймал взгляд, взаимно споткнулся, улетел… и снова вернулся: пристальный, что-то выискивающий, мечущийся от залихватской бесшабашности к стыдливости и обратно.

Естественно, ни о каком склещивании и речи не было. Вернее, склещивание было, но чертовски приятное, и без последствий.

Уточнение: без необратимых последствий, которым не помогут врачеватели – если вспомнить терминологию преподавательницы. Другие последствия меня сейчас не волновали.

Следующей оказалась Феофания. Прошедшая воду и огонь, теперь она мечтала о трубах. Обычно живая с хитринкой улыбка озаряла круглое личико Феофании, превращая в ехидно подсматривавшую с небес луну, немного отстраненную, но всегда участвующую в общем деле. Сейчас общее дело превратилось в личное. Плутовство и озорство испарились, осталось непонятное веселье, навевавшее жуть. Никто не умеет шутить, если в глазах страх, организм выберет либо одно, либо другое. А у Феофании получилось. Двинув крутым бедром, она оттеснила Варвару еще дальше. Плюшевое тело заняло весь проем между коленей, спина распрямилась, колени резво переступили вперед. Прицел, помощь руки, и я стал обладателем еще одного приза.

Да, рад. Да, осчастливлен глубже некуда. Все это было чудесно… но плоско. Бездушно. Как-то механически.

Впрочем, о чем я. Пособие не должно жаловаться, что его используют в качестве пособия. Раскатало губу.

Но и пособием быть неплохо. Могло ли со мной произойти то, что происходило, не озаботься царевны выбором подходящего разового инструмента? Да-да, для чисто технических целей – как, не моргнув глазом, подтвердит любая из практиканток. Но их учеба и практика сводили с ума. Даже вот такая механистичная. Пусть на «троечку с плюсом», не больше, но откуда взяться умению? Для того и урок, чтоб узнать теорию и согласовать с практикой. А опыт – дело наживное… и откровенно не мое.

Еще один цветок провел лабораторную работу по жесткому опылению. Теперь самозабвенно вминался, обвивая стеблями ног и давя всмятку выглядывавшие лепестки. Но я не хотел исполнять роль обезличенного пособия. Мне хотелось чувств. И они имелись – тут, рядом. И я перенес туда блуждающее сознание, отключившись от главного действия. Чем обеспечил ему длительность и возможность попрактиковаться в умении строить что-то совместное, а не только ломать и крушить.

Мои прижатые пальцы погладили погруженную в печаль и унынье осиротевшую звездочку. Успокаивающе пробежались по всей ложбинке. Потерлись и обняли, как родную.

«Как поживаете?» – расшаркались они, как кавалер при новой встрече с дамой.

«Ах, не говорите. Вы ушли так внезапно… И вас так долго не было…»

«Простите. Был занят. Вы знаете. Но сейчас освободился и полностью в вашем распоряжении».

«Полностью, говорите? Ах, сударь, сударь…»

«В меру возможностей».

«Гм. Ну, так заходите же!»

Лучистая звезда вспыхнула, превращаясь в роскошное массивное солнце: притягивающее, ослепляющее, испепеляющее. Горячее, но живое. Зовущее и не предполагающее отрицательного ответа.

«Если только ненадолго…» – замялся на пороге кавалер, напуганный бурностью предыдущего визита.

«Да-да».

«И только в сени, не дальше».

«Да-да-да».

«И только…»

«Да заходите уже! Не видите – открыто!»

Включение восьмое
Клара

Это было в школе. Не в той, недосягаемо далекой, как какая-нибудь Альфа Центавра, а в школе царевен. Не слишком любя смертельно-убийственные процедуры, я старательно изображал из себя девочку, нарушая главный закон этой школы: запрет на присутствие мальчиков. Перед глазами постоянно всплывали картинки едва не совершенной ошибки, когда скомандовали общее построение. Впервые сразу три цариссы находилось перед четырьмя подразделениями – отдельно отрядами их свит и отрядом школьниц. Царисса Дарья объяснила причину случившегося.

– Печально начинать с такого, – произнесла она огорченно. – У нас в школе – чрезвычайное происшествие.

Волна шума облизала ряды и быстро рассосалась. Кто-то переступал с ноги на ногу. Кто-то теребил рукоять меча. Ученицы, одетые в простое, зябко приподнимали и терли босые ступни.

Вообще, школа – это не здание или комплекс зданий в неком населенном пункте, как может показаться человеку несведущему. Это нечто вроде отдаленного монастыря в лесу, где не только учатся, но и живут, а когда необходимо – защищаются от неприятеля. Огражденная частоколом территория походила на стадион, и не только размерами как раз с футбольное поле. Внутри почти везде – травяное покрытие, только у притулившегося к строениям колодца поблескивал миниатюрный прудик-бассейн. Роль стадионных трибун исполняла вереница жилья и технических строений. Они скалились пустыми проемами окон и дверей – начиная с конюшни по одному краю и заканчивая казармой по подковообразно вернувшемуся к воротам другому. В случае нападения можно отражать атаки с крыш, что соединялись между собой в виде общего навеса. Зубья частокола одновременно были внешней стеной помещений. Заостренные бревна поднимались над плоской кровлей на метр-полтора, выполняя роль зубцов на каменных крепостных стенах. В нескольких местах с поля вверх вели лесенки вроде пожарных. Пупом на ровном месте с одной стороны ворот торчало подобие башенки – как шляпка недобитого гвоздя в начале подковы.

Внутренние помещения школы выглядели ненадежно-хлипкими – это из-за некоторой кособокости, без которой почему-то не бывает старых деревянных домов. Время досок еще не пришло (бронзовой ручной пилой много не напилишь), поэтому потолок и большинство стен состояли из состыкованных половинок бревен, промазанных глиной. Из таких же половинок, отшлифованных ногами многих поколений, состоял пол. Потолки опирались на поперечные круглые балки. Некоторые стенки и внутренние перегородки состояли из двух рядов плетеных прутьев с насыпанной между ними землей, часть была обычным плетнем, усиленным соломой. Комнаты и служебные помещения тянулись вдоль бревенчатой крепостной стены длинной анфиладой, где из общего коридора в обе стороны вели двери – кроме больших помещений вроде кухни, как здесь почему-то называли столовую. Такие занимали все пространство от стены до забора.

Сейчас все присутствующие, кроме стража на башенке, выстроились на поле полукругом – отряды прибывших царисс, персонал и шеренга учениц. Сами владетельницы вотчин занимали почетное место в центре. Речь держала царисса Дарья, смотрительница школы.

– Странные дела творятся в школе, – покончила она с театрально выдержанной паузой. – Нарушение правил прошлой ночью и несоблюдение субординации в отношении распорядителя оказались только началом.

Снова долгий взгляд в тишине. Умеет же играть на нервах.

– За всю историю школы такого не было. Среди нас… – начала Дарья, обернувшись в сторону учениц. Грубо говоря, в мою.

Холодок пробежал по спине. Неужели…

– …вопреки всем законам…

Колени у меня затряслись. Лоб покрылся испариной. Откуда? Кто? Кому я мешал?

– …с нарушением всех норм морали и обычного человеческого общежития… – Ее пронзительный взгляд, что мог бы паяльником работать, выжигал на мне узоры.

Оперный бабай. Даже ножа с собой нет, не говоря о мече. Что делать, если она сейчас произнесет…

– Среди нас – мальчик. Увы.

Дарья закончила. Смотрела в упор. Все тоже повернулись, в глазах – плоский интерес. У некоторых – легкое волнение, как перед новым приключением или любопытным зрелищем. Чем еще порадуют рабы Мельпомены?

Я обмер. С дикой тоской глянул на папринция. Предатель.

Тот делал мне лицом какие-то знаки. Типа не он. А кто? Зарина? Да, могла Зарина. Вон, стоит, ни живая, ни мертвая. Тома, впрочем, такая же. Но не она же? Она-то такая от страха за меня.

Бежать? Зарубят после третьего шага. И куда?

Кровь превратилась в чистый адреналин. Горло уже готово было выстрелить звучной и гордой фразой…

– Вывести! – приказала Дарья.

Из дверей начальственной половины четверо бойников вытолкали две помятые согнувшиеся фигуры. Схватив под руки, их потащили к одиноко высившемуся столбу за спинами царисс.

Глафира и Феодора. Вот почему отсутствовали на утреннем построении. Там не хватало троих. Еще одна отсутствовавшая утром малолетка была сменщицей Карины на стене. Теперь нашлись все.

– Двое? – Варфоломея подняла удивленную бровь.

Эта сухая высокая женщина никак не вязалась у меня в голове с образом мамы Зарины и Карины. Девочки были одновременно крепкие и мягкие, сильные и женственные, а их мама… Поджарая, высушенная, с тонким орлиным носом и острым взглядом. Колючая и опасная. Словно недовольная всем окружающим. Узкие губы плотно сомкнуты, костлявая кисть на рукояти меча светилась напряженной мощью, способной разрубить человека в латах сверху донизу и еще на пару метров вглубь. Папринций, к примеру, тоже сухощав, но его облик кроток и поэтичен, лишь иногда срываясь на начальственность. Варфоломея внушала страх. Нет: ужас. Низенькая лукавая Евстигнея с полноватой Дарьей смотрелись рядом с ней домашними болонками при питбуле.

С жертв сорвали одежду, с разных сторон бросили лицом к столбу и привязали. Даже перевязали: многократно, сверху донизу, от шеи до пят. Перетянутые врезавшейся в мясо веревкой, они стали похожи на колбасу, виденную в магазине. Плохое сравнение. Другого нет. Больше я не видел столь плотно связанных. Ну, если не считать неохватных толстух, ходивших по пляжам в бикини.

Бойники встали по бокам караемых, ноги чуть шире плеч, руки за спиной. Ку-клукс-клановцы-эсэсовцы. Адская картинка.

Дарья вскинула вверх открытые ладони:

– Говорю! Преступившие закон сознательно поставили себя вне общества – общество обязано ответить тем же. Чем возмездие суровей – тем меньше ненужных мыслей в наших головах. Чем возмездие неотвратимей – тем меньше ненужных жизней в наших рядах. И да не дрогнет моя рука во исполнение закона, ведь закон справедлив, когда он выполняется – всегда и всеми, наперекор всему. Вот высшая мудрость. Да постигнет кара разрушителей и да возрадуются созидатели. И да воздастся справедливым. Алле хвала!

– Алле хвала! Алле хвала! Алле хвала! – троекратно грянула заполненная площадь.

– Я обвиняю! – продолжила Дарья. Солнечный луч бил в глаза, но она не замечала. Раскрывшаяся в праведном гневе фигура отбрасывала крестообразную тень. Площадь сурово молчала. – Фома, сын Евпраксин, нарушил закон, проникнув на территорию школы под именем погибшей сестры-близнеца. Его убитая горем мать хотела таким способом сохранить семью, оставшуюся без прямой наследницы, за что тоже понесет наказание. Он признался сам, без давления, при свидетелях. И да свершится справедливость в соответствии с данным свыше законом!

– Алле хвала! – взорвалась толпа единым воплем.

Глаза собравшихся горели жаждой восстановления справедливости. Иными словами – жаждой убийства. Они готовы были навести ее сами, здесь же, своими руками, пальцами, ногтями, зубами. Это было страшно.

– Я обвиняю! – еще раз выкрикнулась Дарьей хлесткая формулировка, от которой огонь бежал по жилам. – Ученица школы Глафира Натальина знала о преступлении и не менее преступно покрывала его!

Дядя Люсик смотрел на меня. Теперь я понял, он хотел предупредить, спасти. Еще доля секунды, и из моих уст вылетела бы смертельная глупость, уничтожившая как меня, так и Тому, Зарину… и мало ли, куда протянулись бы щупальца цариссиного следствия. Как говорится, был бы человек, статья найдется.

– Сначала мы накажем за обман, – сообщила Дарья. – По одной плети за каждую обманутую ученицу. Приступить!

Бойники вытащили из-за поясов подготовленные плети.

Замах – удар – вскрик.

Красные полосы поперек спин.

Пожирающие или опущенные глаза зрителей.

Умирающие в слезах и конвульсиях лица жертв.

Вздутая исполосованная кожа.

Двадцать раз. И – тишина. Если б не веревки, обвиненные валялись бы на траве. Сейчас просто висели. Головы болтались. Кровь сочилась и капала, сочилась и капала. Собиралась в ручейки. Разрисовывала бывшие белые тела багровой паутиной.

– Да свершится справедливость! – Дарья обвела взглядом присутствующих

– Алле хвала! – крикнула площадь, требуя окончательной расправы.

Немедленной. Показательной. Кровавой. Они жаждали жертвоприношения. Человеческой жертвы во славу призрачной справедливости.

Призрачной ли? Может, я не прав. Просто совесть не чиста. Не будь я мальчиком в девичьей шкуре, тоже орал бы со всеми и желал отмщения преступнику. Вывод прост и обиден для моего утраченного мира: честные – за суровость, жулики – за милосердие.

Гм. Над этим стоит подумать получше.

Что ж, пусть жулик, но я не попался. Вскоре гости разъехались, смотрительницу поглотили другие проблемы. Жизнь продолжалась.

Ученицы жили попарно в комнатах, расположенных вдоль длинного коридора, окольцовывавшего школу. Однажды по дороге из туалета меня перехватили. Почти похитили. Открылась дверь, четыре руки почти силой втащили внутрь. Силой – грозно сказано. Это были две малявки почти на год младше, чьих имен на тот момент так не удосужился запомнить. Если применю свою силу, несладко им придется. В тинейджерском возрасте год – целая жизнь.

На мне была стандартная летняя униформа: рубаха и штаны. Обувь к повседневному, не для боя, комплекту не полагалась, по территории следовало передвигаться босиком. Девчонки тоже еще не разделись в полном смысле этого слова: пусть штаны и лежали аккуратно сложенными на табуретах, свисающие до середины бедер рубахи ничуть не вгоняли в краску.

Меня усадили в центр ближайшего лежака. Похитительницы примостились рядышком, прижавшись с боков трусливыми мышками. Страх и ужас задуманного читался в глазах. И отвага.

– Хотим спросить… – наперебой начали они, пряча взгляды.

– Как насчет кары? – Я по-отечески назидательно приподнял брови.

Две головы едва не оторвались, замотав в стороны:

– Ничего не хотим знать конкретно! Только основополагающий принцип, который касается лично ангелов.

Плечики с двух сторон тесно прижимались к моим «ангельским», ручки обхватили задравшиеся до подбородка коленки. Сосредоточенные мордашки застыли в ожидании приговора.

– Ну-ну, словоблуды-формуляторы, – усмехнулся я. – Что же хотите знать такого основополагающего?

– Про мир – ничего! – еще раз напомнили девчушки, чтоб я не побежал докладывать о величайшем нарушении. Они понизили голос до жуткого шепота, сами испугавшись получившейся конспирации: – У вас мальчиков любят?

Пришлось срочно вспомнить, что для них я девочка.

– Думаете, мы чем-то отличаемся от вас? – Улыбка вышла кривоватой и высокомерной. Ну и пусть. – Я, Тома… разве мы другие? Руки не из того места или мозги навыворот? Или людей по ночам едим?

Они со страхом переглянулись.

– Вы хорошие, очень хорошие, настоящие ангелы. Но…

Одна замолкла. Вторая решилась:

– Ведь ваши мальчики – черти.

Сказала – и отпрянула. И вторая с другого боку, для симметрии.

Я собрал всю волю в кулак и крепко сжал, чтоб не рассмеяться.

– Увы, не только наши.

Они снова с ужасом уставились друг на друга.

– Если сказать правду, то все мальчики – черти, – прибавил я глубокомысленно.

При этом вспомнил, каким чертенком обычно возвращался со двора, и что там творил с другими мальчишками – чистыми сатанятами.

Девчушки вдумчиво затаились. Одна состроила серьезную рожицу и умолкла, вторая, повозившись, не выдержала, снова рискнула:

– Я, конечно, не слушала, но говорят… что вы с мальчиками живете и учитесь вместе.

– Так говорят? – удивился я.

Оказывается, о нас говорят. Несмотря.

Обе, не задумавшись, кивнули.

– И если вы их любите… – вернулась первая к главной теме. – Не понимаю. Как можно любить черта? Имею в виду, настоящего черта? Не в переносном смысле, как про наших.

Припомнилась одноклассница Леночка, которой симпатизировал в четвертом классе. Дружил, помогал, давал списывать… пока она не плюнула в нашу дружбу с высокой колокольни и не растерла ножкой жалобно скулящие клочки по грязи. Однажды она попросила меня передать Тимуру любовную записку. Не любовную, конечно, но с предложением дружбы, что для меня являлось синонимом любовной. Тимур был главным задирой в классе. Что в классе, в школе! Даже учителя его боялись, точнее, компании, с которой он водился. Старшая часть компании постоянно сидела в тюрьме за разбой и наркотики, младшая собирала деньги с других младших.

– Чем больший черт, – вздохнул я, – тем больше любят. Ничего не поделаешь. Тянет ангелов к чертям, закон равновесия.