Читать книгу "Магнус Чейз и боги Асгарда. Книга 2. Молот Тора"

Глава XXI. Все подозрительные будут застрелены, затем арестованы и снова застрелены

Однажды я узнал от Блитцена, что гномы никогда не выходят из дома без парашюта.

Теперь я понял, сколь мудро они поступают. Мы с Хэртом неслись, рассекая своими телами ледяной воздух. Я вопил во все горло, размахивая руками, а Хэрт с Блитценом за спиной, совершая изящнейшие нырки, наподобие ласточки, молчал и кидал на меня ободряющие взгляды: не волнуйся, мол, гном надежно упакован в противоударный полиэтилен.

Моим ответом ему были все те же вопли, которых он, естественно, не мог слышать, но в моем арсенале не было жестов для выражения хлестких и сильных ругательств, срывавшихся в тот момент у меня с языка.

Мы протаранили облако. После этого все пошло по-другому. Скорость падения постепенно снизилась, воздух стал теплым и благоухающим, солнце нас осветило со столь пронзительной яркостью, что сделалось больно глазам, и мы с мягким ударом приземлились. Свежескошенная трава под моими ногами спружинила, и я подскочил вверх, словно весу во мне было не больше, чем в каком-нибудь мячике. И меня, словно мячик или астронавта на Луне, стало при каждом шаге подбрасывать вверх.

Обретя наконец равновесие, я сощурил глаза от ослепительного и обжигающего солнечного света и начал оглядывать пейзаж, который простерся вокруг меня. Деревья, высоко протянувшие стволы вверх, большой дом вдалеке, зеленая от яркой травы равнина, – все, казалось, окутывал ореол золотого огня. И сколько я ни вертелся в разные стороны, меня не покидало ощущение, будто прямо мне в глаза направлен мощнейший прожектор.

Хэрт, схватив меня за плечо, вложил мне в руку какой-то плоский предмет. Темные очки. Я немедленно водрузил их на переносицу. Уф-ф! Глазам стало немного легче.

– Спасибо! – пробормотал я. – Здесь у вас что, все время так ярко?

Эльф мой нахмурился. Кажется, я недостаточно четко артикулировал, и он не смог прочесть моих слов по губам.

– Всегда, – подтвердил он после того, как я догадался ему повторить вопрос знаками. – Но ты скоро привыкнешь.

Взгляд его беспокойно метался по сторонам. Похоже, что Хэрт ожидал какой-то опасности.

Невдалеке от нас находилась большая усадьба, обнесенная низкими каменными стенами. За ними виднелась обширная территория размером с поле для гольфа, на которой росли высокие тонкоствольные деревья и было разбито множество цветочных клумб. Дом, находившийся в центре, впечатлял и своими размерами, и величием. Такой, знаете ли, особняк в стиле Тюдоров со свинцовыми переплетами окон и коническими башенками на крыше.

– Кто здесь живет? – прожестикулировал я Хэрту. – Президент Альфхейма?

– Нет, просто семья, – отозвался руками он. – Фамилия Мейкпис.

– Должно быть, важные шишки? – задал я новый вопрос.

– Элементарный средний класс, – пожал плечами Хэртстоун.

Я сперва засмеялся, но потом понял, что он не шутит. Если в Альфхейме такое доступно среднему классу, то как же живет здешний высший?

– Нам надо идти, – поторопил меня жестами эльф. – Я Мейкписам не нравлюсь.

Он поправил на плечах и на животе сбрую из шарфа, которая удерживала у него за спиной гранитного Блитцена, похоже, ставшего в Альфхейме не тяжелей туристического рюкзака, и мы легко зашагали вперед по дорожке.

Впрочем, «легко» – чересчур мягкое слово. С каждым шагом меня как пружиной перебрасывало вперед метра на полтора и приходилось себя осаживать, чтобы не запулиться гораздо дальше, иначе я со своими эйнхериевскими возможностями начал бы, чего доброго, с легкостью перепрыгивать через крыши особняков местного среднего класса.

Из этих особняков, насколько мне позволяли судить наблюдения, сделанные в пути, и состоял Альфхейм. Ряд усадеб, похожих на владения Мейкписов и окруженных весьма обширными территориями с высокими тонкоствольными деревьями, цветочными клумбами и фигурно выстриженным кустарником. На вымощенных булыжником подъездных дорожках сияли черным лаком люксовые внедорожники. В воздухе витал запах печеного гибискуса и новеньких долларовых купюр.

Как сказала мне Сэм, по курсу на Норвуд есть оптимальная точка сброса, чтобы выпрыгнуть. Теперь я понял, это действительно был прямой путь сюда. И если Нидавеллир, где мне уже пришлось побывать, оказался похожим на южную оконечность Бостона, то Альфхейм походил на богатые западные предместья моего родного города. Ну вылитый Уэллсли с его большими фешенебельными домами, пасторальными пейзажами, извилистыми дорогами, живописными бухточками и безмятежной аурой абсолютнейшей безопасности для всех тех, кто там обитает.

Минус Альфхейма в сравнении с Уэллсли – резкий солнечный свет, который, словно под сильной лупой, подчеркивал малейшее несовершенство. Любой жухлый листочек или увядший цветок в саду мигом бросался в глаза. Моя собственная одежда казалась мне неподобающей антуражу, а кожа чересчур пористой и изборожденной синими переплетениями вен. Ох, неуютно же ощущать себя в мире, который, по словам Хэрта, сделан из чистого света и воздуха!

Окружающее казалось мне нереальным. Ну, будто торт из сахарной ваты. Плесни водой, и останется пшик. Я шел по пружинящей траве, полный тревоги и нетерпения. А темные очки лишь немного защищали меня от головной боли.

– Куда мы идем? – осведомился я жестами у Хэртстоуна после того, как мы просвистели несколько жилых кварталов.

Он поджал губы:

– Домой.

Я, схватив его за рукав, заставил остановиться.

– В твой дом? Туда, где ты вырос?

Хэрт уставился на элегантную стену ближайшего сада. В отличие от меня, он превосходным образом обходился без темных очков, и глаза его под ослепительным светом блестели словно кристаллы.

– Камень Скофнунг находится у меня дома, – объяснили мне его руки. – У моего отца.

Слово «отец» на языке немых выражалось прикосновением сомкнутых пальцев ко лбу, а затем резко опущенной вниз раскрытой ладонью. Вышло очень похоже на букву «л», с которой, в частности, начинается слово «лузер», и оно, учитывая все, что я знал о детстве Хэртстоуна, показалось мне весьма подходящим.

Леча однажды его в Йотунхейме, я смог почувствовать жгучую боль, которую он носил в себе с малых лет. Родители плохо с ним обращались, мало того, стыдились его глухоты. А потом еще у Хэртстоуна умер брат, и они стали винить его в этом. Короче, мне было понятно, что ему вряд ли хочется снова встретиться с ними. Об этом свидетельствовали и слова Блитцена. «Не заставляй его возвращаться туда», – попросил он меня, даже и понимая, что без камня Скофнунг умрет.

И все же Хэртстоун решился. Мы следовали с ним в направлении дома, где он провел далеко не лучшее время.

– И как же у твоего отца (лузера) оказался камень Скофнунг? – четко артикулируя, поинтересовался я.

Хэрт вместо ответа кивнул в ту сторону, откуда мы подошли сюда. К нам приближалась машина. Солнечный свет был столь ярок, что я заметил проблесковый маячок на ее крыше лишь в тот момент, когда она подъехала к нам вплотную. Он мелькал красным и синим на блестящей решетке радиатора седана, а сквозь лобовое стекло виднелись внутри салона два мрачных эльфа в строгих костюмах.

Сомнений не оставалось: нас прибыли поприветствовать представители альфхеймской полиции.

– Вам помочь? – осведомился один из копов.

Мой опыт жизни на улице ясно подсказывал: мы попали в скверную ситуацию. Копы, которые на самом деле намерены вам помочь, никогда об этом не спрашивают. Такие слова от них слышишь, когда они собираются запихнуть вас в машину и отвезти в отделение. Не вдохновил меня и вид второго копа, державшего правую руку возле подмышки в явной готовности выхватить пистолет.

Выйдя из салона, он медленно подошел к нам. Первый, покинув место водителя, присоединился к нему. Оба были одеты на манер детективов в штатском: темные костюмы и неброские шелковые галстуки, к поясам пристегнуты жетоны с идентификационными номерами. На лицах обоих застыло весьма неестественное спокойствие.

Я заметил, что бледными радужками глаз и светлыми, почти белыми, коротко стриженными волосами оба походят на Хэрта, но в остальном они выглядели совсем по-другому, чем он. Куда выше ростом, худее и как-то гораздо чужестраннее. От них струился столь явственный холодок высокомерия и презрения, будто в них под рубашками были вмонтированы персональные мини-кондиционеры.

И еще они, не в пример Хэрту, могли говорить, и это казалось мне попросту диким. Я ведь провел столько времени в красноречивой тишине с Хэртом, что само понятие «эльф» у меня прочно ассоциировалось с немотой и языком жестов.

Оба копа целиком сконцентрировались на моем друге, словно меня рядом вообще не существовало.

– Я, кажется, задал тебе вопрос, – сказал ему первый коп. – Помощь не требуется? Проблемы есть?

Хэрт покачал головой и принялся было пятиться, но я схватил его за руку, зная, что отступление в таких случаях только усугубляет остроту ситуации.

– Все нормально, офицеры. С нами полный порядок, – поторопился заверить я их.

Детективы уставились на меня, как на пришельца из другого мира, в чем, в общем-то, были правы.

На знаке у первого копа я прочел: «Веснушка». Солнечных пятнышек на его коже при этом, правда, не наблюдалось, но и мне самому как-то, знаете, не совсем удается соответствовать своей фамилии Чейз, что означает «погоня». Второму копу имя, обозначенное на жетоне, тоже не особенно соответствовало. Полевой Цветочек, согласитесь, смотрелся бы лучше в гавайской рубашке или в галстуке с маргаритками, а не в строгом костюме.

– Где ты учил эльфийский язык, пень? – сморщив переносицу, будто бы от меня воняло, как от могилы твари, осведомился Веснушка. – У тебя отвратный акцент.

– Пень? – переспросил я.

Копы обменялись самодовольными взглядами.

– Спорим, Веснушка, что наш язык для него неродной? – спросил у напарника Полевой Цветочек. – А родной ему, полагаю, какой-нибудь незаконный, хусваэттр?

Мне хотелось ему ответить, что я говорю по-английски, и это, собственно, первый и единственный язык, которым мне удалось овладеть. Видимо, он и эльфийский похожи, так же как и система жестов и здесь и в Америке принята одинаковая, – вот мы и понимаем друг друга. Но я сомневался, что они воспримут мои слова всерьез, а потому предпочел помалкивать. Тем более ведь и мне их речь казалась весьма странной. Эдакое старомодное аристократическое произношение. Так говорили актеры в американских фильмах 1930-х годов.

– Слушайте, мы тут просто гуляем, – принялся уверять их я.

– В хорошем районе, – с нажимом на слово «хорошем» проговорил Веснушка. – Где вы, как я догадываюсь, не проживаете. Мейкписы, чей дом ниже по улице, позвонили нам с жалобой. От них поступил по телефону сигнал, что какие-то посторонние нарушают пределы их территории и слоняются здесь. И мы очень серьезно к такому относимся, ясно?

Руководствуясь опытом жизни бездомного, я притушил в себе возмущение. Мне было не понаслышке известно, как легко стать мишенью для представителей правопорядка, и еще больше было это известно моим товарищам по уличному существованию с более темным, чем у меня, цветом кожи. Вот почему у меня давно выработалась своя манера общения с дружелюбными уличными полицейскими. И хотя мне совсем не нравилось, что меня называют пнем, я с ними заговорил на другую тему.

– Офицеры, – обратился я к ним. – Мы этот район просто прошли быстрым шагом не больше чем за пять минут. И не собираемся здесь ни слоняться, ни останавливаться, так как идем в направлении дома моего друга.

Хэртстоун послал мне жестом сигнал:

– Осторожно.

Веснушка нахмурился:

– Что это только что было? Бандитский условный знак? Требуем говорить исключительно на эльфийском.

– Он глухой, – вынужден был сообщить я им.

– Глу-ухой? – Лицо Полевого Цветочка сморщилось от отвращения. – И что же это за эльф?

– Погоди-ка, напарник, – судорожно сглотнул Веснушка, так рьяно оттягивая пальцем от шеи воротничок рубашки, будто его неожиданно перестал охлаждать встроенный мини-кондиционер. – Этот немой?.. Нет, он, должно быть… Ну, ты же знаешь… Сын мистера Олдермана.

Презрительная мина с лица Полевого Цветочка мгновенно стерлась, сменившись испуганной. Это меня слегка напрягло. Испуганный коп куда опаснее высокомерного.

– М-мистер Хэртстоун? – чуть заикаясь, осведомился Полевой Цветочек. – Это действительно вы?

Хэртстоун безмолвно кивнул.

– Хорошо. Тогда оба в машину, – отворил перед нами заднюю дверцу седана Веснушка.

– Зачем? – пытался сопротивляться я. – Если мы арестованы, предъявите сперва обвинение.

– И не думаем вас арестовывать, пень, – прорычал Веснушка. – Просто доставим вас повидаться с мистером Олдерманом.

– После чего, – подхватил Полевой Цветочек, – вы перестанете быть нашей проблемой.

И прозвучало это настолько убийственно угрожающе, словно мы после этого перестанем вообще быть чьей-то проблемой. Ну, знаете, как довезем, похороним, зароем поглубже. Какие ж еще проблемы, раз нас уже нет, а над нами разбита нарядная и ухоженная с эльфийской тщательностью цветочная клумба.

В общем, последнее, что мне тогда хотелось, – это сесть в их машину. Копы, однако, выразительно постучали пальцами по кобурам под мышками. Было ясно: они готовы в любой момент извлечь из них пистолеты.

Я вздохнул и полез на заднее сиденье.

Глава XXII. Почти уверен: отец Локи – чужак, ворующий коров

Мне еще не приходилось ездить в такой приятной полицейской машине. А я ведь их повидал множество. Салон, отделанный черной кожей, пах ванилью. Плексигласовое разделительное стекло было прозрачным и чистым до скрипа. А сиденье обладало массажным устройством, которое мне помогло расслабиться после весьма напряженно проведенного утра. Эти копы явно обслуживали самых высокопоставленных альфхеймских преступников.

Миновав милю пути в столь комфортной обстановке, мы свернули с шоссе к железным воротам с витиеватой монограммой «А», по обе стороны от которых тянулась монументальная каменная стена вышиной в десять футов, увенчанная частоколом декоративных пик. Весьма-таки грозное препятствие для всяческой шелупони из среднего класса, которая обитала ниже по улице, если кому-то из ее представителей вдруг взбрело бы на ум нарушить границы этого частного владения.

Едва мы подъехали, на нас развернулись две камеры слежения, установленные на воротных столбах. Ворота открылись, и, едва машина проехала внутрь, как у меня просто челюсть отвисла. А я-то еще стеснялся нашего фамильного особняка.

Пространство перед домом было больше парка Бостон Коммон. По озеру, окруженному ивами, плавали лебеди. Мы проехали через два моста, пересекавших извилистую речушку, затем дорога прошла сквозь четыре различных сада, уперлась в еще одни автоматически открывающиеся ворота, и лишь за ними нашим глазам открылся во всем блеске и великолепии дом, представляющий собой постмодернистскую версию замка Спящей Красавицы в Диснейленде. Стены из светло-серого камня были уложены угловатыми выступами. Тонкие башни напоминали трубы органа. Стекла в огромных окнах без переплетов сияли, как зеркала. А парадная дверь из полированной стали отличалась такими размерами, что открывать и закрывать ее, наверное, было возможно лишь с помощью мощного механизма вроде строительной лебедки.

Хэртстоун, вертя в руках свой мешочек с рунными плашками, непрестанно оглядывался на багажник, куда полицейские загрузили гранитного Блитцена.

– На выход, – скомандовал нам Полевой Цветочек, и это были первые слова, которые мы услышали от копов за все время пути.

Хэрт, едва оказавшись на улице, ринулся к багажнику и постучал по крышке. Веснушка послушно открыл ее.

– Ну да. Конечно, здесь ваша личная собственность. Хотя не пойму, зачем вам этот гном? Самое безобразное украшение для садовой лужайки, которое я когда-либо видел.

Хэртстоун, бережно вытащив Блитцена, закинул его на плечо.

– Шевелись, пень, – тем временем подтолкнул меня в сторону стальной двери Полевой Цветочек.

Интересно, да? С Хэртстоуном они теперь обращались почтительно, однако на мою скромную персону их вежливость почему-то не распространялась.

Я осторожно снял Цветочкину руку с плеча, подавляя в себе желание оживить Джека.

– Почему вы меня называете пнем, уж не знаю, но я не он.

– А ты давно на себя последнее время в зеркало-то глядел? – фыркнуло это Полевое Растение.

И только тут до меня дошло: видать, по мнению стройных, поджарых, высоких, красивых эльфов, я и впрямь выглядел плохо отесанным пнем. Причем термин этот наверняка подразумевал не только несовершенство внешности, но и умственную отсталость. Иначе зачем бы им постоянно столько его повторять. Могли бы, к примеру, спокойно воспользоваться какими-нибудь ласковыми словами вроде тупого или там недоумка. А тут вот, как говорится, одним ударом по всем направлениям.

Я уже было собрался разбудить Джека, чтобы он им в отместку исполнил пару-другую топовых хитов, но прежде, чем мне удалось это сделать, Хэрт, взяв меня за руку, двинулся вместе со мной по лестнице к парадной двери. Копы последовали за нами, но на некоторой дистанции, словно бы опасались заразиться от моего друга глухотой.

Едва мы достигли самой верхней ступеньки, стальная дверь беззвучно открылась, и нам навстречу выбежала из дома девушка. Ростом не выше Блитцена, она скорее напоминала гнома, однако светлыми, почти белыми волосами и тонкими чертами лица больше смахивала на эльфийку. По простому ее платью, белому чепчику и отсутствию украшений я понял, что это служанка. При виде Хэрта глаза ее засияли.

– Хэрт! – радостно выкрикнула она, но, увидав полицейских, мигом подобралась и с официально-холодным видом продолжила: – Здравствуйте, мистер Хэртстоун.

Мой друг заморгал, словно готовый расплакаться, и жестом слил воедино два слова:

– Приветизвини.

Офицер Полевой Цветочек кашлянул и осведомился:

– Хозяин-то дома, Инге?

– Ой! – начала было та, но при взгляде на полицейского слова, похоже, застряли у нее в горле. – Да, сэр… Но…

– Приведи его! – рявкнул Веснушка.

Девушка, развернувшись, кинулась в дом, и тут я заметил, что из-под юбки у нее свисает какой-то странный шнурок с кисточкой на конце. Шнурок изогнулся. Кисточка поднялась вверх.

– Хвост! – в изумлении выпалил я. – Похож на коровий!

Веснушка расхохотался.

– Она же хульдра, поэтому ее хвост обязательно должен быть виден. В противном случае она, согласно законодательству, понесла бы ответственность за попытку прикинуться настоящим эльфом. – И он кинул презрительный взгляд на Хэртстоуна, явно показывая, что и его к настоящим эльфам не причисляет.

Полевой Цветочек ухмыльнулся.

– Не думаю, что этот парень когда-либо раньше хульдру видал. В мире, откуда он к нам приполз, одомашненные лесные души отсутствуют. Верно я говорю, а, пень?

Я промолчал, весьма живо себе представляя, как Джек орет в ухо этому Цветику-Семицветику из полевых сорняков песни Селены Гомес. Эта картинка меня примиряла с действительностью.

Прихожая с беломраморной колоннадой и застекленным потолком, сквозь которую ее заливали яркие солнечные лучи, несмотря на простор и обилие света, вызвала во мне чувство клаустрофобии. А интересно, как относится сама Инге к тому, что ей, согласно эльфийским законам, запрещено прятать от глаз окружающих хвост? Стесняется она выставлять его напоказ или, наоборот, гордится своеобразием? Хотя какая уж тут гордость, если это подчеркивает ее неравенство с эльфами. Нет, по-моему, ничего хуже отличительных черт, которые ставят тебя в униженное и подчиненное положение. Это похоже на то, как Хэрт слил воедино два слова: «привет» и «извини».

Присутствие мистера Олдермана я ощутил еще прежде, чем он возник в моем поле зрения. По прихожей пронесся вдруг холодок, повеяло запахом мяты. Плечи Хэртстоуна опустились, будто каменный Блитцен у него за спиной вдруг обрел такую же тяжесть, как в Мидгарде. Друг мой поправил лямки из шарфа в явном стремлении понадежнее спрятать гнома за своим телом, которое почему-то теперь сотрясала дрожь.

И тут я услышал шаги. Звук их разнесся гулким эхом по всей прихожей, и нам предстал мистер Олдерман, вышедший из-за ближайшей колонны.

Мы с Хэртом невольно попятились, и то же самое сделали полицейские. Отец Хэрта был добрых семи футов ростом и столь худым, что показался мне вылитым инопланетянином из сериала «Город пришельцев». Помните, там такие ребята рассекают пространство на летающих тарелках, производя различные медицинские эксперименты. Глаза у мистера Олдермана были слишком большие. Пальцы чересчур тонкие. А подбородок столь заострен, что лицо его напоминало идеально вычерченный равнобедренный треугольник.

Одежда у мистера Олдермана была куда лучше, чем у среднего пассажира неопознанного летающего объекта. Идеально сидящий серый костюм и зеленая водолазка, в которой шея его казалась еще длиннее. Платиновые волосы топорщились на его голове в точности как у Хэрта. Носами и ртами они тоже походили друг на друга, но лицо у отца отличалось гораздо большей выразительностью, чем у сына. Сейчас в резких его чертах можно было прочесть недовольство и затаенный сарказм. Будто он только что пообедал в до неприличия дорогом ресторане, но еда ему показалась ужасной, и он мысленно сочинял текст разгромного отзыва, который напишет о разочаровавшем его заведении.

– Ну, значит, вернулся, – впился колючим взглядом он в Хэрта. – Хорошо, хоть хватило мозгов привести с собой сына Фрея.

– Сына кого, извините, сэр? – мигом слетела самодовольная улыбочка с лица Веснушки.

– Этот юноша, – указал на меня мистер Олдерман, – Магнус Чейз, сын Фрея, не так ли?

– Именно, – подтвердил я, едва удержавшись от добавления слова «сэр», потому что подобного этот чувак от меня пока явно не заслужил.

В общем-то, мне была непривычна подобная реакция. Обычно тот факт, что мой отец Фрей, воспринимался совсем по-другому – от «ой, извините, пожалуйста!» до вопроса: «а кто такой Фрей?» – или попросту нервного смеха. Не скрою, я испытал удовольствие, наблюдая, как изменились лица обоих копов. Где былое высокомерие? Они подавленно и смущенно переглядывались друг с другом, словно говоря: «Вот дерьмо. Полубога прошляпили».

– Да кто же мог знать-то, – пробормотал Полевой Цветочек, заботливо стряхивая с моей рубашки пылинку. – Мы это…

– Благодарю, офицеры, – перебил его мистер Олдерман. – Теперь мы уж как-нибудь сами.

Веснушка одарил меня радушной улыбкой. Не удивился бы, предложи он мне на прощанье купон с пятидесятипроцентной скидкой на случай следующего ареста.

– Вы разве не слышали, что он вам сказал? – кивнул я в сторону мистера Олдермана. – Идите, господа офицеры Веснушка и Полевой Цветочек. И можете не беспокоиться: я вас запомню.

Они откланялись. То есть и впрямь отвесили нам на прощание по поклону, после чего уселись в машину и отбыли восвояси.

Мистер Олдерман сосредоточил пристальное внимание на сыне. Так просвечивают рентгеном больного, выискивая дефекты.

– Ты совсем не изменился, – какое-то время спустя отметил он с кислым видом. – К лучшему только то, что гном твой окаменел.

Хэртстоун, скрипнув зубами, с яростью автоматной очереди прожестикулировал:

– Его зовут Б-Л-И-Т-Ц-Е-Н!

– Прекрати! – потребовал мистер Олдерман. – Нечего так по-дурацки руками размахивать. Проходите, – простер он руку внутрь дома. – Мы должны как следует поприветствовать нашего гостя, – холодно оглядел он меня с головы до ног.