Текст книги "Горящий Лабиринт"

39

Благородная жертва

Я спасу вас от пламени

Ух ты, а я молодец

В других обстоятельствах я бы несказанно обрадовался этому «ЕСЛИ».

Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если…

О, милый союз! Он свидетельствовал, что есть способ избежать грозящей мне гибели – а мне только этого и хотелось.

Увы, огонь, пылающий в колодце, испепелил только что обретенную надежду на благополучный исход.

Вдруг ни с того ни с сего я застыл в воздухе, ремень от колчана впился мне в грудь, а левая ступня едва не оторвалась от щиколотки.

Я повис рядом с отвесной стеной. В двадцати футах подо мной плескалось огненное озеро. Мэг отчаянно хваталась за мою ногу. Наверху Гроувер одной рукой вцепился в мой колчан, а другой – в крохотный каменный выступ. Он сбросил обувь и пытался копытами нащупать опору в стене.

– Браво, храбрый сатир! – крикнул я. – Тяни нас наверх!

Гроувер выпучил глаза. Его лицо было покрыто капельками пота. Он заскулил, и это, видимо, означало, что у него не хватит сил, чтобы вытянуть всех нас из колодца.

Если выживу и снова стану богом, нужно попросить Совет козлоногих старейшин, чтобы в школе сатиров увеличили количество уроков физкультуры.

Я впился пальцами в стену, пытаясь нащупать удобный поручень или аварийный выход. Но ничего не нашел.

Мэг завопила снизу:

– Аполлон, ты СЕРЬЕЗНО?! Гиацинты обильно не поливать, ЕСЛИ их нужно пересадить!

– Откуда мне было знать?! – возмутился я.

– Ты СОЗДАЛ гиацинты!

Пфф. Логика смертных. Если бог что-то создает, это еще не значит, что он много об этом знает. Иначе Прометей все бы знал о людях, а это, уж поверьте, совсем не так. Разве я должен знать, как сажать и поливать гиацинты, если я их создатель?

– Помогите! – пискнул Гроувер.

Его копыта скользили по едва заметным выступам, пальцы дрожали, руки тряслись, будто он держал на себе вес двух человек… ой, погодите, ведь так оно и было.

Из-за поднимающегося снизу жара думать было сложно. Если вам приходилось стоять рядом с мангалом или близко наклоняться к духовке, вспомните это ощущение и умножьте его на сто. Глаза мне будто засыпали песком. Во рту пересохло. Еще пара вдохов раскаленного воздуха – и я, наверное, потеряю сознание.

Под огнем, кажется, был каменный пол. Само по себе падение не стало бы смертельным. Найти бы способ потушить огонь…

И тут мне в голову пришла мысль – жуткая мысль, какая могла родиться только в кипящем мозгу. Это пламя питал дух Гелиоса. Если в нем осталась хотя бы частица его сознания… теоретически я мог бы поговорить с ним. Может быть, если я коснусь пламени, мне удастся убедить его, что мы не враги и не нужно нас убивать. Скорее всего, у меня будет целая вечность в размере трех наносекунд, чтобы уговорить его, прежде чем я погибну в муках. К тому же, если я упаду, мои друзья, возможно, сумеют выбраться из колодца. В конце концов, из-за того, что Зевс наградил меня жирком, я был самым тяжелым человеком в отряде.

Ужасная, ужасная мысль. Я бы никогда на такое не решился, если бы не вспомнил о Джейсоне Грейсе и о том, что он сделал ради моего спасения.

– Мэг, – сказал я, – можешь зацепиться за стену?

– Я что, похожа на Человека-паука? – крикнула она.

Мало кому удается выглядеть в трико так же круто, как Человеку-пауку. Мэг бы точно не удалось.

– Используй мечи!

Держась за мою ногу одной рукой, она вонзила скимитар, возникший в другой руке, прямо в стену – один раз, другой. Изогнутое лезвие было не так-то просто приспособить к этой задаче. На третий раз, однако, острие глубоко вошло в камень. Вцепившись в рукоять, она отпустила мою ногу и повисла над огнем на мече.

– Что теперь?

– Оставайся на месте!

– Это я могу!

– Гроувер! – крикнул я наверх. – Можешь меня отпустить. Только не волнуйся. У меня есть…

Гроувер меня отпустил.

Нет, правда: какой защитник бросит тебя в огонь, если ты его об этом попросишь? Я думал, что мы будем долго препираться и я заверю его, что у меня есть идея, как спасти и себя, и их. Я ждал возражений от Гроувера и от Мэг (хотя от Мэг не ждал), ждал, что они начнут уговаривать меня не жертвовать собой ради них. Ждал, что они скажут: мол, тебе ни за что не выжить в этом пламени и все такое. Но нет. Он бросил меня без колебаний.

Ну, у меня хотя бы не было времени передумать.

Мне не пришлось мучиться сомнениями, рассуждая: а что, если мой план не сработает? Что, если я не выживу в солнечном пламени, которое когда-то было таким родным? Или если чудное пророчество, которое мы собирали по кусочкам и которое обещает мне смерть в могиле Тарквиния, еще НЕ значит, что я не могу умереть сегодня, в этом кошмарном Горящем Лабиринте?

Я не помню, как упал.

Мне показалось, что душа вылетела из тела. Меня вдруг отбросило на тысячи лет назад, в то самое утро, когда я стал богом солнца.

Однажды ночью Гелиос словно испарился. Я не знал, какая молитва мне как богу солнца стала последней каплей, из-за которой старый титан был предан забвению, а я получил его место. Я просто оказался в Солнечном дворце.

Не помня себя от страха и волнения, я распахнул двери в тронный зал. Воздух здесь пылал. Свет слепил глаза.

Огромный золотой трон Гелиоса был пуст, на подлокотнике лежал его плащ. На пьедестале ждали хозяина шлем, кнут и позолоченные сандалии. Но сам титан просто исчез.

«Я бог, – сказал я себе. – Я справлюсь».

Я направился к трону, боясь, как бы мне не загореться. Если я в первый же день с криками выбегу из дворца в пылающей тоге, мне будут припоминать это целую вечность.

Медленно, но верно огонь расступался передо мной. Усилием воли я увеличился в размерах, чтобы шлем и плащ предшественника стали мне впору.

Правда, на трон я садиться не стал. Нужно было приниматься за работу, а время поджимало.

Я взглянул на кнут. Некоторые дрессировщики считают, что нельзя проявлять мягкость, когда начинаешь работать с новыми лошадьми. Но я решил не брать кнут. Не хотелось на новой работе сразу становиться суровым начальником.

Войдя в конюшню и увидев солнечную колесницу, я почувствовал, как на глазах у меня выступили слезы – так она была прекрасна. В нее уже были запряжены четыре солнечных коня с золотыми сверкающими копытами, пламенными гривами и глазами, цветом подобными расплавленному золоту.

Они с опаской взглянули на меня: кто ты?

– Я Аполлон, – сказал я, стараясь говорить как можно уверенней. – И нас ждет отличный день!

Я запрыгнул в колесницу, и мы помчались.

Признаюсь, путь к успеху не был скорым и прямым. Если точнее – он изогнулся дугой в сорок пять градусов. Может, я даже случайно сделал несколько петель в небе. Может, прежде чем мне удалось найти нужную высоту, возникла пара новых ледников и пустынь. Но к концу дня я был полноправным хозяином колесницы. Кони по моему желанию изменили облик на более соответствующий моей натуре. Я был Аполлоном, богом солнца.

Я попытался внушить себе ту же уверенность, то же воодушевление, которое испытал, успешно исполнив свою задачу в тот день.

Придя в себя, я понял, что лежу, сжавшись в комок, на дне колодца, а вокруг бушует пламя.

– Гелиос, – позвал я. – Это я.

Огонь закружился вокруг меня, пытаясь испепелить мое тело и душу. Я чувствовал присутствие титана – его обиду, недоумение, злость. Мне казалось, что каждое мгновение на меня обрушивается тысяча ударов его кнута.

– Тебе меня не сжечь, – сказал я. – Я Аполлон. Твой законный преемник.

Пламя стало еще жарче. Гелиос был зол на меня… но постойте. Это еще не все. Ему было невыносимо заточение здесь! Он ненавидел Лабиринт, тюрьму, в которой ему – не живому, но и не мертвому – приходилось томиться.

– Я освобожу тебя, – пообещал я.

В ушах у меня затрещало и зашипело. Может, это просто загорелась моя голова, но мне показалось, что в огне я услышал «УБЕЙ ЕЕ».

Ее…

Медею.

Чувства Гелиоса раскаленной головней вонзились мне в разум. Я ощутил, как сильно он презирает внучку-колдунью. Медея ведь говорила, что ей приходится сдерживать гнев Гелиоса, и это вполне могло быть правдой. Но в основном она сдерживала его, чтобы он ее не убил. Она сковала его, привязала его волю к своей собственной, окутала себя заклинаниями, защищающими от божественного огня. Меня Гелиос, конечно, не любил. Но дерзкое колдовство Медеи было ему куда более отвратительно. И чтобы прекратить свои мучения, ему нужно было убить собственную внучку.

Впервые я задумался, почему мы, греческие боги, не создали богиню семейной терапии. Нам бы она точно пригодилась. А может, такая и была, да уволилась еще до моего рождения. Или Кронос проглотил ее целиком.

Как бы то ни было, я обратился к пламени:

– Я сделаю это. Я тебя освобожу. Но ты должен пропустить нас.

Огонь тут же унесся прочь, будто его затянуло в разрыв, открывшийся во Вселенной.

Я жадно втянул воздух. От меня валил пар. Зимний камуфляж превратился в обугленный серый. Но я был жив. Все вокруг меня быстро остывало. Я понял, что огонь ушел через единственный туннель, который выходил из этой комнаты.

– Мэг! Гроувер! – позвал я. – Можете спуститься…

Мэг упала на меня, расплющив по полу.

– Ай! – взвизгнул я. – Ну не так же!

Гроувер поступил куда учтивей. Он спустился по стене и спрыгнул на пол с поистине козлиной ловкостью. От него пахло прожженным шерстяным одеялом. Лицо сатира обгорело, шапка упала в огонь, выставив на всеобщее обозрение кончики рогов, которые дымились, как крохотные вулканы. Мэг отделалась совсем легко. Ей даже удалось вытащить меч из стены перед тем, как спрыгнуть. Она достала из поясной сумки фляжку, выпила все почти до дна, а остатки протянула Гроуверу.

– Спасибо, – пробурчал я.

– Ты победил пламя, – отметила она. – Молодец. Наконец-то божественная сила вернулась?

– Э-э… думаю, все дело в том, что Гелиос решил нас пропустить. Он хочет выбраться из Лабиринта так же сильно, как мы хотим его отсюда выгнать. Он хочет убить Медею.

Гроувер сглотнул:

– Значит… она здесь? Она не погибла на той яхте?

– Кто бы сомневался, – Мэг, прищурившись, вгляделась в дымящийся коридор. – Так Гелиос пообещал не сжигать нас, если ты снова напортачишь с ответами?

– Это… Я не виноват!

– Ну конечно, – усмехнулась Мэг.

– Вообще-то виноват, – поддакнул Гроувер.

Нет, только подумайте. Я спрыгнул в горящий колодец, провел мирные переговоры с титаном, смыл пламя в каменную трубу, освободив эту комнату, чтобы спасти друзей, – а они все припоминают, что я не помню указаний из «Альманаха фермера»!

– Не стоит рассчитывать на то, что Гелиос решит нас пощадить, – ответил я, – так же как не стоит рассчитывать, что Герофила прекратит говорить загадками. Такова их природа. Карту выберись-из-огня можно было разыграть лишь один раз.

Гроувер потушил дымящиеся кончики рогов:

– Что ж, нельзя допустить, чтобы эта карта пропала впустую.

– Точно. – Я подтянул слегка обгоревшие камуфляжные штаны и попытался вернуть себе тот уверенный тон, которым впервые говорил с солнечными конями. – За мной. Не сомневайтесь, все будет хорошо!

40

Браво, умник

Решил ты загадку

Твой приз… враги

«Хорошо» в данном случае означало «хорошо, если вы любите лаву, цепи и злодейскую магию».

Коридор привел нас прямиком в зал оракула, что, с одной стороны, значило… ура! С другой – радоваться было рано. Это было прямоугольное помещение размером с баскетбольную площадку. В его стенах было штук шесть входов: каждый представлял собой вырубленный в камне проем с небольшой площадкой, нависающей над озером лавы, которое я видел во снах. Правда, теперь я понял, что это кипящее мерцающее вещество вовсе не лава. Это был божественный ихор Гелиоса, и он был куда горячее лавы, мощнее ракетного топлива, такой едкий, что вывести с одежды даже его каплю было невозможно (убедился на собственном опыте). Мы были в самом сердце Лабиринта – в хранилище силы Гелиоса.

На поверхности ихора плавали большие каменные плиты, каждая площадью пять футов. Расположены они были в странном порядке, какими-то рядами.

– Это же кроссворд, – сказал Гроувер.

Естесственно, он был прав. К несчастью, ни один из каменных мостиков не доходил до нашего балкончика. Ни один из них не доходил и до противоположного конца зала, где на каменной площадке одиноко сидела Эритрейская Сивилла. Ее пристанище было не многим лучше одиночной камеры. Тюремщики дали ей лишь раскладушку, стол и унитаз. (Да, представьте себе, даже бессмертные сивиллы ходят в туалет. Многие из мудрейших пророчеств приходили к ним, когда они… Впрочем, не важно.)

Мне было больно смотреть на Герофилу, принужденную находиться в таких условиях. Она была такой же, как я ее запомнил: молодая женщина с темно-рыжей косой, бледной кожей и мускулистым телом, унаследованным от родителей – выносливой наяды и крепкого пастуха. Белые одежды Сивиллы были перепачканы сажей, кое-где виднелись прожженные углями дыры. Она не сводила глаз со входа, расположенного слева от нее, и, похоже, нас не замечала.

– Это она? – прошептала Мэг.

– А ты видишь тут другого оракула? – спросил я.

– Ну так позови ее!

Уж не знаю, почему всю работу приходилось делать мне, но я прокашлялся и крикнул через озеро кипящего ихора:

– Герофила!

Сивилла вскочила на ноги. И только тут я заметил цепи – кандалы на ее руках и ногах и оплавленные звенья, знакомые мне по видениям. Длины цепей, приковавших Сивиллу к полу, хватало лишь на что, чтобы пройти от одной стороны каменной площадки до другой. Какое унижение!

– Аполлон!

Я надеялся, что, увидев меня, она обрадуется. Но лицо ее выражало изумление.

– Я думала, ты придешь через другой… – голос ее оборвался. Она сосредоточенно наморщила лоб и выпалила: – Четыре буквы, последняя «д».

– Вход? – предположил Гроувер.

Несколько плит на поверхности озера загрохотали и пришли в движение. Один каменный квадрат вплотную придвинулся к нашему выступу. К нему прикрепились еще три – и перед нами оказался небольшой мостик. На ближайшей к нам плите вспыхнула золотая буква «д», затем загорелись и другие буквы, и мы увидели слово «ВХОД».

Герофила радостно захлопала в ладоши, звеня цепями:

– Отлично! Скорее вперед!

Мне совсем не хотелось проверять, выдержит ли плита, плавающая в озере раскаленного ихора, мой вес, но Мэг не раздумывая пошла вперед, и мы с Гроувером последовали за ней.

– Только не обижайтесь, леди, – крикнула Мэг Сивилле, – но мы уже раз чуть не сгорели в такой огненной штуке. Может, вы сразу сделаете мост от нас до вашего берега без всяких загадок?

– Я бы с радостью, – ответила Герофила. – Но это мое проклятие! Оракул должен либо говорить загадками, либо оставаться… – она осеклась. – Десять букв. Девятая «ы».

– Молчащим! – завопил Гроувер.

Раздался грохот, и мостик под нами задрожал. Гроувер замахал руками и, наверное, упал бы, если бы Мэг вовремя его не поймала. Как хорошо, что на свете есть коротышки! У них центр тяжести расположен низко.

– Не «молчащим»! – крикнул я. – Это не окончательный ответ! Так ответил бы только дурак, потому что в этом слове всего восемь букв и в нем вообще нет «ы»! – Я устремил на сатира испепеляющий взгляд.

– Простите, – пробормотал он. – Я увлекся.

Мэг внимательно посмотрела на плиты. Стразы в оправе ее очков блеснули красным.

– Флегматизм? – предположила она. – Тут десять букв.

– Во-первых, – ответил я, – я впечатлен, что ты знаешь такое слово. Во-вторых, в это предложение его не вставить. Звучит абсурдно: «…либо оставаться флегматизм». И «ы» снова нет.

– Тогда сам отгадывай, бог-всезнайка, – фыркнула она. – И на этот раз давай без ошибок!

Какая несправедливость! Я принялся подбирать синонимы к слову «молчащий». Но мне в голову ничего не приходило. В конце концов, я люблю музыку и поэзию. Тишина мне не по душе.

– Безмолвным, – наконец проговорил я. – Значит, нужное слово – «безмолвный».

Плиты откликнулись и образовали второй мостик – десять букв по горизонтали, слово «БЕЗМОЛВНЫЙ», пересекающее первое слово в букве «в». К несчастью, так как этот мостик лег поперек, ближе к оракулу мы не стали.

– Герофила, – крикнул я, – я понимаю, что тебе нелегко. Но не могла бы ты подбирать более подходящие по длине ответы? Пусть, скажем, следующее слово будет очень простым и очень длинным, чтобы мы сразу оказались на твоей площадке.

– Ты же знаешь, что я не могу, Аполлон. – Она сжала руки. – Прошу, поспешите, если не хотите, чтобы из Калигулы получился новый… – ее речь снова оборвалась. – Три буквы. В середине «о».

– Бог! – горько сказал я.

Сложился третий мостик – три плиты, пересекающие слово «безмолвный» в букве «о». А значит, к цели мы стали ближе лишь на одну плиту. Все втроем мы взгромоздились на плиту с буквой «б». В зале стало еще жарче, будто чем ближе мы подбирались к Герофиле, тем яростней кипел ихор Гелиоса. С Гроувера и Мэг ручьями лил пот. Мой камуфляжный наряд тоже промок насквозь. В последний раз мне было так же неприятно стоять, прижавшись к кому-то, в 1969 году на концерте «Роллинг Стоунз» в «Мэдисон-сквер-гарден». (Совет: как бы вам ни хотелось, не обнимайте Мика Джаггера и Кита Ричардса, когда они выходят на бис. Как же потеют эти мужики!)

Герофила вздохнула:

– Простите, друзья мои. Я попробую снова. Порой я думаю, что пророческий дар мне хотелось бы в себе… – она вздрогнула от боли. – Одиннадцать букв. Отрицание и слово. Седьмая «ы».

Гроувер забеспокоился:

– Погодите. Что? Снова «ы»?!

Воздух был так раскален, что мне казалось, будто мои глаза скоро поджарятся, как лук на шампуре, но, сделав над собой усилие, я все-таки пригляделся к угаданным нами словам.

– Наверное, – сказал я, – новое слово располагается по вертикали и пересекает «безмолвный» в букве «ы».

Глаза Герофилы одобрительно сверкнули.

Мэг стерла пот со лба:

– Тогда зачем нам было разгадывать «бога»? Этот мостик никуда не ведет.

– Только не это! – простонал Гроувер. – Мы ведь все еще составляем пророчество, да? Вход, безмолвный, бог? Что это значит?

– Я… я не знаю, – признался я, мозговые извилины кипели у меня в черепе, как лапша в курином бульоне. – Давайте разгадаем еще какие-нибудь слова. Герофила сказала: пророческий дар ей хотелось бы в себе… что?

– «Не принимать» не подходит, – пробормотала Мэг.

– «Не найти»? – предположил Гроувер. – Нет. Букв слишком мало.

– Может, нужна метафора? – задумался я. – Это совсем не то, чего ей хотелось в себе… открывать?

Гроувер нервно сглотнул:

– Так, значит, это будет наш ответ?

Они с Мэг одновременно посмотрели на пышущий жаром ихор, а затем на меня. Их вера в мои силы почему-то совсем не грела мне душу.

– Да, – решил я. – Герофила, ответ «Не открывать».

Сивилла вздохнула с облегчением, и через букву «ы» в слове «безмолвный» протянулся новый мостик, ведущий к ней. Ступив на букву «о», мы оказались в каких-то пяти футах от площадки, на которой ждала Сивилла.

– Перепрыгнем? – спросила Мэг.

Герофила вскрикнула и зажала руками рот.

– Похоже, прыгать не стоит, – сказал я. – Нужно разгадать кроссворд до конца. Герофила, может, дашь нам крохотное слово, которое приведет нас к тебе?

Сивилла сжала пальцы, убрав их ото рта, а затем медленно и четко проговорила:

– Слово из трех букв по горизонтали. Начинается с «о». Слово из двух букв по вертикали. Расположение сверху.

– Двойная игра! – Я посмотрел на друзей. – Мне кажется, нам нужно поставить «она» по горизонтали и «на» по вертикали. Так мы доберемся до площадки.

Гроувер заглянул за край плиты, где плескался раскаленный добела ихор:

– Не хотелось бы сейчас проиграть. Слова вроде «на» можно предлагать?

– У меня нет с собой инструкции к «Скрэббл», – сказал я, – но думаю, можно.

Хорошо, что это все-таки был не «Скрэббл». Афина все время в него выигрывает, ведь у нее же «богатый словарный запас» – знали бы вы, как это бесит! Как-то раз она так выстроила слово «адъюнкт», что оно пересекло призовую клетку, утраивающую очки, и Зевс в ярости запустил молнией в гору Парнас.

– Вот наш ответ, Сивилла, – объявил я. – «Она» и «на».

Три плиты встали на место, проложив нам путь на площадку Герофилы. Мы перебрались к ней, и Герофила захлопала в ладоши и заплакала от радости. Она протянула руки, желая обнять меня, но тут вспомнила, что закована в раскаленные докрасна цепи.

Мэг оглянулась и посмотрела на горящие позади нас слова:

– Если это конец пророчества, то что оно значит? Вход безмолвный бог не открывать на она?

Герофила хотела что-то сказать, но передумала и с надеждой взглянула на меня.

– Давайте снова согласуем слова, – предложил я. – Если добавить первую часть фразы из Лабиринта, получится: Аполлон зрит смерть в Тарквиния могиле, если… э-э… вход… к? – Я посмотрел на Герофилу, и она одобрительно закивала. – Вход к безмолвному богу… Хм. Даже не знаю, кто это. Если вход к безмолвному богу не откроет она…

– Ты забыл про «на», – напомнил Гроувер.

– Думаю, его можно опустить, раз уж это была двойная игра.

Гроувер подергал себя за подпаленную бородку:

– Вот поэтому я и не играю в «Скрэббл». А еще потому, что мне хочется съесть фишки.

Я повернулся к Герофиле:

– Значит, Аполлон – то есть я – зрит смерть в Тарквиния могиле, если вход к безмолвному богу не откроет она… Кто? Мэг права. У пророчества должен быть конец.

Откуда-то слева раздался знакомый голос:

– Не обязательно.

На горизонтальном выступе, делящем стену на две половины, стояла Медея. Она была явно жива и рада нас видеть. За ней двое пандов держали избитого и закованного в цепи пленника – нашего друга Креста.

– Здравствуйте, дорогие мои, – улыбнулась Медея. – Видите ли, пророчеству вовсе не обязательно иметь конец – ведь вы все равно умрете!