Текст книги "Комментарии к русскому переводу романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kommentarii-k-russkomu-perevodu-romana-yaroslava-gasheka-pohozhdeniya-bravogo-soldata-shveyka-165953.jpg)
Автор книги: Сергей Солоух
Жанр: Языкознание, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 63 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]
На том разговор и окончился. С этого момента через каждые пять минут он только громко уверял:
– Я не виновен, я не виновен!
Этот пассаж – зеркальное отражение ситуации в повести, где Швейк после своего суда всем и везде кричал: «Я не виновен, я не виновен!»:
Ve Vídni se s jich transportem přihodil malý omyl. Jejich vagón přidali v Benešově k vojenskému vlaku vezoucímu vojáky na srbské bojiště.
Německé paní házely i do jejich vagónu květiny a písklavými hlasy křičely: «Nieder mit den Serben!».
A Švejk, octnuv se u stěny pootevřeného vagónu, zařval do té slávy: «Já jsem nevinnej!».
В Вене по ошибке вагон с заключенными не опознали. В Бенешове его прицепили к воинскому эшелону, который вез солдат на сербский фронт.
Немки бросали в вагон цветы и писклявыми голосами кричали: «Nieder mit den Serben!».
А Швейк из-за перегородки полуоткрытого вагона на эти жаркие призывы ответил воплем: – Я не виновен!
Однако окружающие люди и природа отвечали циничным равнодушием к его судьбе, тем же самым, которым уже он в романе одаривает несчастного сокамерника.
С. 41Или возьмем, к примеру, того невинного цыгана из Забеглиц, что вломился в мелочную лавочку в ночь под рождество:
Если вопрос о том, у кого из всех тогда существовавших в Праге Йозефов Швейков Гашек позаимствовал довольно редкую фамилию – предмет горячих и, видимо, неразрешимых споров среди гашековедов, то совершенно точно известно имя человека, умучившего в действующей армии будущего автора романа примерами «из жизни». Это Франтишек Страшлипка (František Strašlipka), подлинный денщик всамделишного командира Гашека, поручика Рудольфа Лукаса. (Да, именно так, немецкая фамилия Lukas, а не чешская Lukáš – см. комм., ч. 1, гл. 14, с. 198).
Страшлипка – неунывающий голубоглазый пролаза, по любому поводу был готов выложить случай из жизни, всегда начинающийся одинаково: «А вот знал я одного…» («To já znal jednoho…»). А неоспоримым доказательством того, у кого в действительности была позаимствована эта неистребимая наклонность, ставшая позднее неотъемлемой от образа Швейка, будут строчки из шуточного гашековского стишка «В резерве» («V reservě»), которых он в свои армейские дни насочинял на радость товарищам и командиру добрую дюжину.
Nejstrašnější však z válečné té psoty,
jsou – Strašlipkovy staré anekdoty.
И самая ужасная из всех армейских горестей –
Страшлипка с очередной какой-нибудь историей.
Кстати, именно друзья Страшлипки, который больше чем на двадцать лет пережил Гашека (1890–1949), убеждали в пятидесятых исследователей вопроса, что именно он, Франтишек, гуляка и сердцеед, рассказал на фронте не падкому до женских прелестей Гашеку и про бордель на улице На Бойишти, и про его лихую мамку – пани Марию Мюллерову, что может и дезертира спрятать (RP 1998, ZA 1953, 1).
В любом случае, только благодаря неутомимому исследователю архивов и метрических записей Ярде Шераку мы ныне знаем со всей возможной точностью день, месяц, год рождения и полное имя Франты Страшлипки, подарившего образу Йозефа Швейка свою любовь к никогда не истощавшимся примерам из жизни.
František Jan Strašlipka 19.02.1891 Hostivice – 21.9.1949 Veselí nad Lužnicí.
То есть реальный денщик реального поручика Рудольфа Лукаса на восемь лет младше Гашека и к началу войны в 1914-м, в 23 года, был еще солдатиком срочной службы.
Забеглице (Záběhlice) – во времена Швейка поселок юго-восточнее Нусле. Ныне часть города, округ Прага-4.
«Ночь под рождество» – в оригинале Boží hod vánoční (рождественский божий пир), первый день святок, то есть в ночь после рождества, а не в сочельник, как получилось в переводе.
Лапшу из вас сделать! Перестрелять! Наделать из вас отбивных котлет!
В оригинале: не котлет, а голубых карпов (kapra na modro) – старинное чешское блюдо: кусочки карпа, даже не отваренного, а вытомленного в овощном бульоне, причем так, чтобы неповрежденная шкурка каждого кусочка стала совершенно голубой.
Стоит тут заметить, чтобы уже не повторять всякий раз, когда упоминается еда, что Гашек был большим мастером стряпни. И, проваландавшись почти всю свою жизнь без угла и крова, обычно благодарил за гостеприимство своих несколько утомленных его присутствием знакомых и друзей чем-нибудь изысканным собственного приготовления.
– Я не виновен, я не виновен! – повторял взъерошенный человек.
Тут, в связи вечной и непременной невиновностью сидельцев в тюремных камерах, уместно отметить занятную перекличку со строками, который Ярослав Гашек срифмовал осенью 1907 года для своей будущей жены, а в ту пору возлюбленной Ярмилы Майеровой, пока отбывал месячное заключение в пражской новоместской тюрьме. Месяц тюрьмы за призывы к насилию – во время митинга анархистов Гашек, оттесняемый жандармом, согласно протоколу, кричал своим товарищам «А ну-ка, дайте ему!» (Natři ho!) – стал для будущего романиста, для которого до этого все отсидки ограничивались лишь краткой ночью в участке, важным познавательным опытом, полным психологических открытий и выводов. В частности, и такого (SB 2016):
![](i_002.jpg)
– Иисус Христос был тоже невинен, а его все же распяли. Нигде никогда никто не интересовался судьбой невинного человека. «Maul halten und weiter dienen» [Держи язык за зубами и служи (нем.). Читатель должен иметь в виду, что Швейк и некоторые другие герои в романе по-немецки, польски, венгерски говорят неправильно], как говаривали нам на военной службе. Это самое разлюбезное дело.
Сам Гашек в пылу политической борьбы начала 1918 года использовал выражение из арсенала человеческой зоотехники «Maul halten und weiter dienen» куда как с меньшим почтением. «И поэтому в [печатном] органе Отделения [Чехословацкого национального совета], в “Чешском дневнике” писали, что солдат не должен заниматься политикой, лишь только стойко исполнять свой долг. Такая интеллигентная интерпретация грубости австро-немецкой военщины: “Maul halten und weiter dienen!”» (A proto se také v orgánu Odbočky, v Československém deníku, psalo, že voják nemá politizovat, ale pilněcvičit. Takový jemný překlad rakousko-německé militérky: “Maul halten und weiter dienen!” – Proč se jede do Francie? Průkopník – 27.3.1918).
Нельзя не отметить также, что знаменитая графическая работа 1927 года немецкого художника-экспрессиониста, а также бывшего солдата Первой мировой Георга Гросса (George Grosz, 26.06.1893–06.07.1959) с названием «Maul halten und weiter dienen», на которой изображен распятый Христос в противогазе и армейских сапогах, напрямую вдохновлена комментируемым пассажем романа. Она вошла в графическую серию из 17 рисунков с названием «Hintergrund», изначально созданных Гроссом как наброски к оформлению немецкой театральной постановки (Das Politisches Theater von Erwin Piscator) романа Гашека. Позднее эти же рисунки были использованы для иллюстрации первого издания перевода романа с чешского в России (ПГБ 1929). Сам же Гросс в 1928 году за такое буквальное понимание Гашека был обвинен в оскорблении чувств верующих и оштрафован на 2000 немецких марок.
Впрочем, в те же самые послевоенные двадцатые находились и люди, которые с неизменным пафосом продолжали умиляться солдафонской философии и сладко повторяли, ощущая себя в вечном и нерушимом парадном строю:
«den Mund zu halten und so gut als möglich seine Pflicht an dieser Stelle zu tun».
Mein Kampf, 7. Kapitel. Die Revolution
В традиционном русском переводе Григория Зиновьева.
«Ничего не оставалось делать, кроме того, как держать язык за зубами и добросовестно выполнять свои скромные обязанности».
Чем эта несмешная верность идеалам Marschieren Marsch! обернулась для миллионов и миллионов людей, как с чувством, так и без чувства юмора, наверное, не стоит уточнять.
С. 42Один из них был босниец. Он ходил по камере, скрежетал зубами и после каждого слова матерно ругался.
В оригинале слова боснийца даны прямой речью – a každé jeho druhé slovo bylo: «Jeben ti dušu». Старейший чешский исследователь Гашека Радко Пытлик, неплохо знавший ПГБ и, кстати, с похвалой отзывавшийся о его работе, как-то говорил Йомару Хонси, что ПГБ часто жаловался на притеснения советской цензуры. Возможно, здесь мы и видим искомое подтверждение справедливости слов ПГБ.
См. также комм. к удаленной прямой речи босняков («Jeben ti boga – jeben ti dušu, jeben ti majku») в ч. 3, гл. 2, с. 92.
Его мучила мысль, что в полицейском управлении у него пропадет лоток с товаром.
В оригинале лоток бродячего торговца-босняка вполне точно атрибутирован – это kočebrácký košík. Определение kočebrácký, как и другие уже значимые слова kočébr и kočebrák происходят от названия словенского города Кочевье (Kočevje). Бог знает почему этот городок, в ту пору населенный немецкими колонистами, ассоциировался у чехов с тем, что сейчас называется прямыми продажами: со странниками преимущественно из южных славян с ременными лотками, наполненными всякой мелочевкой – складными ножичками, зеркальцами, гребешками, которые время от времени стучатся в дверь парадного (ZA 1953).
Итак, поднимаясь по лестнице в третье отделение, Швейк безропотно нес свой крест на Голгофу и не замечал своего мученичества.
Третье отделение пражского полицейского управления (třetí oddělení c.k. policejního ředitelství) занималось политическими делами, находилось в крыле здания, выходившем на Варфоломеевскую улицу, и здесь служили два знаменитых следователя тех времен – комиссары Ярослав Клима (Jaroslav Klíma) и Карел Славичек (Karel Slavíček). Упоминаются в романе. См. комм., ч. 1, гл. 9, с. 106.
нес свой крест на Голгофу – в начале следующей главы (с. 42) будут упоминаться Пилаты (так, с большой буквы и во мн. числе, у ПГБ). Любопытно, что все эти фельетонные атавизмы (см. комм. к ч. 1, предисловие, с. 21), прежде чем начнут раскрываться в романе, выльются в откровенную самопародию, см. комм., ч. 1, гл. 7, с. 84. Ну а докажут свою художественную уместность и состоятельность, став композиционным обрамлением симпатичного и смешного перевоплощения старой поговорки – «все дороги ведут в Рим» через будейовицкий анабазис Швейка. См. комм., ч. 2, гл. 2, с. 321.
господин с холодным чиновничьим лицом, выражающим зверскую свирепость, словно он только что сошел со страницы книги Ломброзо «Типы преступников».
Чезаре Ломброзо (Cesare Lombroso, 1835–1909) – итальянский ученый, выдвинувший полностью дискредитированную позднейшими практическими исследованиями теорию о наследственном характере преступности и врожденной к ней склонности. Однако сама по себе идея о том, что все легко и просто определяется мартышечьей формой лба или собачьими ушами, была столь красива и главное – понятна и приятна публике, что имя Ломброзо и его идеи получили широкое хождение в конце XIX – начале XX века, особенно в США. Главный труд – «Преступная личность» («L’Uomo Delinquente», 1876). Как справедливо отмечают все комментаторы, включая ПГБ, среди прочих не таких уж и многочисленных работ Ломброзо книги с названием «Типы преступников» нет, так что Гашек просто восполнил пробел. Хотя возможно и другое объяснение, на котором вполне законно настаивал при обсуждении этого комментария энтузиаст и блогер penzensky – само словосочетание «типы преступников» столь часто и навязчиво попадается в книге Ломброзо «Преступная личность», что не могло не запасть в душу читателей, Гашека в том числе.
С. 43Меня за идиотизм освободили от военной службы. Особой комиссией я официально признан идиотом. Я – официальный идиот.
В оригинале: «já jsem byl na vojně superarbitrován pro blbost». То есть не особой комиссией, а окончательно признан или буквально – суперарбитрован (superarbitrován pro blbost). В контексте перевода ПГБ это изменение малосущественное, но с учетом взаимосвязи всего корпуса текстов о Швейке – рассказов, повести и романа – очевидно, определяемое тем, как переводится заглавие, и главное, сам текст рассказа 1911 года «Суперарбитрование бравого солдата Швейка» (Superarbitrační řízení s dobrým vojákem Švejkem). Рассказ включает и такую пару абзацев:
Superarbitrace jest slovo původu latinského. Super – nad, arbiträre – zkoumati, pozorovati. Superarbitrace tedy «nad-zkoumání».
Dobře to řekl jeden štábní lékař: «Kdykoliv prohlížím maroda, činím tak z přesvědčení, že se nemá mluvit o, superarbitrare, nadzkoumání, nýbrž o ‚superdubitare, nadpochybování‘, že takový marod je nade vši pochybnost zdráv jako ryba. Z toho principu také vycházím».
Суперарбитрация – слово латинского происхождения. Супер – особое, арбитрар – решение, заключение. Суперарбитрация таким образом – вынесение особого решения.
Но еще лучше это объяснил один штабной врач. «Когда осматриваем пациента, исходим из посылки, что речь идет не о вынесении особого решения, а о появлении особого подозрения, пациент особо подозревается в том, что здоров, как бык. На этом принципе стоим».
В существующем русском переводе рассказа «Решение медицинской комиссии о бравом солдате Швейке» (МГ 1955, перевод Д. Горбова) абзац с объяснением смысла слова «суперарбитрация» просто выпущен.
См. также комм., ч. 1, гл. 8, с. 87.
См. также шутку, построенную на совпадении звучания слов «суперарбитрация» и «субординация» – комм., ч. 2, гл. 3, с. 377.
Кстати, совершенно замечательно то, что знаменитый своим антивоенными речами депутат Рейхсрата, а заодно и поручик интендантского запаса Йозеф Швейк (см. комм., ч. 1, Предисловие, с. 21) сам был однажды суперарбитрован медицинской комиссией (JH 2010). Впрочем, когда и по поводу какого диагноза, еще предстоит узнать (из армии ушел в запас в 31.12.1897), но в любом случае этот примечательный факт едва ли мог быть известен Гашеку. Так что тут, скорее всего, чистая мистика художественного текста и творческого сознания, угадывающего и воссоздающего те тайные и невидимые нити, которыми шита сама жизнь.
И он тут же перечислил Швейку целый ряд разнообразных преступлений, начиная с государственной измены и кончая оскорблением его величества и членов царствующего дома.
Очень напоминает строки из официально судебной переписки конца войны, касающейся самого Гашека. Вот, скажем, следующее отношение Вены Праге, найденное Йомаром Хонси (собрание Бржетислава Гулы, хранящееся в фонде Здены Анчика в PNP), по поводу лишения родных изменника государственного вспомоществования. Датирована бумага 31 июля 1918 года и начинается таким пассажем:
В рамках уголовного дела против вольноопределяющегося 91-го пехотного полка Ярослава Гашека, обвиняемого в государственной измене, покушении на военную мощь государства, оскорблении его величества и т. д., необходимо…
V trestní věci proti jednor. dobr. Jaroslavu Haškovi, p.p. 91, pro zločin velezrady, proti válečné moci státu, urážce Veličenstva atd., žádá…
– Как не понять, – согласился Швейк. – Осмелюсь доложить, понимаю и во всем, что вы изволите сказать, сумею разобраться.
В оригинале «сумею разобраться» – один из многочисленных в романе русизмов orientýrovat (co ráčejí říct, dovedu orientýrovat), использованный вместо законного чешского orientovat. Подробнее об этом весьма характерном для книги явлении см. комм., ч. 1, гл. 3, с. 52.
Здесь можно отметить особый комический эффект употребления подозреваемым в государственной измене русского деривата вместо немецкого, каковым является чешский глагол orientovat.
– Как же, ваша милость. Покупаю вечерний выпуск «Национальной политики», «сучку».
«Národní politika» – одна из солиднейших чешских газет, непрерывно издававшаяся с 1883 по 1945 год. Первоначально была органом довольно консервативной Старочешской партии Staročeši (см. комм., ч. 1, гл. 1, с. 32), но в описываемое время не чуралась уже и определенных, не слишком уж отчаянных, либеральных идей. Основной аудиторией газеты была мелкая и средняя чешская буржуазия. Гашек со свойственной ему беспринципностью охотно печатался в «Национальной политике», и вообще любил ее читать, считая чистым и неистощимым источником здорового идиотизма. Неудивительно, что героиней одного из самых его язвительных уже послевоенных фельетонов – издевательского некролога «Об Ольге Фастровой» («Za Olgou Fastrovou» – «Rudé právo», 1922) – стала многолетняя звездная колумнистка и редактор газеты (в ту пору уже официального печатного органа Национально-демократической партии – Národní Strana Demokratická). См. также комм., ч. 1, Послесловие, с. 251.
Народное прозвище «сучка» (в оригинале «čubička») – газета получила вовсе не из-за особой гибкости, как это можно было бы подумать, своей политический линии, а из-за абсолютной всеядности своего собственного отдела объявлений, бравшегося за деньги публиковать рядом рекламу и бога, и черта, лишь бы с адресами и телефонами. Собственно, по этой причине Швейк, мелкий жулик на ниве собачьей торговли, и покупал вечерний выпуск «Нац. политики». Из-за объявлений (inzerátů) о купле-продаже, а может быть, имея в виду особенности коммерческого подхода Швейка, и о пропаже псов. Ну и сам давал объявления.
С. 44или жгли пожарным факелом бока, вроде того как это сделали со святым Яном Непомуцким.
Ян Непомуцкий (Jan Nepomucký или Jan z Pomuk, между 1340 и 1350 в Помуке (Pomuk), ныне Непомук (Nepomuk) – 20 марта 1394 года в Праге) – католический святой и мученик, небесный покровитель Чехии. Канонизирован в 1729 году. Был главным викарием пражского архиепископа и духовником королевы, за что и пострадал: согласно легенде, умучили беднягу за нежелание открыть тайну исповедей жены королю Вацлаву IV. Согласно мнению ученых, была еще одна причина – несогласие главного викария потворствовать все тому же Вацлаву в его попытках командовать церковными делами и назначениями. В любом случае, Яна из Непомука действительно пытали огнем, и сам король присутствовал при этом допросе, что, конечно, заставляет верить скорее легенде, чем в законы борьбы классов и сословий.
Многократно упоминается в романе.
Тот, говорят, так орал при этом, словно его ножом резали, и не перестал реветь до тех пор, пока его в непромокаемом мешке не сбросили с Элишкина моста.
Тело Яна из Непомука в самом деле сбросили во Влтаву, но с нынешнего Карлового моста, единственного в ту пору моста через реку. Однако, согласно результатам современных исследований останков святого Яна Непомуцкого, погиб он не захлебнувшись, а скорее всего, намного раньше, непосредственно во время королевского дознания, от несовместимой с жизнью травмы головы.
Элишкин мост (Eliščin most) – замечательный случай абсурда повседневной жизни. В действительности двухопорный подвесной мост вниз по течению Влтавы от Карлова (между ними еще пара мостов), открытый в Праге в 1868 году, официально назывался мостом Франца Иосифа Первого. Прелесть ситуации в том, что к тому времени в Праге уже двадцать лет существовал мост с тем же самым именем Франца Иосифа Первого, но с другой стороны, вверх по течению Влтавы от Карлова моста. Чтобы не путать двух Францев, пражане новый мост стали самым простым образом называть Элишкиным, по названию улицы, продолжением которой мост оказался (Eliščina třida – Элишкин проспект), и тем самым фактически железяку на цепях переименовали из моста императора в мост императрицы, потому что Eliška – общепринятое, включая школьные учебники, сокращение от чешского варианта имени Елизавета – Alžběta. Так и называли книжки для детей (HL 1998) – «Рассказы из жизни их величеств императора и короля Франтишека Йозефа I и императрицы Элишки» («Několik vzpomínek na Jejich Veličenstva císaře a krále Františka Josefa I a císařovnu Elišku»).
Ныне на месте Элишкиного моста в Праге – Штефаников мост (Štefánikův most), на месте старого Франца Иосифа – мост Легии (Most Legií), а Элишкин проспект – проспект Революции (Revoluční).
А потом человека четвертовали или же сажали на кол где-нибудь возле Национального музея.
Рядом с Национальным музеем (в оригинале просто někde u Muzea) на нынешней Вацлавской площади (Václavské náměstí) c незапамятных времен устраивались деревенские ярмарки, а в правление короля Рудольфа II (1575–1611) там же выстроили для большего веселья еще и эшафот, который довольно долго использовали по назначению. Например, у Музея были насажены на колья в 1621-м головы пойманных и убитых после сражения у Белой горы некоторых противников габсбургского трона (MJ 1968).
Теперь сидеть в тюрьме – одно удовольствие! – похваливал Швейк. – Никаких четвертований, никаких колодок. Койка у нас есть, стол есть, лавки есть, места много, похлебка нам полагается, хлеб дают, жбан воды приносят, отхожее место под самым носом.
Хотя сам Гашек в описываемый им момент не только не был в каталажке, но и вообще в Праге, простая справедливость требует вспомнить то, что в участок его – анархиста, комедианта и выпивоху – приводили с завидной регулярностью, о чем свидетельствуют чешские полицейские архивы. Иногда, пожурив, тут же отпускали, иногда сажали на денек, на два или на недельку, иногда ограничивались одной ночью отрезвляющего задержания. Уже во время войны Гашек сам себе устроил небольшую отсидку, умудрившись зарегистрироваться в номерах на улице Каролины Светлой как «Ярослав Гашек, купец, родом из Киева, прямым ходом из Москвы» («Jaroslav Hašek, kupec, v Kyjevě narozený a z Moskvy přicházející»). Наитипичнейшая выходка вечного шутника стоила ему пяти дней (7–12.12.1914) тюремного пайка (RP 1998).
Так что тюремно-полицейский быт вообще и военных времен в частности был знаком Гашеку не хуже, чем жизнь пивных и кабаре.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?