Текст книги "Смерть под ее кожей"

Глава 23

Церковь Крови Агнца воскресным утром была популярным местом – на скамьях плечом к плечу сидели около сотни прихожан.

Само здание представляло собой идеальный образчик сельской церкви. Снаружи оно было недавно выкрашено в белый, крутую крышу венчал грубо вырубленный деревянный крест. Почти все пространство внутри занимал молитвенный зал. Перед десятком скамеек была площадка с кафедрой проповедника, сколоченной в том же стиле, что и крест, пара стульев и потрепанное пианино, которое вполне могло стоять в салуне на Диком Западе. Наверху, у пыльных балок, лениво разгоняли горячий воздух три вентилятора.

Мы с мисс Пентикост прибыли рано и заняли места у прохода во втором ряду. Мы варились там еще добрых двадцать минут до начала службы. Я чувствовала, как пот капает на тонкую обивку скамьи.

Этим утром, перебирая одежду, я думала надеть синее платье нелепой длины до середины колена и с короткими рукавами. Выглядело оно неброско – идеально для церкви. Но смесь самолюбия и упрямства заставила меня сунуть платье обратно в чемодан.

Самолюбия, потому что с моего правого плеча вниз по руке тянулась вереница синяков и ссадин и мне не хотелось выставлять их напоказ. Упрямства, потому что я отказалась от попытки вписаться в местное сообщество вокруг церкви Крови Агнца. Пусть принимают меня такой, какая я есть, – в сером однобортном жакете, сшитом на заказ, бледно-голубой блузке и темно-синем галстуке из итальянского шелка.

К этому наряду я добавила кожаный клатч, в который как раз вмещались блокнот и пистолет. Правда, мисс Пентикост заставила меня оставить оружие под кроватью.

Да-да, я устроила любителям Библии показательное выступление, и у меня неплохо получилось. Хотя и рисковала утонуть в огромной луже на скамье.

Зато мой босс оделась более подобающе. Она сменила привычный костюм на жакет и юбку песочного цвета и персиковую блузку. Мисс П. редко доставала из шкафа этот костюм, поскольку он смягчал острые углы сурового детектива.

Хотя никакие перемены стиля не могли смягчить выражение ее лица. Такое, наверное, могло бы быть у снайпера, который видит в прицеле мишень.

Служба началась точно в десять пением гимнов. Сестра Эвелин играла на почти не расстроенном пианино, а крепкий мужчина с фермерским загаром терзал потрепанную гитару. После пения вышел Берт и затянул молитву, отчего я разлепила веки и глянула на часы. Если это молитва, какой же окажется проповедь.

Но этого я так и не узнала. Берт произнес «аминь» и уступил место брату Карлу. Тот положил руки на кафедру, вцепившись в нее так, будто боялся, что его унесет ветром. Несмотря на три слоя черной шерстяной ткани, он выглядел совершенно сухим.

Истинному Божьему человеку хватило бы приличия потеть вместе со всеми, подумала я.

– Хочу начать это утро со слов из Послания к Римлянам, глава пятая, строка восьмая: «Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками».

Он воспользовался этими строками, чтобы начать разговор о человеческой слабости, прощении и любви к ближнему. Я приготовилась к тому, что он начнет метать громы и молнии. Но вместо этого он произнес речь, которую мог бы позаимствовать из романа Торнтона Уайлдера. Безыскусную, прямолинейную и в два раза длиннее, чем следовало.

В конце он связал все воедино.

– Господь, – сказал он, – не приберегает свою любовь к нам на черный день. Она вечная. Она неиссякаемая.

Мне показалось, что это было довольно фальшиво, но прихожане явно оценили его слова.

Ни разу за всю часовую проповедь он даже близко не подошел к разговору о смерти Руби, хотя для этого была масса возможностей.

После того как он закончил, прозвучала еще пара гимнов, затем брат Карл спросил:

– Есть среди нас желающие выступить? Рассказать о Божьей милости?

Вышла Эдна Мэй Каррант и поблагодарила Бога и своих соседей за то, что помогли ей пережить потерю сына в войне.

Гомер ДеКамбр поблагодарил братьев Берта и Карла за то, что они привезли ему еду и новые ботинки. А еще вознес хвалу Господу за исцеление своей подагры. Судя по тому, как он хромал, лечение еще не вполне подействовало.

Выступили еще несколько человек, и в конце концов брат Карл спросил:

– Кто-нибудь еще?

Мисс Пентикост подняла руку.

– Могу я обратиться к прихожанам?

– Разумеется… здесь рады всем.

Я истолковала сомнения в его пользу и решила, что он сказал это искренне.

Мисс Пентикост встала и проковыляла к кафедре, тяжело опираясь на трость и осторожно наступая на ногу. Затем устроилась за кафедрой.

– Доброе утро, – начала она. – Меня зовут Лилиан Пентикост. Полагаю, многие из вас знают, по какой причине я здесь.

Мы сидели впереди, и я могла судить в основном по звуку ерзающих на скамьях людей, что да, они в курсе, кто она и почему она в городе. Я сдержала порыв оглянуться.

– В последний раз я вот так стояла за кафедрой перед публикой в суде, чтобы помочь правосудию. Это немного другое. По крайней мере, вас не нужно вызывать повесткой.

Ее наградили парой смешков. Она наклонила голову, притворившись, что обдумывает свои слова. Она не репетировала передо мной, но я достаточно хорошо знаю своего босса: она говорит только то, что тщательно спланировала.

– Полагаю, разница все-таки небольшая, – продолжила она. – Потому что я стою здесь сегодня снова на службе правосудия.

Она оперлась на локти и подалась вперед, как будто кафедра – ее огромный дубовый стол. Этим утром голос ее не подвел. Он звучал четче, чем у прихожан до нее, поднимаясь к стропилам, чтобы оттуда кристально чистым рухнуть на задние ряды.

– Мой отец был пастором. Не слишком отличался от мистера Энгла. А его паства не слишком отличалась от вас. Люди приходили и уходили. Некоторые уезжали из города и никогда больше не возвращались. Но вне зависимости от того, сколько времени прошло с их отъезда, отец всегда упоминал их в проповедях. Даже если они уехали, потому что утратили веру. Как бы ни восставали против этого, он всегда говорил: «Нельзя уйти от Господа. Нет на земле места, куда не добирался бы его свет. По какой бы дороге вы ни пошли, вы всегда найдете там его свет, потому что он внутри вас». Поэтому я пришла к вам сегодня, чтобы поговорить о той, которую у вас отняли. Руби Доннер выросла здесь. Она училась, смеялась и любила здесь. Может быть, вы росли с ней. Может быть, дружили с ней. Да, она уехала. Пошла другой дорогой. У нее была другая жизнь, которая наверняка кажется вам совершенно чуждой. Но она все так же любила и смеялась и оставалась одной из вас. Блудная дочь, которая вернулась домой и была зарезана меньше двух дней спустя.

Она обвела паству взглядом снайпера, и я представила, как каждый, кто встретил этот взгляд, внутренне напрягся.

– Власти арестовали подозреваемого. У меня есть основания полагать, что они действовали слишком поспешно. Думаю, убийца по-прежнему на свободе, и мне нужна ваша помощь, чтобы найти этого человека.

Нервные шорохи за моей спиной стали громче. Люди явно не ожидали, что на них возложат такую ответственность. Я гадала, здесь ли наш поджигатель. Если бы у меня были полномочия, я останавливала бы всех в дверях и проверяла, не пахнут ли их пальцы бензином.

– Конечно, проще сказать себе, что это вас не касается. Что вы не виделись с Руби много лет. Что у вас есть собственные проблемы и заботы. На это я отвечу словами из проповеди мистера Энгла. Господь не приберегает на черный день ни свою любовь, ни прощение, ни правосудие. И хотя мы слишком часто падаем духом, нужно следовать примеру Господа, когда речь идет о нашем милосердии, самоотверженности и храбрости.

Неплохая импровизация, подумала я. Осталось только завершить посыл.

– А значит, наш долг – не только мой, но и каждого из вас, – помочь свершиться правосудию в деле Руби Доннер. Для этого мне нужно больше узнать о ней. Поддерживала ли она отношения с кем-либо в городе? Видел ли ее кто-нибудь или говорил с ней в краткий промежуток времени между ее приездом в Стоппард и убийством? Что тревожило ее, когда она жила здесь? Что она любила?

Она позволила вопросам повиснуть в воздухе.

– Я остановилась в доме Патрика Доннера. Буду рада любым посетителям. Если вам неудобно прийти лично, мне можно позвонить. Благодарю за внимание.

На этом проповедь закончилась.

Глава 24

Мы задержались на парковке, пока прихожане обменивались рукопожатиями и перебрасывались парой слов. Несколько человек дружелюбно кивнули мисс Пентикост, но остальные только нервно косились.

В конце концов от толпы прихожан отделился брат Карл и направился к нам. Его улыбка выглядела вполне искренней, но под ней явно что-то скрывалось. Какие-то глубинные чувства бурлили в, казалось бы, спокойных водах.

Или я вижу то, чего нет, призналась я себе.

– Большое спасибо, что пришли, – сказал он, пожимая нам руки своими лапами лесоруба.

– Я приняла ваше приглашение близко к сердцу, – ответила мисс Пентикост. – Хотела увидеть то, что, вероятно, было важной частью детства мисс Доннер.

Проповедник кивнул.

– Да, это так.

– Я удивлена, что вы не упомянули ее в проповеди, – вставила я.

Мисс П. просила меня вести себя прилично, но я не смогла удержаться от шпильки.

Не знаю, готов был проповедник к этому или нет, но он с легкостью отразил удар.

– Сегодня утром проповедь должен был произнести брат Берт. Он собирался упомянуть Руби, – сказал он, потирая щетину на подбородке. – Но я решил, что не стоит эксплуатировать эту тему. Выставлять напоказ. Руби достаточно натерпелась в жизни. Я помолился о ней и написал новую проповедь.

Я кивнула, будто поверила.

– Вы правда считаете, что наша паства поможет вам обнаружить что-то, чего не нашла полиция? – спросил он.

– Попытка не пытка, – сказала мисс П.

– Судя по тому, что вы сказали, вы считаете, что причина убийства связана со Стоппардом.

Мне хотелось сказать: «Готова поставить на это последний доллар». Но мисс Пентикост лишь безразлично пожала плечами – ее коронный жест.

– Думаю, если жизнь заслуживает отмщения, значит, она заслуживает понимания.

В ответ он поднял брови. Явно не ожидал от сыщика философских изречений.

– Что ж, желаю вам удачи, – сказал он и направился к группе прихожан. Среди них была сестра Эвелин, которая уставилась на нас, словно мы пара бездомных собак, проникших на ее задний двор. Не обращая на это внимания, мисс Пентикост похромала к грузовику. Его карнавально-яркий рекламный баннер бросался в глаза среди непримечательных пикапов и сонных седанов.

– Что-то с ним не так, – сказала я. – И прежде чем вы это скажете, да, у меня зуб на проповедников, но дело не в этом.

– Согласна, – ответила она. – Но связано ли это с делом или это обычный побочный эффект?

Она имела в виду феномен нашей работы. Детективы, с полицейским значком или без, обычно встречаются с людьми определенного сорта. И в итоге начинают видеть в любом человеке глубины тьмы, хотя на то нет никакой причины. Или, по крайней мере, эта причина не связана с расследованием, за которое нам платят.

Вдруг и с проповедником тот самый случай?

Я открыла дверцу со стороны пассажира и взяла трость мисс Пентикост, чтобы она забралась в грузовик.

– Думаю, это все-таки как-то связано с делом, – сказала я. – Но насколько – еще предстоит выяснить.

Я обошла машину и села за руль. Мотор закашлялся, как человек, который курит по пачке в день, но в конце концов завелся. Когда я выезжала с парковки, мисс П. обернулась и посмотрела на сплетников у церкви.

– Как думаете, сколько человек к нам придет? – спросила она.

– Думаю, ноль.

Я свернула на асфальтированную дорогу и поехала к дому – тому, что вдали от настоящего дома. Мисс Пентикост откинула голову на потрескавшийся дерматин сиденья и закрыла глаза.

– Вам недостает веры, – сказала она.

Я высадила Святую Пентикост у фермерского дома. Она собиралась провести вечер в постели: беречь свою лодыжку и обдумывать то, что нам удалось узнать.

Не успела я закрыть дверь, как она уже рухнула на кровать и отключилась.

Я понимала, что неделя была долгой и что многое нам еще предстоит. Но надеялась, что мисс Пентикост включит свои гениальные мозги и нащупает верный путь для расследования. Потому что я ничего такого не видела.

Или, точнее, видела слишком много. Наше последнее трудное дело было загадкой запертой комнаты. Много вероятных мотивов, а список подозреваемых хотя и не слишком короткий, но все же ограниченный.

Убийство Руби было как будто совершенно противоположным случаем. Любой из тысячи человек имел возможность ее убить. Вопрос был в том, кто мог этого хотеть.

Пока мисс Пентикост путешествовала по стране грез, я поехала на грузовике обратно в город, чтобы нанести короткий визит в тюрьму. Мне не хотелось, чтобы Вэл провел там целый день, не увидев дружеского лица.

Я вошла в полицейский участок и увидела, что внутри никого нет. Голоса эхом доносились из-за двери к камерам, и я направилась вниз. Спустившись по бетонным ступеням, я с удивлением обнаружила, что шеф Уиддл сидит на стуле перед камерой Вэла и увлеченно беседует с заключенным.

Это плохо.

– Простите, что прерываю допрос, – сказала я.

– Ну, это не допрос, – ответил Уиддл, вставая. – Просто беседа.

Он прижал ладони к пояснице и потянулся. Раздалось несколько щелчков и похрустываний. Эта серия звуков была довольно длинной.

– Может быть, когда захотите поговорить с Вэлом в следующий раз, вам стоит сначала позвонить адвокату в Ричмонд, – предложила я. – Просто чтобы следовать букве и духу закона.

Если его собственные слова, прилетевшие бумерангом ему в лицо, его и задели, он этого не показал.

– Кроме того, может быть, вы найдете минутку, чтобы выяснить, кто пытался сжечь цирк вчера ночью, – добавила я. – Мой друг чуть не погиб.

– Не волнуйтесь, мисс Паркер. Мы найдем виновного. Что бы вы ни думали, здесь мало людей, готовых бросить зажигательную бомбу.

Я подумала, не поспорить ли с ним по этому поводу, но в кои-то веки поступила мудро.

– Если я вам понадоблюсь, я буду у себя в кабинете, – сказал он, подтянул штаны и поднялся в офис.

Как только он ушел достаточно далеко, чтобы не слышать нас, я села на еще теплый стул и прошептала:

– Что это было? Чего он хотел?

– Спрашивал, чем я занимался в Сан-Франциско, – прошептал в ответ Калищенко. – Он знает, что я работал на… одного бизнесмена.

Я не удержалась от одного из своих любимых ругательств. Плохи дела. Если дело дойдет до суда, присяжным лучше бы не знать, что Вэл когда-то ломал людям ноги.

– А еще о моей дочери, – добавил он.

– Что-что?

– Он расспрашивал о моей дочери. Знаю ли я, где она остановилась в Шарлотте.

– Что ты ему сказал?

– Ничего! Я ни слова ему не сказал, – ответил он с нотками паники в голосе. – Но откуда он знает, Уилл? Он расспрашивал тебя? Или твоего босса?

Я убедила его, что нет. И мне не понравилось, что пришлось его убеждать.

– Неужели ты и правда думаешь, что мы проболтались?

Он покраснел.

– Прости. Тяжело мыслить ясно. Конечно, вы не проболтались бы.

– Ничего страшного, – ответила я, хотя и не была в этом уверена. – Доверие в наши дни в дефиците.

Я рассказала, что Мейв помалкивала насчет его ссоры с Руби, а Фрида утаила подробности. А еще пересказала речь Фриды обо мне, о злости и о том, что что-то есть глубоко внутри меня.

– Такое впечатление, что она меня боится, – призналась я. – Или за меня. Будто если я продолжу цепляться за эту злость, то… даже не знаю… лопну? Взорвусь? Развалюсь на куски?

Я ждала от Вэла ответа, который меня рассмешит. Ждала и ждала. В конце концов он лишь откинулся на спинку своей койки и вздохнул.

– Почему, по-твоему, я тебя обучал?

– Потому что я метнула нож тебе в голову и не задела ее.

– Важнее то, что ты захотела метнуть нож. У тебя были на то причины. Ты держала нож в руке, и… тебе это нравилось.

Я вспомнила ту первую нашу тренировку. Когда я раз за разом попадала в молоко.

«Представь человека, который заслужил этот нож в груди» – так он сказал.

– Я-то злюсь на себя, поэтому и пью, – продолжил Вэл. – Но ты – другое дело. Ты злишься не на себя. Взять хоть то, чем ты занимаешься сейчас. Охотишься на убийц. Фрида права. Это тебе на пользу. Хорошо иметь цель. Иначе…

Иначе что? Я стану такой же, как те другие девушки, о которых говорила Фрида? Начну калечить себя? Или причинять боль тому, кто этого не заслужил?

– Ты не прав. Вы оба не правы, – сказала я. – Я не злюсь. В смысле не постоянно.

Он не ответил. Только смотрел на меня своими темными глазами. Кожа под ними провисла под грузом пяти десятилетий.

Этот взгляд, молчание… От них у меня закипала кровь. Не знаю, почему это так тревожило меня, но что есть, то есть.

Наверное, потому, что это была правда и я это знала.

Я вспомнила, что чувствовала, когда Руби опускали в землю. Холодную ярость. Как нож, который я могу вонзить кому-то в живот.

Еще я вспомнила, как несколько месяцев назад ворвалась в одну квартиру, чтобы прервать семейную ссору, которая зашла слишком далеко. Я сшибла мужа на пол и приставила нож к его горлу. Он уже был повержен, но я все равно выбила ему передние зубы.

Я предпочитала не вспоминать об этом эпизоде. Не потому, что мне было стыдно за себя, а из-за того, как хорошо я чувствовала себя после этого.

Я заставила себя вернуться в настоящее, к Калищенко в голой камере. Нацепила улыбку.

– Ладно, это не важно, – сказала я. – Речь не обо мне, а о смерти Руби. Нам важно получить ответы. И мы вытащим тебя отсюда.

В моем голосе звучала такая уверенность – мне должны были вручить награду за актерскую игру. Я перевела разговор на всякую ерунду, а через десять минут сказала, что снова приду на следующий день, и велела ему держаться.

Поднявшись, я вместо того, чтобы выйти на улицу, ворвалась в кабинет Уиддла, резко хлопнув дверью. Доморощенный шериф с Дикого Запада склонился над «Санди таймс» с карандашом в руке: он решал кроссворд.

– Так что, в тюрьме есть жучки или вы попросили миссис Гибсон подслушивать на лестнице, пока мы говорили с ним?

Он спокойно отложил карандаш и вопросительно наморщил широкий лоб.

– Боюсь, вам придется объясниться, мисс Паркер.

– Сан-Франциско? Его дочь? Что за грязную игру вы здесь ведете?

Клянусь, я вошла в его кабинет не для того, чтобы затеять скандал. Клянусь.

Он ответил одним из этих своих раздражающе медленных кивков. Затем открыл ящик стола, пошарил там и вытащил пачку писем и конвертов. Разложил их по столу веером, как колоду карт.

Письма были помятыми, с потрепанными краями: их явно перечитывали раз за разом в течение многих лет. Адреса на покрытых штампами конвертах были тщательно выписаны печатными буквами.

– Мы нашли их во время обыска в трейлере мистера Калищенко, – объяснил Уиддл. – Как видите, письма на кириллице – это русский алфавит.

– Я знаю, что такое кириллица, – огрызнулась я.

– Ну а я не знал, – признал он. – Пришлось обращаться к профессору колледжа во Фредериксберге. Она научила меня этому слову. И предложила перевести письма. Она еще не закончила, но уже снабдила нас интересными подробностями.

Он откинулся на стуле, сложив руки на животе, как на полке.

– Я до сих пор пытаюсь разобраться, какой мотив был у мистера Калищенко для убийства Руби Доннер. Но его реакция на мои вопросы и тот факт, что вы с мисс Пентикост обсуждали его криминальное прошлое и семейные проблемы, наводит меня на мысль, что я на верном пути.

У меня сердце упало. Я не только взвела курок, но и вручила ему свежую обойму.

– Если вы и впрямь ищете верный путь, вам не приходило в голову, что ее смерть сразу после возвращения в родной город – слишком подозрительное совпадение?

Он снова начал замедленно кивать, и я еле сдержалась, чтобы не броситься через стол и не вмазать ему по роже.

– Приходило, – сознался он, когда его голова вернулась в исходное положение. – И если вы покажете мне подозреваемого, хотя бы наполовину так же хорошо подходящего, как ваш приятель внизу, можете не сомневаться, я очень тщательно им займусь.

Он сделал паузу, давая мне возможность вручить ему такого подозреваемого. Но, увы, мои карманы были пусты.

Увидев, что предложить мне нечего, шеф полиции подался вперед и начал аккуратно собирать письма.

– В любом случае очень скоро он уже не будет моей проблемой. Окружной прокурор оформляет бумаги. Ваш друг должен предстать перед судьей Берри уже во вторник. Затем он отправится в окружную тюрьму до суда. Если, конечно, его не отпустят под залог, в чем я сильно сомневаюсь.

Он сунул пачку писем к Калищенко обратно в ящик стола.

– А теперь, если у вас все, мисс Паркер, кроссворд в «Санди таймс» – одно из немногих удовольствий, которые я себе позволяю, – он снова взялся за карандаш. – Но если вам еще что-то понадобится, не стесняйтесь спрашивать.

Я мысленно написала слово из шести букв, означающее средство для предохранения, развернулась и вышла.