Читать книгу "Семь мужей Эвелин Хьюго"

Селия засмеялась и провела ладонью по моей руке.

– Хочу, чтобы ты была счастлива, – сказала она, наконец взглянув на меня.

– Ты же понимаешь, что нам с Гарри придется…

– Других способов нет? – спросила она. – Я думала, женщины сейчас могут забеременеть просто с помощью мужской спермы.

Я кивнула.

– Да, наверно, есть и другие способы. Но не думаю, что для нас это было бы безопасно. Или, если быть точнее, я не знаю, есть ли гарантии, что никто не узнает, что мы зачали ребенка именно таким способом.

– Значит, тебе придется заняться любовью с Гарри.

– Ты – мой любимый человек, и занимаюсь любовью я только с тобой. А с Гарри нам нужно будет зачать ребенка.

– Ты в этом уверена? – спросила она, глядя мне в глаза.

– Абсолютно.

Она снова уставилась в потолок. Какое-то время мы молчали. Я смотрела, как она переводит взгляд из одного угла в другой. Я слушала ее дыхание. И потом она повернулась ко мне.

– Если ты на самом деле хочешь этого… то есть ребенка… тогда заводи. А я… мы что-нибудь придумаем. У нас все получится. Я буду тетей. Тетей Селией. Я с этим как-нибудь справлюсь.

– А я тебе с этим помогу.

Она засмеялась.

– И как же ты собираешься это сделать?

– Есть один способ подсластить тебе пилюлю, – сказала я, целуя ее в шею. Ей нравилось, когда ее целовали в шею, чуть ниже мочки уха.

– О, ну это уже слишком.

Она не остановила меня, когда я гладила ее по груди, животу, между ног, но застонала, прижала меня к себе и сама принялась ласкать меня. Она ласкала меня так же, как и я ее, сначала медленно и нежно, потом быстрее и настойчивее.

– Я люблю тебя, – сказала она, когда мы закончили.

– А я люблю тебя.

Она нежно посмотрела мне в глаза, и я почувствовала невероятный восторг, ведь в ту ночь, сама того не осознавая, она подарила мне ребенка.

«ФОТОМОМЕНТ»

23 мая 1975

У ЭВЕЛИН ХЬЮГО И ГАРРИ КЭМЕРОНА РОДИЛАСЬ ДОЧЬ!

Эвелин Хьюго наконец стала мамой. В возрасте 37 лет прекрасная Эвелин добавила графу «мама» в свое резюме. Коннор Марго Кэмерон, 6 фунтов и 9 унций, родилась в ночь на вторник в больнице Маунт-Синай.

Ставший отцом Гарри Кэмерон был, как говорят очевидцы, на седьмом небе от счастья.

Даже после череды невероятно успешных фильмов малышка Коннор, несомненно, самый удачный продукт совместной деятельности Гарри и Эвелин.

41

Я полюбила Коннор с того самого момента, когда она впервые взглянула на меня. Мне даже казалось, что она чем-то похожа на Селию – много волос и ярко-голубые глазки.

Коннор всегда хотела есть и не любила оставаться в одиночестве. Ей ничего не было нужно, кроме как целыми днями лежать у меня на руках и спать. И она просто обожала Гарри.

В первые месяцы после рождения Коннор Селия снялась в двух фильмах подряд, причем съемки проходили не в городе. Я знала, что один из этих фильмов, «Покупатель», пришелся ей по душе. Но другой, о мафии, был из разряда тех, в которых она терпеть не могла сниматься. Вдобавок к мрачной атмосфере жестокости съемки длились восемь месяцев, четыре – в Лос-Анджелесе и еще четыре – на Сицилии. Когда ей поступило предложение, я думала, она откажется. Но Селия согласилась, и Джон решил поехал с ней на съемки.

Пока их не было, мы с Гарри жили почти как традиционная семейная пара. Гарри готовил мне яичницу с беконом на завтрак и набирал ванну. Я кормила ребенка и меняла пеленки почти каждый час.

Конечно же, нам помогали, и Луиза следила за порядком в доме. Она меняла простыни, занималась стиркой и убирала за всеми нами. А в ее выходные эти обязанности ложились на плечи Гарри.

Именно Гарри неустанно повторял, какая я красивая, хотя мы оба знали, что в былые времена я выглядела и получше. Именно Гарри прочитывал мне один за другим сценарии, чтобы я могла выбрать для себя что-то интересное, как только Коннор повзрослеет. Именно Гарри засыпал рядом со мной каждую ночь, держа меня за руку, и именно он всегда успокаивал меня, когда я закатывала истерики, что я плохая мать, например, когда я случайно поцарапала Коннор щеку, купая ее в ванной.

Мы с Гарри всегда были близки, я всегда считала его членом семьи, но именно тогда я впервые почувствовала себя настоящей женой. Я чувствовала, что я действительно замужем. И за это я полюбила его даже больше. Те дни, которые мы проводили вместе с Коннор, сблизили нас так, как я не могла представить. Он был со мной и в горе, и в радости.

Именно тогда я начала верить, что друзья назначены нам судьбой.

– Если у людей и правда есть родственные души, – сказала я ему однажды, когда мы сидели с Коннор на террасе, – то ты определенно моя.

Гарри был в одних шортах, без футболки. Он держал на руках Коннор. Он не побрился тем утром, на лице была легкая щетина. На подбородке проступали седые волоски. Глядя на них, я вдруг поняла, насколько же они похожи. У Коннор были его длинные ресницы и пухлые губы.

Гарри одной рукой держал Коннор, а другой приобнял меня.

– Сейчас я абсолютно уверен, что ты нужна мне больше, чем кто-либо другой в целом мире. Разве что за исключением…

– Коннор.

Мы улыбнулись.

С тех пор так оно и было всегда. Единственным исключением для нас всегда была Коннор.

Селия и Джон возвратились со съемок, и все вернулось в прежнее русло. Селия жила со мной. Гарри жил с Джоном. Коннор была у меня, но Гарри мог проведать нас в любое время.

Но в то утро, как раз когда Гарри должен был зайти на завтрак, Селия надела халат и отправилась на кухню сварить овсянку.

Я спустилась вниз, все еще в пижаме, и нянчилась с Коннор, когда пришел Гарри.

– О, – сказал он, заметив сковородку в руках Селии; остальную посуду мыла Луиза, – а я хотел сделать яичницу с беконом.

– Уже все готово, – сказала Селия, – я сделаю овсянку для всех. Тебе тоже хватит, если хочешь.

Гарри растерянно посмотрел на меня. Я так же растерянно взглянула на него.

Селия помешала кашу, потом взяла три тарелки и поставила их на стол. Кастрюлю она отправила в раковину, чтобы ее потом помыла Луиза.

Мне вдруг пришло в голову, что мы живем по какой-то странной системе. Мы с Гарри платили зарплату Луизе, но Гарри даже не жил в этой квартире. Селия и Джон платили ипотеку за дом, в котором жил Гарри.

Гарри сел за стол и взял ложку. Мы одновременно начали есть. Когда Селия отвернулась, мы украдкой переглянулись и поморщились. И хоть я едва ли могла прочесть по губам то, что пытался сказать Гарри, я прекрасно поняла, что он имеет в виду.

Безвкусная.

Селия предложила изюм. Мы оба взяли по горстке. До конца завтрака все сидели молча, понимая, что таким образом Селия хотела установить свои права на меня. Я принадлежала только ей, а значит, только она могла готовить мне завтрак. Гарри был лишь гостем.

Коннор начала хныкать, Гарри взял ее на руки и пошел менять пеленки. Луиза спустилась вниз, чтобы забрать вещи для стирки. Когда мы остались одни, Селия сказала:

– Макс Жирар снимает «Три пополуночи» для «Парамаунт». Похоже, это будет настоящий артхаусный шедевр, и тебе бы следовало получить там роль.

Я поддерживала связь с Максом еще со времен съемок «Души общества» и никогда не забывала, что именно благодаря ему мое имя снова взлетело в топы всех чартов. Но я знала, что Селии он не нравится. Макс слишком явно демонстрировал свою заинтересованность во мне в сексуальном плане. Селия даже в шутку называла его Пепе ле Пью[26]26
  Пепе ле Пью (фр. Pepé Le Pew) – персонаж мультсериалов студии Warner Bros. Looney Tunes и Merrie Melodies, впервые появившийся в 1945 году. Это полосатый скунс, постоянно находящийся в поисках любви и понимания.


[Закрыть].

– Думаешь, мне нужно сняться в фильме Макса?

Селия кивнула.

– Вообще, роль предложили мне, но думаю, тебе это нужнее. Несмотря на то что я считаю Макса настоящим неандертальцем, он все-таки умеет снимать хорошие фильмы. И эта роль идеально тебе подойдет.

– Что ты имеешь в виду?

Селия встала, взяла мою пустую тарелку, поставила ее в раковину, потом вернулась и наклонилась ко мне.

– Там много секса. Им нужна настоящая секс-бомба.

Я покачала головой.

– Я теперь мама, и весь мир об этом знает.

– Именно поэтому тебе просто необходимо сыграть в этом фильме.

– Почему же?

– Потому что ты сексуальная женщина, Эвелин. Ты женственна, красива, желанна. Не позволяй никому лишить тебя этого. Не позволяй никому себя десексуализировать. Не позволяй никому диктовать тебе условия, какой должна быть твоя карьера. А чего хочешь ты? Играть теперь только мамочек? Нянечек и учительниц?

– Нет, – возразила я. – Я хочу попробовать себя везде.

– Так и пробуй себя везде. Будь дерзкой. Делай то, чего от тебя никто не ожидает.

– Люди скажут, что это просто неприлично с моей стороны.

– Эвелин, которую я люблю, плевать на то, что скажут люди.

Я закрыла глаза и молча слушала ее. Она хотела, чтобы я сделала это для себя. Мне хотелось в это верить. Она знала, что я не желаю оставаться в тени до конца своей жизни. Она знала – я хочу, чтобы обо мне говорили, хочу развивать свой талант, хочу удивлять. Но она не упомянула и, может быть, даже не поняла, что хочет для меня этой роли, потому что не хочет, чтобы я менялась.

Она хотела быть с секс-бомбой.

Меня всегда удивляет, как правильное может быть одновременно неправильным, как некоторые люди могут одновременно быть хорошими и плохими, как кто-то может любить тебя совершенно бескорыстно и самоотверженно, но в то же время поступать с тобой беспощадно и эгоистично.

Поэтому я и любила Селию. Она была очень сложным человеком, и мне постоянно приходилось ее разгадывать. И вот, она снова меня удивила.

Сначала сказала «давай рожай», а потом добавила «только не веди себя как мамочка».

К счастью для себя и несчастью для нее, я не собиралась допускать, чтобы мне указывали, что делать, чтобы мною манипулировали.

Я прочитала сценарий и поразмышляла об этом несколько дней. Спросила Гарри, что он думает по этому поводу. И однажды утром проснулась и подумала: «Я хочу эту роль. Я хочу ее, потому что я должна доказать всем, что остаюсь такой же привлекательной женщиной, как и раньше».

Я позвонила Максу Жирару и сказала, что мне было бы интересно сняться в этом фильме, если он не против.

Он был не против.

– Но я, вообще-то, удивлен, что ты готова сделать это. Ты на все сто уверена?

– Там нужно будет сниматься обнаженной? – уточнила я. – Мне нравится сама идея. И да, Макс, это совсем не проблема, я выгляжу потрясающе.

На самом деле я вовсе не выглядела потрясающе, да и чувствовала себя так же. И это было проблемой. Но все решаемо, а если проблему можно решить, то это уже не проблема, ведь так?

– Нет, – засмеялся Макс. – Эвелин, даже если тебе будет за семьдесят, весь мир все равно будет выстраиваться в очередь, чтобы поглазеть на твою грудь.

– Тогда в чем дело?

– Дон, – ответил Макс.

– Какой Дон?

– Который будет твоим партнером. На протяжении всего фильма.

– Что?

– Ты будешь играть с Доном Адлером.

42

– Почему вы согласились? – спрашиваю я. – Почему не попросили заменить его?

– Ну, во-первых, нельзя торговаться, если не уверен, что победишь. А я была лишь на восемьдесят процентов уверена, что Макс выгонит Дона, даже если я закачу истерику. И, во-вторых, это было бы жестоко с моей стороны. Дела у Дона шли плохо. Он уже давно не снимался в успешных фильмах, новое поколение зрителей вообще не знало его имени. Он развелся с Руби, не женился и, по слухам, постепенно спивался.

– То есть вы пожалели его? Пожалели этого абьюзера?

– Отношения – сложная вещь. С людьми всегда что-то не так, и любовь порой бывает отвратительной и безобразной. Я склонна ошибаться в сторону сострадания.

– Хотите сказать, что вы сочувствовали его жизненной ситуации?

– Я хочу сказать, что тебе стоит проявить немного сочувствия, чтобы понять, насколько то решение было трудным для меня.

Она ставит меня на место, и я стыдливо опускаю голову.

– Простите, я никогда не была в такой ситуации и… даже не знаю, о чем думала, когда ляпнула такое.

Эвелин мягко улыбается, принимая мои извинения.

– Я не могу говорить за всех людей, которые пострадали от любимых, но могу с уверенностью сказать, что прощать – это не грехи отпускать. Дон уже давно не был для меня угрозой. Я больше его не боялась, я была сильной и свободной. Поэтому я сказала Максу, что встречусь с Доном. Селия поддерживала меня, но засомневалась, когда узнала, что в фильме также будет сниматься Дон. Гарри, человек осторожный, тоже переживал за меня, но убеждал, что я справлюсь. И вот мои представители позвонили Дону, чтобы назначить ему встречу в Лос-Анджелесе. Я предложила бар в одном отеле в Беверли-Хиллз, но Дон в последний момент поменял место на «Кантер’с Дели». Впервые за пятнадцать лет мне предстояло встретиться с бывшим мужем за парой сэндвичей «Рубен».

43

– Прости, Эвелин, – сказал Дон, как только сел за столик. Я уже заказала стакан холодного чая и съела несколько маринованных огурчиков. Сначала я подумала, что он извиняется за опоздание.

– Ты опоздал всего на пять минут.

– Нет. – Он покачал головой. По сравнению со своими последними фото Дон осунулся и побледнел. Годы нашей разлуки не пошли ему на пользу. Похудев на лицо, он раздался в талии. Но все еще выглядел намного красивее прочих посетителей ресторана. Дон был из тех мужчин, которые остаются красивыми, несмотря ни на что. Хорошо выглядеть было его главным талантом.

– Прости меня, – повторил он, и тут я поняла, что он имеет в виду.

Такого я не ожидала. К нам подошла официантка и спросила, что он будет пить. Он не заказал ни мартини, ни пиво – взял колу. Официантка отошла, а я все еще не знала, что ему ответить.

– Я трезвый, – сказал он. – Не пью уже 256 дней.

– Так долго? – удивленно спросила я, потягивая охлажденный чай.

– Я был пьяницей, Эвелин. Ты же знаешь.

– А еще ты был изменником и просто свиньей.

Дон кивнул.

– Да, знаю. И мне правда очень жаль.

Я прилетела туда, чтобы удостовериться, что я смогу сниматься с ним в одном фильме. Мне не нужны были его извинения. Мне даже в голову не приходило, что я могу услышать это. Я рассчитывала на то, что просто использую его имя в своих целях, когда люди увидят наши имена рядом, о нас снова заговорят.

Но его раскаяние просто поразило меня.

– И что мне с этим делать? С твоими извинениями?

К нам подошла официантка, чтобы принять заказ.

– «Рубен», пожалуйста, – сказала я, протягивая ей меню. Прежде чем продолжать этот разговор, мне нужно было хорошо поесть.

– Мне то же самое, – сказал Дон.

Она нас узнала. Было видно, как она изо всех сил пытается скрыть улыбку.

Когда она ушла, Дон наклонился ко мне и сказал:

– Я знаю, что извинениями ничего не исправить.

– Хорошо. Потому что так оно и есть.

– Но я надеюсь, что тебе стало от этого чуточку легче. Теперь ты знаешь, что я сознаю свою вину, понимаю, что ты заслуживаешь большего, и каждый день стараюсь становиться лучше.

– Слишком поздно. Что мне с того, что ты станешь лучше.

– Я больше никогда и никому не причиню столько боли, как тебе или Руби.

Мое ледяное сердце слегка оттаяло, и да, после этих слов мне действительно стало немного легче.

– Но все же нельзя сначала избивать человека, как собаку, а потом надеяться, что одно «прости» все исправит.

– Конечно же нет, я знаю. – Дон опустил глаза.

– И если бы твои фильмы не провалились, и Ари Салливан не вышвырнул бы тебя, как когда-то меня, то ты бы и дальше жил припеваючи, вечно пьяный и беззаботный.

Дон снова смиренно кивнул.

– Возможно. Мне жаль признавать, что, скорее всего, ты права.

Но я все еще не унималась. Чего я хотела? Довести его до слез? Заставить унижаться? Не знаю. Я тогда не понимала, чего пытаюсь добиться.

– Позволь сказать кое-что, – вставил Дон. – Я любил тебя. Любил с первой нашей встречи. Любил безумно. И я сам все разрушил, потому что стал тем, кем стал. Я вовсе не горжусь этим. И я хочу извиниться за то, что все разрушил, за то, что ужасно с тобой обращался, потому что ты заслуживала гораздо большего. Иногда мне хочется вернуться в день нашей свадьбы и начать все сначала, хочется исправить свои ошибки, чтобы тебе никогда не пришлось проходить через все то, что ты прошла со мной. Я знаю, это невозможно, но единственное, что я могу сейчас сделать, – это посмотреть тебе в глаза и признаться, что в глубине души я понимаю, насколько ты прекрасна, понимаю, какой чудесной парой мы могли бы быть. Я знаю, что сам во всем виноват, и клянусь, что никогда больше ни с кем так не поступлю. И мне, честное слово, очень и очень жаль.

После стольких лет без Дона, после стольких успешных фильмов и неудачных браков, я никогда и не думала о том, чтобы вернуться назад в надежде, что у нас с ним все получится. Моя жизнь после Дона, наполненная как радостью, так и последствиями принятых мною решений, была сейчас именно такой, как я всегда хотела.

Со мной все было в порядке. У меня были прекрасная дочь, преданный муж, любимая женщина. Я была богата и знаменита. Я жила в прекрасном доме в городе мечты. Что такого мог отнять у меня Дон Адлер?

Я хотела посмотреть, как буду чувствовать себя в его присутствии. Что ж, я чувствовала себя хорошо. Я не боялась его. Ни капельки.

И тогда я поняла. Если все действительно так, то что я теряю?

Я не сказала ему «прощаю тебя», я просто достала из сумочки бумажник и спросила:

– Хочешь посмотреть на Коннор?

Он улыбнулся и кивнул. Когда я показала ему фото, он засмеялся:

– Она так на тебя похожа.

– Сочту за комплимент.

– Ничем другим это и быть не может. Все женщины в этой стране хотели бы быть похожими на Эвелин Хьюго.

Я громко рассмеялась. Когда мы доели сэндвичи и официантка унесла тарелки, я сказала, что согласна сняться с ним в одном фильме.

– Прекрасно, – сказал он. – Рад это слышать. Думаю, мы с тобой… мы с тобой устроим настоящее шоу.

– Мы не друзья. Давай сразу проясним это.

– Да, я понимаю.

– Но, думаю, мы можем вести себя дружелюбно.

– Для меня будет честью, если ты будешь ко мне дружелюбна, – улыбнулся Дон.

44

Перед самым началом съемок Гарри исполнилось сорок пять. Он не хотел праздновать и вообще не планировал ничего грандиозного. Он просто хотел хорошо провести время в нашей компании.

Поэтому мы устроили пикник в парке. Луиза приготовила нам ланч. Селия сделала сангрию. Джон сходил в магазин спортивных товаров и купил большой зонтик, чтобы он мог скрыть нас не только от солнца, но и от назойливых прохожих. На обратном пути он также купил нам парики и солнечные очки.

В тот день мы сказали Гарри, что у нас для него сюрприз, и мы отвели его с Коннор на плечах в парк. Коннор нравилось сидеть у него на плечах. Она всегда заливисто смеялась, когда он нес ее вприпрыжку.

Я взяла его за руку и повела следом за Джоном и Селией.

– Куда мы идем? – спросил он. – Хотя бы намекните.

– Я дам тебе маленькую подсказку, – сказала Селия, когда мы переходили дорогу на Пятой авеню.

– Коннор, скажи мне, куда они ведут папочку? – с улыбкой спросил Гарри. Коннор засмеялась, услышав свое имя.

Когда мы были у входа в парк недалеко от нашего дома, Гарри увидел уже разложенное одеяло, корзинки для пикника и зонтик.

– Пикник? – улыбнулся он.

– Простой семейный пикник. И только мы впятером, – сказала я.

– Я приготовила сангрию. А еду, естественно, Луиза, – сказала Селия.

– Это и видно, – засмеялся Гарри.

– А Джон купил зонтик.

Джон достал из сумки парики.

– А еще вот это.

Он протянул мне черный кудрявый парик, а Селия стала блондинкой. Гарри надел рыжий. Джону достался парик с длинными каштановыми волосами, и он выглядел в нем как хиппи.

Мы со смехом рассматривали друг друга, и меня еще очень удивило, насколько реалистично все выглядят. Надев еще и очки, я почувствовала себя намного свободнее.

– Так, ты раздобыл парики, Селия приготовила сангрию, а что же сделала Эвелин? – спросил Гарри, посадив Коннор на одеяло. Я помогла ей устроиться поудобнее.

– Хороший вопрос, – ответил Джон. – Лучше спроси у нее.

– О, ну я помогала, – сказала я.

– И в самом деле, Ив, а что сделала ты? – поинтересовалась Селия.

Я посмотрела на них.

– Ну… э… – промямлила я, показывая на корзинки. – Вот…

– Ну так что? Что «вот»? – рассмеялся Гарри.

– Слушайте, я была очень занята.

– Ага-ага, – усмехнулась Селия.

– Все, ладно, – отрезала я и взяла Коннор на руки. Малышка начала хмуриться, а это значило, что она может расплакаться в любой момент. – Я ни черта не сделала.

Все трое рассмеялись, Коннор рассмеялась с ними.

Джон открыл корзинку. Селия разлила вино. Гарри нагнулся и поцеловал Коннор в лоб.

Это был едва ли не последний раз, когда мы вот так смеялись и улыбались, словно настоящая семья.

А потом я все разрушила.

45

Мы с Доном были в Нью-Йорке, на съемках картины «Три пополуночи». Луиза, Селия и Гарри поочередно присматривали за Коннор в мое отсутствие. Дни тянулись дольше, чем нам представлялось, и съемки заканчивались поздно.

Я играла женщину, влюбленную в наркомана, роль которого и досталась Дону. Наблюдая за ним каждый день, я видела не прежнего Дона, появлявшегося на площадке, чтобы показать себя во всей красе и произнести несколько реплик. Этот Дон играл потрясающе, с душой. Все пережитое, весь свой жизненный опыт он вкладывал в фильм.

На площадке ты надеешься, что камера переработает все твои чувства, старания и усилия в нечто магическое. Но наверняка это знать невозможно. Даже когда мы с Гарри продюсировали собственные работы и просматривали готовый материал так часто, что начинало резать в глазах, и грань между действительностью и фильмом терялась, никто из нас не был уверен, что все части сложатся идеально. Но в случае с «Тремя пополуночи» я просто знала. Знала, что после этой картины люди увидят нас другими – и меня, и Джона. Я думала, что фильм, возможно, повлияет на чью-то жизнь, сделает людей чище и даже изменит что-то в кинопроизводстве.

Поэтому я пошла на жертвы.

Когда Максу требовалось больше дней, я проводила меньше времени с Коннор и больше на площадке. Когда Максу требовалось больше ночей, я отказывалась от обедов и вечеров с Селией. Мне приходилось звонить ей едва ли не каждый день, извиняясь за что-то. За то, что не встретилась с ней в ресторане. За то, что прошу ее побыть с Коннор вместо меня.

В глубине души Селия, похоже, сожалела, что подтолкнула меня сниматься в этом фильме. Наверное, ей не нравилось, что я работаю с бывшим мужем. Наверно, ей не нравилось, что я ежедневно встречаюсь с Максом Жираром. Наверное, ей не нравилось, что я задерживаюсь. А еще у меня сложилось впечатление, что, хотя она и любит Коннор, нянчиться с ребенком не самое любимое ее занятие. Так или иначе свои претензии она держала при себе и поддерживала меня. Когда я звонила ей и в миллионный раз говорила, что опаздываю, она обычно отвечала так: «О’кей, милая. Не беспокойся. Успехов». В этом отношении Селия была идеальным партнером и всегда ставила на первое место меня и мою работу.

Ближе к концу съемок, после долгого дня и тяжелой эмоциональной работы, когда я уже собиралась домой в своей гримерной, в дверь постучал Макс.

– Ну, что задумал? – спросила я.

Он посмотрел на меня задумчиво, потом сел. Я садиться не стала, показывая, что ухожу.

– Думаю, Эвелин, нам нужно кое-что обдумать.

– Обдумать?

– Любовную сцену на следующей неделе.

– Я знаю.

– Съемки почти закончены.

– Да.

– По-моему, кое-чего недостает.

– Это чего же?

– Думаю, зрителю нужно понять сексуальную притягательность Патриции и привлекательность Марка.

– Согласна. Поэтому я и согласилась показать грудь. Ты получил то, чего не получал от меня ни один другой режиссер. По-моему, ты должен быть доволен.

– Конечно, я доволен. Но думаю, нам нужно показать, что Патриция – это женщина, которая берет то, что хочет, и наслаждается плотскими грехами. Она этакая мученица. И она святая, которая на протяжении всего фильма помогает Марку, стоит на его стороне.

– Верно, потому что она сильно его любит.

– Да, но надо также показать, почему она его любит. Что он дает ей, что она получает от него?

– К чему ты клонишь?

– Я хочу, чтобы мы сделали что-то, чего не делает никто.

– И что же это?

– Я хочу показать, что ты трахаешься, потому что тебе это нравится. – У Макса даже загорелись глаза. Его захватила волна творческого энтузиазма. Я знала Макса – похотливость была у него в натуре, но здесь отдавало чем-то другим. Здесь пахло бунтом. – Подумай. Сексуальные сцены – это про любовь. Или власть.

– Конечно. И цель любовной сцены на следующей неделе в том, чтобы показать, как сильно Патриция любит Марка. Как верит в него. Насколько крепка связь между ними.

Макс покачал головой.

– Я хочу показать публике, что Патриция любит Марка еще и потому, что он доводит ее до оргазма.

Я задумалась. Ничего скандального в предложении Макса вроде бы не было, но воспринималось оно именно так. Для женщин в сексе важна интимность, для мужчин – удовольствие. Так говорит нам культура.

Мысль о том, что меня покажут наслаждающейся собственным телом и жаждущей мужского, что женщина вынесет на экран свое физическое удовольствие… – в этом было что-то вызывающе смелое и дерзкое. То, о чем говорил Макс, напоминало графический портрет женского желания. На уровне инстинкта идея сразу пришлась мне по вкусу. Сама мысль о графической сексуальной сцене с Доном взволновала меня примерно так же, как чашка хлопьев с отрубями. Но я хотела раздвинуть границы и показать женщину, занимающуюся сексом, чтобы получить удовольствие, а не доставить его кому-то. Захваченная идеей, я схватила куртку и протянула руку.

– Я – за.

– Макс рассмеялся, соскочил со стула и пожал ее.

– Fantastique, ma belle![27]27
  Фантастика, моя красавица! (фр.).


[Закрыть]

Я должна была сказать ему, что подумаю. Я должна была, едва приехав домой, рассказать об этом Селии. Я должна была дать ей высказаться, выразить свои опасения. Это не значит, что она могла указывать, что мне делать или чего не делать с собственным телом, но я была обязана поинтересоваться, как повлияют на нее мои решения. Я должна была посидеть с ней за обедом, рассказать, чего я хочу, и объяснить, почему я этого хочу. Я должна была любить ее в ту ночь и показать, что единственное тело, в котором я ищу наслаждения, – ее тело.

Сделать это было нетрудно. Такие вещи – это доброта и внимание к любимому, когда ты знаешь, что твоя работа включает, помимо прочего, и показ всему миру, как ты занимаешься сексом с другим человеком.

Ничего этого я для Селии не сделала. Более того, я избегала ее. Приехав домой, я проверила Коннор. Потом прошла на кухню и съела салат, оставленный Луизой в холодильнике. Селия встретила меня и обняла.

– Как съемки?

– Все хорошо. Заканчиваем.

Она не спросила ни как прошел день, ни что интересного у Макса, ни даже какие планы на следующую неделю. И я, воспользовавшись этим, не стала затрагивать тему секса в фильме. Прежде чем Макс дал команду «Начали!», я выпила два бурбона. Всех отпустили, площадку закрыли. Остались только я, Дон, Макс, оператор и пара парней, работавших со светом и звуком.

Я закрыла глаза и приказала себе вспомнить, как хорошо мне было с Доном много лет назад. Я вспомнила, как пробудилось мое собственное желание, как я осознала, что мне нравится секс и что в сексе есть не только желания мужчины, но мои желания. Мне захотелось вложить семя этой мысли в женские головы. Я подумала о других женщинах, которые боятся собственного удовольствия и своей силы. Я подумала о том, как женщины будут подходить к своим друзьям и говорить: «Дай мне то, что он дал ей».

Я представила себя средоточием нестерпимого желания, жгучей потребности в том, что может дать только другой. У меня это было с Доном. У меня это было с Селией. И я закрыла глаза, сосредоточилась и вышла под камеру.

Потом люди будут говорить, что мы с Доном занимались в фильме самым настоящим сексом. Ходили самые разные слухи, что секс был реальный. Все эти слухи – полная чушь.

За настоящий зрители приняли его потому, что увидели неподдельную энергию страсти, потому, что я в те минуты представила себя женщиной, отчаянно жаждущей его, потому, что Дон сумел представить, как хотел меня еще до того, как получил.

В тот день на площадке я отпустила тормоза. Я предстала буйной, неукротимой, неудержимой. Ни до, ни после я не была такой. То был момент чистейшей безумно сыгранной эйфории. Когда Макс крикнул «Снято!», я тут же выключилась, поднялась и поспешно надела халат. Я залилась краской. Я, Эвелин Хьюго, покраснела. Дон спросил, все ли в порядке, и мне пришлось отвернуться, потому что я не хотела, чтобы он прикасался ко мне. Я ответила, что все в порядке, вернулась в гримерную, закрыла дверь и расплакалась. Я не стыдилась сделанного. Не переживала из-за реакции публики. Слезы катились по лицу, потому что я лишь теперь осознала, как обошлась с Селией.

Я считала, что живу по определенному кодексу. Возможно, его придерживались не все, но мне он подходил. И часть этого кодекса предполагала честность, искренность и доброту по отношению к Селии.

Сделав то, что сделала, не получив ее одобрения, я поступила некрасиво по отношении к любимой женщине.

После съемок я не стала брать машину и пошла домой пешком, за пятьдесят кварталов. Мне нужно было подумать.

По пути я остановилась и купила цветов. Потом позвонила с телефона-автомата Гарри и попросила его взять на ночь Коннор. Селия в спальне сушила волосы.

– Это тебе, – сказала я, протягивая ей букет белых лилий. Цветочник сказал, что белые лилии означают: моя любовь чиста.

– Боже мой, какая красота, – сказала она. – Спасибо. – Потом понюхала их и поставила в высокий стакан с водой. – Пусть постоят здесь, пока я не купила вазу.

– Хочу попросить тебя кое о чем, – сказала я.

– Ну вот. Так ты цветами подмасливаешься?

– Нет. – Я покачала головой. – Цветы – потому что я тебя люблю. Чтобы ты знала, как часто думаю о тебе, как ты важна для меня. Я редко говорю тебе это и сейчас говорю вот так, цветами.

Чувство вины – это такое чувство, с которым нельзя договориться. Когда оно поднимает голову, то выводит армию. Винясь в одном, я начинаю видеть, в чем еще виновата.

Я села на край кровати.

– Хотела сказать… Мы с Максом обсуждали, и я думаю, что любовная сцена в картине будет более откровенная, чем мы с тобой предполагали.

– Насколько откровенная?

– Чуть более эмоциональная. Чтобы передать отчаянную потребность Патриции в чувственном удовольствии.

Я лгала. Лгала намеренно. Я излагала события так, будто пришла к Селии за одобрением до съемок сцены.

– Потребность в чувственном удовольствии?

– Нам нужно понять, что Патриция рвет отношения с Марком. И дело не только в любви, а в чем-то бо́льшем.

– Логично, – согласилась Селия. – Так ты имеешь в виду, что это ответ на вопрос «Почему она остается с ним?».

– Да. – Я так обрадовалась – может быть, она поймет? Может быть, мне удастся исправить все задним числом. – Именно так. Так что мы снимем откровенную сцену между мной и Доном. Я буду по большей части обнаженная. Для лучшего понимания главной идеи фильма, нужно показать, что оба главных героя по-настоящему уязвимы, поскольку связаны сексуально.