Читать книгу "Семь мужей Эвелин Хьюго"

Милый Роберт Джеймисон

«ТЕПЕРЬ ЭТО»

8 января 1990

ЭВЕЛИН ХЬЮГО ВЫХОДИТ ЗАМУЖ В СЕДЬМОЙ РАЗ

В минувшую субботу Эвелин Хьюго вышла замуж за финансиста Роберта Джеймисона. Если для Эвелин это уже седьмой брак, то для Роберта – первый.

Его имя, возможно, покажется вам знакомым: Эвелин – не единственный член голливудской элиты, с кем он связан родственными узами. Джеймисон – старший брат Селии Сент-Джеймс. Источники сообщают, что Эвелин и Роберт познакомились всего два месяца тому назад на одной из вечеринок в доме Селии, и с тех пор у них безоглядная любовь.

Церемония бракосочетания прошла в здании суда в Беверли-Хиллз. Эвелин была в шикарном женском ансамбле кремового цвета. Роберт, в костюме в полоску, имел весьма щеголеватый вид. Коннор Кэмерон, дочь Эвелин от недавно умершего Гарри Кэмерона, выступила подружкой невесты.

Вскоре после свадьбы все трое отправились в Испанию. Мы можем лишь предположить, что они намерены навестить Селию, недавно купившую там недвижимость на южном побережье.

59

На каменистых пляжах Алдиса Коннор вернулась к жизни. Не сразу, медленно, но неуклонно – так прорастают семена.

Ей нравилось играть с Селией в скребл. Как и обещала, по вечерам она ужинала со мной, порой даже спускаясь в кухню пораньше, чтобы помочь мне приготовить тортилью или «кальдо галлего» – галисийский суп – по рецепту моей матери.

Но больше всего ее тянуло к Роберту.

Высокий и широкоплечий, с мягким пивным животиком и серебристыми волосами, Роберт поначалу не мог понять, как следует себя вести в девочкой-тинейджером. Думаю, Коннор его пугала. Он не знал, что сказать, поэтому просто старался ее избегать, возможно, даже больше, чем следовало.

Зато Коннор тянулась к нему: попросила научить ее играть в покер, расспрашивала его о мире финансов, предлагала порыбачить.

Он так и не смог заменить Гарри – никто бы не смог, но ему хоть в какой-то степени удалось облегчить ее боль. Она спрашивала его мнения о парнях и нашла время, чтобы выбрать великолепный свитер в подарок на его день рождения.

Он покрасил для нее спальню, а в выходные готовил ее любимые жареные ребрышки.

И мало-помалу Коннор начала верить, что мир – вполне безопасное место, где можно открыть свою душу. Я знала, что раны от потери отца никогда не затянутся полностью, что на ее сердце появляются новые рубцы, но я видела, что она перестала гулять, начала получать «хорошо» и «отлично». А потом, когда она поступила в Стэнфорд, я посмотрела на нее и поняла, что моя дочь твердо стоит на земле и имеет голову на плечах.

Накануне дня отлета мы с Селией и Робертом вытащили ее поужинать в небольшой ресторан на воде. Там Роберт развернул специально купленный для нее подарок. Это оказался набор для покера.

– Обчисти там их всех, – сказал он, – как обчищала меня всеми этими флэшами.

– А потом ты поможешь мне их инвестировать, – ответила она с озорным блеском в глазах.

– Умница.

Роберт всегда утверждал, что женился на мне ради Селии, для которой готов на все. Но я думала, он поступил так еще и потому, что брак дал ему возможность обзавестись семьей. Он не смог бы жить ни с одной женщиной, хотя и производил на испанок не менее сильное впечатление, чем на американок. А вот быть частью той семьи, которая сложилась у нас, он мог и, думаю, прекрасно понимал это, когда давал свое согласие.

Или, может быть, Роберт случайно наткнулся на нечто такое, что неожиданно устроило его. Бывают такие счастливчики. Что касается лично меня, то я всегда стремилась получить то, чего хотела всем сердцем. Есть люди, на которых счастье сваливается внезапно. Иногда мне хочется быть похожими на них. Уверена, некоторым из них тоже хочется быть похожими на меня.

Теперь, когда Коннор вернулась в Соединенные Штаты и прилетала домой лишь на каникулах, мы с Селией проводили вместе гораздо больше времени, чем когда-либо раньше. Нам не нужно было беспокоиться о съемках или о том, что пишут о нас в разделах светской хроники. Нас почти никто не узнавал, а если такое и случалось, то, как правило, люди этого не показывали, стараясь уважать наше право на частную жизнь.

Там, в Испании, я жила той жизнью, которой всегда для себя хотела. Я чувствовала себя умиротворенно, утро за утром просыпаясь и видя рядом с собой разметавшиеся по подушке волосы Селии. Я дорожила каждой минутой, которую мы проводили вместе, каждой секундой, когда я могла заключить ее в объятия.

В нашей спальне был огромный балкон, с которого открывался восхитительный вид на океан. Зачастую по ночам в нашу комнату врывался прохладный морской бриз. По утрам, когда лень было чем-то заняться, мы могли сидеть на балконе, вместе читая газеты, и плевать нам было на то, что наши пальцы запачканы типографской краской.

Я даже снова начала говорить по-испански. Сначала только лишь в силу необходимости: нам со многими приходилось общаться, а в нашей компании я была единственным человеком, кто мог вести подобные беседы на более-менее приемлемом уровне. Но, думаю, эта необходимость пошла на пользу, потому что главным было достижение результата. А потом, со временем, я поняла, что даже горжусь тем, как легко мне это дается. Диалект там был немного другой – кубинский испанский моей молодости не очень-то совпадал с кастильским испанским, – но за все эти годы из моей головы вылетело не так уж много слов.

Порой я могла заговорить на испанском даже дома, вынуждая Селию и Роберта, знавших лишь азы языка, вместе строить догадки относительно сказанного. Мне нравилось обучать их новым словам, нравилось, что я могу показать ту часть себя, о которой давно забыла. Я радовалась, что, покопавшись в себе, все же нашла эту часть, ждавшую меня где-то глубоко внутри.

Но, конечно, какими идеальными ни казались бы те дни, было и нечто такое, что ночь за ночью тревожило нас все больше и больше.

Селия чувствовала себя неважно. Ее здоровье серьезно пошатнулось. Ей оставалось недолго.

– Я знаю, что не должна бы, – сказала она мне как-то ночью, когда мы вместе лежали в темноте и нам обеим не спалось. – Но порой так сержусь на нас за все потерянные годы. За все то время, что прожили впустую.

Я схватила ее руку.

– Знаю. Я тоже сержусь на себя за это.

– Когда действительно кого-то любишь, нужно быть готовым преодолеть все, что угодно. А мы очень сильно любили друг друга; я даже представить не могла, что буду любима так сильно, что сама смогу полюбить так сильно. Так почему мы не смогли преодолеть это?

– Мы это уже преодолели, – сказала я, повернувшись к ней. – Мы же здесь.

Она покачала головой.

– Но годы…

– Мы упрямые. И у нас не было нужных инструментов для достижения цели. Мы обе из тех, кто командует. Мы обе склонны полагать, что мир вертится вокруг нас…

– И нам приходилось скрывать, что мы – лесбиянки, – сказала она. – Скорее, это я – лесбиянка. Ты – бисексуалка.

Я улыбнулась в темноте и сжала ее руку.

– Мир нам не помог, – добавила она.

– Думаю, мы обе хотели большего, чем было реально возможно. Уверена, в небольшом городке у нас бы все получилось. Ты могла бы быть учительницей, я – медсестрой.

Я даже не увидела, а почувствовала, как Селия покачала головой рядом со мной.

– Это не про нас. Мы не смогли бы так.

Я кивнула.

– Думаю, быть собой – настоящей, цельной собой, – это всегда чувствовать себя так, словно плывешь против течения.

– Да. Но, судя по нескольким последним годам, это еще и чувствовать, как в конце дня стаскиваешь с тебя лифчик.

Я рассмеялась.

– Люблю тебя. Не оставляй меня. Пожалуйста.

Но когда она ответила «Я тоже тебя люблю. И никогда не оставлю», – мы обе уже знали, что она дает обещание, которое не сможет сдержать.

Мысль о том, что я снова теряю ее, теряю необратимо, не выходила из головы. Я не могла представить, что дальше мне придется жить уже без нее, без какой-либо связи с ней.

– Почему бы нам не сыграть свадьбу? – предложила я.

Она рассмеялась, но я прикрыла ей рот ладонью.

– Я не шучу! Я хочу, чтобы у нас была свадьба. Хочу официально оформить с тобой отношения. Раз и навсегда. Неужели я этого не заслуживаю? Неужели после семи браков я не могу, наконец, сыграть свадьбу с любовью всей моей жизни?

– Не думаю, что это работает именно так, дорогая. И я вынуждена тебе напомнить, что я и так похищаю жену у моего брата.

– Я серьезно, Селия.

– Я тоже, Эвелин. У нас с тобой никак не получится сыграть свадьбу.

– Весь брак – это всего лишь обещание.

– Ну, раз уж ты говоришь… Ты в этом эксперт.

– Давай поженимся прямо здесь и сейчас. Ты и я. В этой постели. Тебе даже не нужно надевать белую ночнушку.

– Ты это о чем?

– О духовном обещании, между нами обеими, до конца наших жизней.

Селия ничего не ответила, но я знала: она размышляет об этом. Она размышляла о том, может ли это что-либо значить – мы с ней вдвоем в той постели.

– Вот что мы сделаем, – добавила я, пытаясь убедить ее. – Мы посмотрим друг другу в глаза, пожмем руки, выскажем все то, что у нас на душе и пообещаем быть здесь друг для друга всегда. Нам не нужны никакие документы, свидетели или одобрение церкви. Неважно, что я уже замужем, потому что мы обе знаем: когда я выходила за Роберта, я делала это для того, чтобы быть с тобой. Нам не нужны правила, придуманные кем-то еще. Мы просто нужны друг другу.

Она молчала. Затем вздохнула и сказала:

– Хорошо. Я согласна.

– Точно? – Я даже удивилась тому, сколь значимым становился этот момент.

– Да. Я хочу сыграть с тобой свадьбу. И всегда хотела. Просто… не думала, что мы сможем. Не думала, что мы не нуждаемся в чьем-либо одобрении.

– Да мы и не нуждаемся.

– Тогда я согласна.

Я рассмеялась и села в постели. Включила лампу, стоявшую на ночном столике. Селия тоже села. Мы посмотрели друг другу в глаза и обменялись рукопожатием.

– Думаю, ты могла бы провести церемонию, – сказала она.

– Ну да, уж мне-то точно на свадьбах доводилось бывать куда чаще, – пошутила я.

Она рассмеялась, а вместе с ней и я. Нам, давно уже разменявшим шестой десяток, было весело от мысли, что мы наконец-то сделали то, что нам следовало сделать многие годы тому назад.

– Ладно, – сказала я. – Посмеялись и хватит. Сейчас проведем.

– Давай, – ответила она с улыбкой. – Я готова.

Я втянула в себя воздух. Посмотрела на нее. Вокруг глаз у нее лежали «гусиные лапки», вокруг рта мимические морщинки – она часто смеялась. Ее волосы растрепались – не иначе как от подушки. На ней была старая футболка с эмблемой «Нью-Йорк Джайентс» и дырочкой на плече.

– Возлюбленные сестры… – начала я. – Полагаю, о нас нужно говорить именно так.

– Хорошо, – сказала Селия. – Продолжай.

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать… наш брак.

– Прекрасно.

– Брак двух женщин, которые сошлись, чтобы провести вместе остаток своих жизней.

– Так… дальше.

– Согласна ли ты, Селия, взять меня, Эвелин, в свои законные жены? Клянешься ли ты быть вместе со мной в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит нас, до тех пор, пока мы обе будем живы?

Она улыбнулась мне.

– Согласна… Клянусь.

– Согласна ли я, Эвелин, взять тебя, Селию, в свои законные жены? В болезни и здравии… и все такое прочее… Согласна… Клянусь. – Я поймала себя на том, что слегка икнула. – Постой, у нас нет колец.

Селия огляделась в поисках чего-нибудь подходящего. Не отнимая от нее своих рук, я проверила ночной столик.

– Вот, – сказала Селия, стаскивая с головы резинку, которой были стянуты ее волосы.

Я рассмеялась и стянула с моего конского хвоста свою.

– Отлично, – сказала я. – А теперь, Селия, повторяй за мной. Эвелин, прими это кольцо в знак моей вечной любви.

– Эвелин, прими это кольцо в знак моей вечной любви.

Селия взяла резинку и трижды обернула ее вокруг моего безымянного пальца.

– Повторяй: этим кольцом я подтверждаю наш брак.

– Этим кольцом я подтверждаю наш брак.

– О’кей. Теперь моя очередь. Селия, прими это кольцо в знак моей вечной любви. Этим кольцом я подтверждаю наш брак. – Я нацепила ей на палец свою резинку. – Ох, совсем забыла о брачных обетах. Будем давать обеты?

– Можно и дать, – сказала она. – Если хочешь.

– Хорошо, – сказала я. – Подумай о том, что ты хочешь сказать, и я тоже подумаю.

– Мне думать не нужно. Я готова. И так знаю.

– Ладно, – сказала я, удивляясь тому, как быстро бьется мое сердце: мне так не терпелось услышать ее слова. – Говори.

– Эвелин, я люблю тебя с 1959 года. Возможно, я не всегда это показывала, возможно, я допускала, чтобы что-то вставало между нами, но знай: я люблю тебя с тех самых пор. Знай, что я никогда не переставала тебя любить и никогда не перестану.

Я на миг закрыла глаза, позволив словам лечь мне на сердце, а затем произнесла свой обет:

– Я была замужем семь раз, но ни разу даже близко не чувствовала, что поступаю так же правильно, как в эту минуту. Думаю, никогда в жизни я не была более честна, чем сейчас, когда говорю о своей любви к тебе.

Она улыбнулась, но так натужно, что я было решила: она вот-вот заплачет. Но она не заплакала.

– Властью, данной мне… нами, – продолжала я, – объявляю наш брак действительным.

Селия рассмеялась.

– Теперь я могу поцеловать невесту, – сказала я и, отпустив ее руки, приблизила свои губы к ее губам и поцеловала ее. Мою жену.

60

Шестью годами позже, после того как мы с Селией провели вместе около десяти лет на пляжах Испании, после того как Коннор окончила колледж и получила работу на Уолл-стрит, после того, как мир уже совершенно забыл о «Маленьких женщинах», «Душе общества» и трех полученных Селией «Оскарах», Сесилия Джеймисон умерла от дыхательной недостаточности.

Умерла у меня на руках. В нашей постели.

Стояло лето. Через открытые настежь окна в дом проникал легкий бриз. В комнате пахло болезнью, но, если как следует сосредоточиться, еще можно было уловить соленый запах океана. Ее зрачки застыли. Я позвала медсестру, находившуюся в тот момент внизу, в кухне. И снова, как случалось всякий раз, когда у меня отнимали Селию, я перестала что-либо запоминать.

Помню лишь, что прильнула к ней и сжала так крепко, как только могла. Помню лишь, что сказала: «Жаль, что мы были вместе так недолго».

Унеся ее бездыханное тело, парамедики словно вырвали и мою собственную душу. А потом, когда дверь закрылась, когда все ушли, когда Селии уже не было рядом, я взглянула на Роберта и упала на пол.

Я вся горела, и плитки охладили кожу. Камень оказался тверже костей. Подо мной уже собирались лужицы слез, а я даже не могла поднять голову.

Роберт не стал помогать мне подняться.

Он опустился на пол рядом со мной и зарыдал.

Я потеряла ее. Мою любовь. Мою Селию. Мою родственную душу. Женщину, чьей любви я добивалась всю жизнь.

Она просто ушла.

Окончательно и бесповоротно.

И на меня снова накатила волна невообразимой паники.

«ТЕПЕРЬ ЭТО»

5 июля 2000

УМЕРЛА КОРОЛЕВА ЭКРАНА СЕЛИЯ СЕНТ-ДЖЕЙМС

Трижды лауреат премии «Оскар» актриса Селия Сент-Джеймс умерла на прошлой неделе от осложнений, вызванных эмфиземой легких. Ей исполнился шестьдесят один год.

Родившуюся в состоятельной семье в небольшом городке штата Джорджия, рыжеволосую красавицу Сент-Джеймс в начале ее карьеры нередко называли «Персиком из Джорджии», но первый «Оскар» и всемирную известность Селии принесла в 1959 году роль Бет в экранизации романа «Маленькие женщины».

В следующие тридцать лет Сент-Джеймс еще четырежды номинировалась на премию Американской академии кинематографических наук и искусств и дважды возвращалась домой с наградой – как лучшая актриса за роль в фильме «Наши люди» (1970) и как лучшая актриса второго плана за роль леди Макбет в экранизации знаменитой трагедии Шекспира в 1988 году.

Помимо ее выдающегося таланта Сент-Джеймс была известна своими манерами «соседской девчонки» и пятнадцатилетним браком с известным в прошлом футболистом Джоном Брейверманом. Они развелись в конце 1970-х, но сохраняли дружеские отношения до самой смерти Брейвермана, ушедшего из жизни в 1980 году. Новой семьей ни Селия, ни Джон после развода так и не обзавелись.

Единственным наследником Селии Сент-Джеймс является ее брат Роберт Джеймисон, муж актрисы – и некогда партнерши Сент-Джеймс по фильму «Маленькие женщины» – Эвелин Хьюго.

61

Селию, как и Гарри, похоронили на кладбище Форест-Лон в Лос-Анджелесе. Церемония погребения, организованная мною и Робертом – как сейчас помню, было утро четверга, – прошла в приватной обстановке, но люди знали, что мы собрались там, знали, что она упокоится с миром именно на этом кладбище.

Когда ее тело предали земле, я просто стояла и тупо смотрела на ее могилу, на сверкающий глянцем гроб. Я не могла держать все в себе; все мое естество рвалось наружу.

– Дайте мне, если можно, минутку, – сказала я Роберту и Коннор и отвернулась.

Мне нужно было пройтись. Поднимаясь по холму, я уходила все дальше и дальше по извилистым дорожкам кладбища и в конечном счете нашла того, кого искала.

Гарри Кэмерона.

Я села на траву у его надгробного камня и выплакала все свои слезы. Я плакала до тех пор, пока не почувствовала себя опустошенной. Слов не требовалось. Я так долго, так много лет разговаривала с Гарри мысленно, что теперь можно было обойтись и без слов.

Он был тем, кто помогал мне, поддерживал меня на протяжении всей моей жизни, и теперь я нуждалась в нем больше, чем когда-либо, поэтому я пришла к нему тем единственным путем, который знала. Я позволила ему исцелить меня так, как это умел только он. А затем я встала, стряхнула пыль с юбки и обернулась.

Из-за деревьев меня фотографировали два папарацци, но я не разозлилась, не испытала тайной гордости – мне на все было наплевать. Когда не наплевать, когда беспокоишься о чем-то, это обходится недешево. А мне было нечем платить.

Я просто взяла и ушла.

Через пару недель, когда мы с Робертом уже вернулись домой в Алдис, Коннор прислала журнал с моей фотографией у могилы Гарри на обложке. К обложке был приклеен стикер, на котором она написала всего два слова: «Люблю тебя».

Я сорвала стикер и прочла заголовок: «Легендарная Эвелин Хьюго спустя годы рыдает на могиле Гарри Кэмерона».

Хотя пора моего расцвета давно миновала, людей по-прежнему интересовали мои чувства к Селии Сент-Джеймс. Но на этот раз все обстояло иначе, потому что я ничего не скрывала.

Казалось бы, открой глаза чуть шире и увидишь правду. Придя за помощью к лучшему другу, чтобы унять боль от потери моей любовницы, я была абсолютно искренней.

Но, конечно же, они все поняли не так. Впрочем, их никогда и не заботило, верно ли они все понимают. СМИ рассказывают только то, что им хочется рассказать. У них всегда есть в запасе какая-нибудь история для читателей. И всегда будет.

Именно в тот день я поняла, что люди узнают всю правду о моей жизни лишь тогда, когда я расскажу ее сама.

В книге.

Стикер с запиской Коннор я сохранила, а журнал выбросила в мусорное ведро.

62

После того как не стало Селии и Гарри, моя жизнь официально лишилась какой-либо скандальности: мой новый брак был вполне целомудренным и крепким.

Я, Эвелин Хьюго, превратилась в скучную пожилую даму.

Следующие одиннадцать лет мы с Робертом прожили, повторюсь, в дружеском браке. В середине 2000-х мы переехали на Манхэттен, чтобы быть ближе к Коннор. Сделали ремонт в этой квартире, пожертвовали некоторую сумму из средств Селии ЛГБТ-организациям и центру, занимавшемуся исследованиями болезней легких.

Каждое Рождество мы устраивали в Нью-Йорке благотворительный вечер для организаций юных беспризорников. После долгих лет, проведенных на тихом пляже, было приятно снова в какой-то мере ощутить себя членами общества.

Но больше всего меня заботила Коннор.

Шаг за шагом моя дочь поднималась вверх по карьерной лестнице в «Меррилл Линч». Но затем, вскоре после того, как мы с Робертом вернулись в Нью-Йорк, призналась ему, что ненавидит мир финансов и что ей придется уйти. Он расстроился из-за того, что ее не радует то, что радует его. Но он никогда не разочаровывался в ней.

Роберт был первым, кто поздравил мою дочь, когда она начала преподавать в Уортонской школе бизнеса. Коннор так никогда и не узнала, что этому поспособствовали несколько его звонков. Он не хотел, чтобы она знала. Он хотел лишь помочь ей – помочь всеми доступными ему средствами. И он помогал ей – с любовью, от всей души – до того самого дня, как умер в возрасте восьмидесяти одного года.

На его похоронах Коннор произнесла панегирик. Ее парень, Грег, был одним из тех, кто нес гроб. Затем они с Грегом немного погостили у меня.

– Мам, после семи мужей я не уверена, что ты сможешь жить одна, – сказала она, сидя у меня в столовой, за тем самым столом, за которым сама сидела когда-то на высоком детском стульчике с Гарри, Джоном и мной.

– Я жила весьма насыщенной жизнью еще до того, как ты родилась, – ответила я. – Мне не впервой жить одной – смогу и теперь. Вам с Грегом следует пожить для себя. Правда.

Но едва за ними закрылась дверь, как я поняла, сколь огромна и тиха эта квартира.

Тогда-то я и наняла Грейс.

От Гарри, Селии, а теперь еще и Роберта я унаследовала десятки миллионов, а баловать мне оставалось только лишь Коннор, так что, помимо нее, я взяла на себя заботу еще и о Грейс и ее семье. Я счастлива оттого, что могу приносить счастье им, давать им немного той роскоши, среди которой я сама жила на протяжении почти всей моей жизни.

Жить одной не так уж и плохо, когда ты к этому привыкаешь. А жить в большой квартире вроде этой… ну, я сохранила ее потому, что хотела передать Коннор, но мне и самой кое-что в ней нравится. Конечно, она нравилась мне гораздо больше, когда Коннор оставалась здесь на ночь, особенно после их разрыва с Грегом.

Интересную жизнь вполне можно устроить, давая благотворительные обеды и коллекционируя предметы искусства. Какова бы ни была правда, найти способ жить счастливо можно всегда.

До того дня, как умрет твоя дочь.

Два с половиной года тому назад, когда Коннор исполнилось тридцать девять, у нее диагностировали рак молочной железы – уже на поздней стадии. Врачи давали ей всего несколько месяцев. Я знала, каково это – сознавать, что единственный человек, которого ты любишь, покинет этот мир гораздо раньше тебя, но оказалась не готовой к той боли, которую испытывала, наблюдая за страданиями дочери.

Я держала ее, когда ее рвало после химиотерапии, закутывала в одеяла, когда ей было так холодно, что она плакала. Я целовала ее в лобик, словно она опять была моей маленькой девочкой, потому что всегда оставалась для меня маленькой девочкой.

Каждый божий день я говорила ей, что ее жизнь для меня – величайшее счастье на свете, что я пришла в этот мир не для того, чтобы сниматься в кино или носить изумрудно-зеленые платья и приветственно махать рукой толпам своих почитателей, но чтобы быть ее матерью.

Я сидела у ее больничной постели.

– Никогда в жизни я не испытывала такой гордости, как в тот день, когда родилась ты.

– Знаю, – ответила она. – И всегда знала.

После смерти ее отца я взяла для себя за правило никогда ей не лгать. У нас были абсолютно доверительные отношения. Она знала, что любима, знала, что изменила мою жизнь, что изменила весь мир.

Она прожила еще полтора года.

И когда ее опустили в землю рядом с ее отцом, я рыдала так, как не рыдала никогда прежде.

Опустошающая роскошь паники настигла меня.

И она не ушла.

63

Вот и конец моей истории. Потеряв всех, кого когда-либо любила, я живу в большой, красивой квартире в Верхнем Ист-Сайде, вспоминая тех, кто что-либо значил для меня.

Когда будешь завершать, Моник, дай ясно понять, что я не люблю эту квартиру, что мне плевать на все мои деньги, что мне глубоко безразлично, считают ли меня легендой, что обожание миллионов никогда не согревало мою постель.

Когда будешь завершать, Моник, скажи всем, что я грущу по людям. Скажи всем, что в большинстве случаев я делала неверный выбор.

В финале, Моник, сделай так, чтобы читатель понял: на самом деле я искала семью. Сделай так, чтобы все знали: я нашла ее. И что без нее мое сердце разбито.

Если понадобится, напиши это по слогам.

Скажи, что Эвелин Хьюго наплевать, будут люди помнить ее имя или нет. Эвелин Хьюго наплевать, будут ли они вообще помнить, что такая женщина жила среди них.

А еще лучше, скажи им, что Эвелин Хьюго никогда и не существовало на самом деле. Что это я придумала ее для них. Придумала, чтобы они любили меня. Скажи им, что я очень долго не могла понять, что же такое любовь. Скажи им, что теперь я поняла это и больше в их любви не нуждаюсь.

Скажи им: «Эвелин Хьюго просто хочет вернуться домой – к своей дочери, к своей любимой, к своему лучшему другу и к своей матери».

Скажи им, что Эвелин Хьюго прощается.

64

– Что вы хотите сказать этим «прощается»? Не нужно никакого прощания, Эвелин.

Она смотрит мне прямо в глаза и оставляет мои слова без внимания.

– Когда ты сложишь воедино все повествование, сделай так, чтобы все поняли: что бы я ни сделала ради защиты моей семьи, я бы снова сделала все то же. И сделала бы даже больше, зашла бы дальше, если бы думала, что это может спасти их.

– Полагаю, большинство людей чувствуют то же самое. В отношении собственной жизни и жизни дорогих им людей.

Эвелин, похоже, разочарована моим ответом. Она встает и проходит к письменному столу. Достает из ящика лист бумаги.

Он старый. Смятый и сложенный вдвое, с желтовато-красными пятнышками у самого края.

– Это написал тот мужчина, который был в машине с Гарри, – говорит Эвелин. – Тот, которого я оставила там.

Из всех ее поступков этот, конечно же, самый вопиющий. Но я не уверена, что не сделала бы то же самое ради дорогого мне человека. Не говорю, что сделала бы, – просто не уверена, вот и все.

– Гарри влюбился в чернокожего мужчину. Его звали Джеймс Грант. Он умер двадцать шестого февраля тысяча девятьсот восемьдесят девятого года.

65

А теперь немного о ярости.

Она зарождается у тебя в груди.

Она начинается как страх.

Страх быстро переходит в отрицание. Нет, это, должно быть, ошибка. Нет, этого просто не может быть.

А затем тебя оглушает правда. Да, она права. Да, это возможно.

Потому что ты понимаешь: да, это так.

И тогда перед тобой встает выбор: печалиться или злиться?

И, наконец, тонкая линия между двумя этими вариантами подводит тебя к ответу на один-единственный вопрос: ты можешь назвать виновного?

В потере отца – а он умер, когда мне было семь лет – я всегда винила одного-единственного человека. Его самого, моего отца. Мой отец сел за руль пьяным. Никогда раньше ничего подобного он не делал. Это было совершенно не в его характере. Но это случилось. И я могла либо возненавидеть его за это, либо попытаться понять. Твой отец вел машину в состоянии алкогольного опьянения и не справился с управлением.

Но такое… Узнать, что мой отец не садился за руль пьяным, что его бросила мертвого на обочине дороги эта женщина, что она фальсифицировала обстоятельства его смерти, бросила тень на память о нем. И ведь я выросла, веря, что именно он был виновен в том несчастном случае, он один. Вина Эвелин несомненна, и мне нужно только сформулировать обвинение и предъявить его ей.

Она же сидит напротив, всем своим видом показывая, что сожалеет, но не раскаивается и готова принять упрек. Признать вину.

Эта вина словно кремень для моих долгих лет страданий и боли. Искра и взрыв ярости.

Я вспыхиваю. Слезы брызжут из глаз. Пальцы сжимаются в кулаки, и я отступаю назад, потому что боюсь того, что могу сделать.

А затем – потому что отступление воспринимается как слишком большое великодушие – подступаю к ней, вдавливаю ее в диван и говорю:

– Я рада, что у вас никого не осталось. Рада, что не осталось никого, кто вас любит.

Я отпускаю ее, удивляясь самой себе. Она выпрямляется. Пристально смотрит на меня.

– Думаете, отдав мне вашу историю, вы загладили свою вину? – спрашиваю я. – Все это время вы вынуждали меня сидеть здесь, слушать рассказ о вашей жизни, чтобы в конце признаться, а теперь считаете, что ваша биография покроет все?

– Нет, – говорит она. – Думаю, ты знаешь меня уже достаточно хорошо, чтобы понять: я не настолько наивна, чтобы верить в отпущение грехов.

– Но тогда зачем?

Эвелин протягивает мне листок.

– Я нашла это в кармане брюк Гарри. В ту ночь, когда он умер. Полагаю, прочитав это, он и ушел в запой. Это письмо от твоего отца.

– Ну так что?

– Мне стало намного легче, когда моя дочь узнала обо мне всю правду. Мне стало намного легче, когда я узнала, какая она на самом деле. Я хотела… Думаю, я – единственная, кто может дать тебе покой и облегчение. Я хочу, чтобы ты знала, каким он был на самом деле.

– Я знаю, каким он был, – говорю я, хотя и понимаю, что это не совсем так.

– Я решила, что ты захочешь узнать о нем все. Возьми письмо, Моник. Прочти его. Если не захочешь оставить, то можешь просто выбросить, но я всегда планировала отправить его тебе. Всегда думала, что ты должна знать.

Я буквально вырываю у нее письмо, словно она не заслуживает обычной вежливости. Сажусь на диван. Разворачиваю листок. На верхней его части бурые пятна – это могут быть только капли крови. Интересно, думаю я, чья это кровь – моего отца? Или же Гарри? Стараюсь не думать об этом.

Прежде чем прочесть хотя бы строчку, поднимаю глаза.

– Вы не могли бы выйти?

Эвелин кивает и выходит из кабинета. Закрывает за собой дверь. Я смотрю себе под ноги. Мне так много нужно переосмыслить.

Мой отец не сделал ничего плохого.

Мой отец не виновен в собственной смерти.

Долгие годы я смотрела на него под таким углом.

А теперь, впервые за почти тридцать лет, я получаю новые слова, свежие мысли – от моего отца.

Дорогой Гарри!

Я люблю тебя – я думал, такая любовь невозможна. Большую часть своей жизни я прожил с мыслью о том, что такой тип любви – это миф. И вот она случилась со мной, такая реальная, что я могу прикоснуться к ней. И теперь я наконец понимаю, о чем все эти годы пели «Битлз».

Я не хочу, чтобы ты переезжал в Европу. Но в то же время я знаю: то, чего могу не хотеть я, вполне может оказаться наилучшим вариантом для тебя, так что, несмотря на все мои желания, думаю, тебе следует поехать.

Я не могу – и не смогу – дать тебе ту жизнь, о которой ты мечтаешь здесь, в Лос-Анджелесе.

Я не могу жениться на Селии Сент-Джеймс – хотя и согласен с тем, что она потрясающе красивая женщина, и, если быть честным, я даже немного влюбился в нее, когда увидел ее в «Королевской свадьбе».

Но факт остается фактом: хотя я никогда не любил жену так, как люблю тебя, я никогда ее не брошу. Я так сильно люблю свою семью, что не смог бы порвать с ней даже ненадолго. Моя дочь, с которой (я очень на это надеюсь) ты когда-нибудь познакомишься, – то, ради чего я живу, и я знаю, что она безумно счастлива со мной и со своей матерью. Я знаю: если я останусь там, где я сейчас, у нее будет наилучшая жизнь из возможных.

Допускаю, Анджела – не любовь всей моей жизни. Я знаю это теперь – теперь, когда я ощутил настоящую страсть. Но я также знаю и то, что во многом она значит для меня то же, что и Эвелин для тебя. Она – мой друг, мое доверенное лицо, моя спутница. Я восхищаюсь прямотой, с которой вы с Эвелин обсуждаете вашу сексуальную жизнь, ваши желания, но у нас с Анджелой устроено не так, и я не уверен, что хочу менять это. У нас с ней нет яркого секса, но я люблю ее так, как вообще можно любить партнера. Я бы никогда не простил себя, если бы причинил ей боль. И, если бы я не был с ней, мне бы всегда, каждую минуту каждого дня, отчаянно хотелось позвонить ей, услышать, о чем она думает, как поживает.

Моя семья – это, образно говоря, мое сердце. Сердце, которое я не могу разбить. Не могу даже ради той любви, которую я нашел с тобой, мой Гарри.

Поезжай в Европу, если ты действительно думаешь, что так будет лучше всего для твоей семьи.

И знай: здесь, в Лос-Анджелесе, я остаюсь со своей семьей, думая о тебе.

Навсегда твой,

Джеймс.

Я откладываю письмо в сторону. Смотрю прямо перед собой, в пустоту. И тогда, только лишь тогда, до меня доходит.