Читать книгу "Семь мужей Эвелин Хьюго"

– Пока. Веди себя хорошо, пока я в отъезде.

Она закатила глаза, и я даже не поняла – это из-за поцелуя или же из-за наставления? Ей только что исполнилось тринадцать, уже начинался переход в юность, и это разбивало мое сердце.

– Ага, – сказала она. – Пока-пока.

Я прошла по дорожке к ожидавшему меня лимузину. Передала водителю сумку, и лишь тогда, в самый последний момент, до меня дошло, что после ужина с Селией она, быть может, скажет мне, что больше не желает меня видеть. Возможно, она даже скажет мне, что, на ее взгляд, нам больше не следует и разговаривать. И тогда мне придется лететь назад, тоскуя по ней даже больше, чем когда-либо раньше. Я решила, что хочу иметь письма при себе. Они были нужны мне.

– Подождите минутку, – бросила я водителю и кинулась обратно в дом. Коннор, с рюкзачком за плечами, как раз выходила из лифта, когда я ворвалась внутрь.

– Уже вернулась? – спросила она.

– Кое-что забыла. Приятных тебе выходных, солнышко. Скажи папе, что я буду через несколько дней.

– Ага, хорошо. Кстати, Макс только что встал.

– Люблю тебя, – сказала я, нажимая кнопку лифта.

– И я тебя, – ответила Коннор. Она помахала мне рукой на прощание и вышла из дома.

Поднявшись наверх, я прошла в спальню. Макс копался в моем гардеробе.

Письма Селии, столь бережно мною хранимые, были разбросаны по всей комнате, в большинстве своем – вырванные из конвертов, словно какой-нибудь спам.

– Ты что творишь? – спросила я.

Он был в черной футболке и спортивных штанах.

– Что я творю? Это уж слишком! Приходишь сюда – и спрашиваешь, что я творю.

– Это мои письма.

– О да, я вижу, ma belle.

Я наклонилась и попыталась забрать у него письма. Он отодвинул их в сторону.

– У тебя что – роман? – спросил он с улыбкой. – Это так по-французски!

– Макс, давай не будем…

– Я вовсе не против легкой неверности, дорогая. Если все делается с должным почтением. И если не остается вещественных доказательств.

По тому, как он произнес это, я поняла, что, будучи уже женатым на мне, он спал и с другими. Интересно, прикинула я, есть ли хоть одна женщина, которой ничто не грозит с мужчинами вроде Макса и Дона. Вероятно, многие женщины, подумала я, полагают, что мужья не стали бы им изменять, если бы были такими же красивыми, как Эвелин Хьюго. Но ни одного из мужчин, которых я любила, это не останавливало.

– Я тебя не изменяю, Макс. Может, уже прекратишь все это?

– Может, и не изменяешь, – сказал он. – Я даже склонен в это поверить. Но вот во что я не могу поверить, так это в то, что ты – лесбиянка.

Я закрыла глаза. Во мне клокотал такой гнев, что нужно было отключиться от всего, чтобы собраться в собственном теле.

– Я не лесбиянка.

– Эти письма позволяют в этом усомниться.

– Эти письма тебя никак не касаются.

– Возможно, – сказал Макс. – Если в них говорится лишь о том, что Селия Сент-Джеймс чувствовала к тебе в прошлом, – тогда я не прав и сразу же уберу их и извинюсь перед тобой.

– Хорошо.

– Я сказал – если. – Он встал и подошел вплотную ко мне. – Это большое «если». Если же они были посланы для того, чтобы убедить тебя отправиться сегодня в Лос-Анджелес, я сильно рассержусь, потому что ты выставляешь меня дураком.

И вот что я думаю: если бы я сказала ему, что не имею ни малейшего намерения встречаться в Лос-Анджелесе с Селией, если бы я как следует все разыграла, он бы отступил. Возможно, он даже сказал бы, что сожалеет, и лично отвез меня в аэропорт.

Инстинктивно мне именно этого и хотелось – солгать, скрыть, что я делаю и кто я есть. Но когда я открыла рот, чтобы скормить ему эту ложь, из меня вырвалось совсем другое.

– Ты прав, я хотела встретиться с ней.

– Ты собиралась изменить мне?

– Я собиралась уйти от тебя. Думаю, ты это и сам знаешь. И знаешь уже давно. Я намерена уйти от тебя. Если и не ради нее, то ради себя самой.

– Ради нее?

– Я люблю ее. И всегда любила.

Макс был ошарашен: он-то полагал, что втягивает меня в игру, в которой я неизбежно проиграю. Все еще не веря, он покачал головой.

– Ну и ну, – пробормотал он. – Невероятно. Я женился на лесбиянке.

– Перестань повторять одно и то же.

– Эвелин, если ты занимаешься сексом с женщинами, ты – лесбиянка. Вот только не надо быть лесбиянкой, которая пылает ненавистью к самой себе. Это не… это неприлично.

– Да плевать мне на то, что там, по-твоему, прилично, а что – нет. И к лесбиянкам я ненавистью не пылаю. Одну из них я люблю, но я и тебя любила.

– Ох, прошу тебя… Не нужно выставлять меня еще бо́льшим дураком – мне хватило и этого. Я столько лет любил тебя, но, оказывается, лишь для того, чтобы в конце концов обнаружить, что я совершенно ничего для тебя не значу.

– Ты не любил меня ни дня. Тебе просто нравилось ходить рука об руку с кинозвездой. Тебе нравилось ощущать, что ты – единственный, кто спит в моей постели. Это не любовь, а обладание.

– Даже не представляю, о чем ты сейчас говоришь.

– Конечно, не представляешь. Потому что ты и не знаешь разницы между двумя этими понятиями.

– Ты вообще когда-нибудь любила меня?

– Да, любила. Когда ты занимался со мной любовью, заставлял чувствовать желание и заботился о моей дочери, когда я верила в то, что ты видишь во мне нечто такое, чего не видит никто другой. Когда я верила, что обладаешь проницательностью и талантом, каких нет ни у кого другого. Я любила тебя до умопомрачения.

– То есть ты не лесбиянка.

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой.

– Ну, мы все равно это обсудим. Тебе придется.

– Нет, – сказала я, подобрав письма и конверты и рассовав их по карманам. – Нет, не придется.

– Еще как придется, – сказал он, встав перед дверью.

– Макс, дай мне пройти. Я ухожу.

– Только не для того, чтобы встретиться с ней. Ты не можешь.

– Конечно, могу!

Зазвонил телефон, но мне было не до него. Я знала, что это водитель. Знала, что если я не уйду, то могу пропустить рейс. Разумеется, были и другие, но я хотела попасть именно на этот. Хотела добраться до Селии как можно скорее.

– Эвелин, остановись, – сказал Макс. – Сама подумай, какой в этом смысл? Ты не можешь уйти от меня. Всего один мой звонок – и тебе конец. Я могу всем – абсолютно всем – рассказать об этом, и твоя жизнь уже никогда не будет прежней.

Не то чтобы он угрожал мне – всего-навсего объяснял то, что и так было вполне понятно. Он словно говорил: «Дорогая, ты сейчас не в состоянии рассуждать здраво. Все это закончится для тебя печально».

– Ты хороший человек, Макс, – сказала я. – Сейчас ты зол и пытаешься задеть меня, но я знаю, что обычно ты стараешься поступать правильно.

– А что, если сейчас я так не поступлю?

Теперь уже в его голосе прозвучали нотки настоящей угрозы.

– Я ухожу от тебя, Макс. Сейчас ли это случится, или же немного позднее, но это все же произойдет. Если ты решишь, что хочешь попытаться сломать меня из-за этого, то тебе придется так и сделать.

Когда он даже не пошевелился, я обогнула его и вышла за дверь.

Меня ждала любовь моей жизни, и я была намерена вернуть ее себе.

55

Селия уже ждала меня в «Спаго» – в черных слаксах и тоненькой кремовой блузке без рукавов.

Рыжие волосы все еще выглядели потрясающе, но были явно покрашены. Золотистые оттенки, результат природы и солнечного света, потускнели и потемнели до медно-красноватых. Голубые глаза сохранили манящую ясность и блеск, но кожа вокруг них как будто утратила упругость.

В последние годы я несколько раз побывала у пластического хирурга, и она, наверное, тоже. На мне было черное платье с глубоким вырезом и пояском на талии. Светлые волосы, постриженные немного короче и чуточку посветлевшие из-за проступившей местами седины, обрамляли лицо.

Увидев меня, Селия встала.

– Эвелин.

Я обняла ее.

– Селия.

– Великолепно выглядишь. Как всегда.

– А ты точно так же, как и в последний раз, когда мы виделись.

– Мы никогда друг другу не лгали, – улыбнулась она. – Давай не начинать.

– Ты роскошна.

– Ты тоже.

Я заказала бокал белого вина. Селия – клаб соду с лаймом.

– Больше не пью. Как раньше, теперь со мной не посидишь.

– Ну и ладно. Если хочешь, могу выплеснуть свое вино в окно, как только его принесут.

– Нет, – рассмеялась она. – Мое воздержание не должно становиться твоей проблемой.

– Я хочу, чтобы все, что касается тебя, было моей проблемой.

– Ты понимаешь, что говоришь? – прошептала она, наклоняясь ко мне через столик. Воротник блузки распахнулся, нырнул в корзину с хлебом и только чудом не коснулся масла.

– Конечно, понимаю.

– Ты меня сломала. Целых два раза. Мне понадобились годы, чтобы прийти в себя.

– Удалось? Оба раза?

– Не совсем.

– Думаю, это кое-что значит.

– Почему сейчас? Почему не позвонила тогда?

– После того как ты оставила меня, я звонила, наверно, миллион раз. Только что дверь не снесла, – напомнила я. – Думала, что ты меня ненавидишь.

– Правильно думала. – Селия подалась назад. – И до сих пор, наверное, ненавижу. По крайней мере, чуть-чуть.

– Думаешь, я тебя не ненавижу? – Я старалась говорить потише, делать вид, что мы всего лишь старые подруги, болтающие ни о чем. – Чуть-чуть?

Селия улыбнулась.

– Нет, наверное, это вполне естественно.

– Но теперь я уже не остановлюсь.

Она вздохнула и раскрыла меню.

Я наклонилась и, понизив голос, заговорщическим тоном произнесла:

– Думаю, я и не пыталась по-настоящему. Когда ты оставила меня, решила, что дверь закрылась. Теперь она приоткрылась, и я хочу распахнуть ее настежь и войти.

– Почему ты считаешь, что дверь открыта? – спросила Селия, просматривая левую сторону меню.

– Мы ведь обедаем, да?

– Как друзья.

– Друзьями мы никогда не были.

Селия закрыла меню и положила на стол.

– Мне нужны очки для чтения. Ты можешь в такое поверить? Очки для чтения.

– Добро пожаловать в клуб.

– Я ведь иногда бываю злой, когда мне делают больно, – напомнила она.

– Ты не говоришь мне ничего такого, чего я бы не знала.

– Со мной ты чувствовала себя бесталанной. Я пыталась убедить тебя в том, что нужна тебе, что это мне ты обязана признанием.

– Знаю.

– Но ты всего добивалась сама.

– Это я теперь тоже знаю.

– Я думала, ты позвонишь после того, как взяла «Оскара». Думала, может быть, ты захочешь ткнуть им мне в лицо.

– Ты слушала, что я говорила?

– Конечно, слушала.

– Я обращалась к тебе. – Я взяла кусочек хлеба и обмакнула в масло, но тут же отложила, даже не попробовав.

– Не была уверена. То есть не была уверена, что ты имеешь в виду меня.

– Я только что не назвала тебя по имени.

– Ты сказала «она».

– Верно.

– Я подумала, что, может быть, у тебя другая она.

Я смотрела на других женщин, кроме Селии. Представляла себя с другими, без нее. Но всю мою жизнь они делились на «Селию» и «не-Селию».

У каждой другой, с которой я подумывала заговорить, словно стоял на лбу штамп – «не-Селия». Если я и могла рискнуть карьерой и всем, что любила, ради женщины, то этой женщиной была она.

– Никаких она нет, кроме тебя.

Селия слушала, закрыв глаза. А потом заговорила. Заговорила так, словно пыталась промолчать, но не смогла.

– Но был он. И не один.

– О, эта старая песня. – Я едва не закатила глаза. – Я была с Максом, ты, ясное дело, с Джоан. И что, Джоан сравнится со мной?

– Нет.

– И Макс не сравнится с тобой.

– Но ты же все-таки вышла за него замуж.

– Я оформляю развод. Он съезжает. Все кончено.

– Так внезапно.

– Вообще-то нет. Надо было сделать это раньше. В любом случае он нашел твои письма.

– И поэтому уходит от тебя?

– Он угрожает разоблачением, если я не останусь с ним.

– Что? – удивилась Селия.

– Я ухожу от него. И пусть, черт возьми, делает, что хочет. Потому что мне пятьдесят, и у меня уже нет сил контролировать все, что говорят и пишут. Те роли, которые мне предлагают, полное дерьмо. У меня на полке «Оскар». У меня чудесная дочь. У меня есть Гарри. И имя, которое знает весь мир. Мои фильмы забудут не скоро. Чего еще мне желать? Чтобы в мою честь отлили золотую статую?

Селия рассмеялась.

– Она у тебя есть – «Оскар».

Я тоже рассмеялась.

– Вот именно! В точку. Ну вот, значит, и это есть. А дальше нет ничего. Подниматься некуда, вершин не осталось. Всю жизнь я только и делала, что пряталась, чтобы никто не столкнул меня с горы. И знаешь что? Я больше не стану прятаться, как бы кто-то ни старался меня достать. У меня контракт с «Фокс» на съемки в еще одном, последнем, фильме. Сыграю – и все, конец.

– Ты же это не всерьез, правда?

– Я не шучу. И еще одно. Я потеряла тебя и больше не хочу никого терять.

– Дело не в карьере, твоей и моей, – сказала Селия. – Последствия непредсказуемы. Что, если у тебя заберут Коннор?

– Из-за того, что я люблю женщину?

– Из-за того, что оба ее родителя квиры.

Я отпила вина.

– С тобой победить невозможно. Если я хочу спрятаться, ты называешь меня трусихой. Если я устала прятаться, ты говоришь, что они заберут у меня дочь.

– Мне жаль. – Селия сказала это так, словно сожалела не о сказанном только что, а о том, что мы живем в том мире, в котором живем. – Так ты серьезно? Ты действительно намерена закончить со всем этим?

– Да, серьезно.

– Уверена? – Подошедший официант поставил перед ней стейк, а передо мной салат. – Абсолютно уверена?

– Да.

Какое-то время Селия молчала, глядя на свою тарелку. Похоже, она обдумывала что-то, и чем дольше тянулось молчание, тем ближе я наклонялась к ней.

– У меня хроническая обструктивная болезнь легких, – сказала она, наконец. – Я вряд ли протяну до шестидесяти.

Я уставилась на нее в полнейшем изумлении.

– Неправда.

– Правда.

– Нет, не может быть.

– Может. – Она взяла вилку и отпила воды из стакана.

Я не знала, что сказать. Мысли разбежались, сердце заколотилось в груди.

Селия снова заговорила, и если я смогла сосредоточиться на ее словах, то потому лишь, что это было важно. И я знала, что это важно.

– Думаю, тебе нужно сделать этот твой фильм. Закончить на высокой ноте. А потом… потом, после этого, нам стоило бы уехать в Испанию, на побережье.

– Что?

– Мне всегда хотелось провести последние годы на каком-нибудь красивом побережье. С любимой женщиной.

– Ты… ты умираешь?

– Пока будешь сниматься, я могу подыскать подходящее местечко в Испании, где Коннор получила бы достойное образование. Свой дом здесь я продам. Куплю где-нибудь что-то, чтобы хватило места для Гарри. И Роберта.

– Твоего брата?

Селия кивнула.

– Он приехал сюда несколько лет назад, занялся бизнесом. Мы сблизились. Он… он знает, кто я, и поддерживает меня.

– Что это за болезнь, хроническая… как ее там?

– Что-то вроде эмфиземы. От курения. Ты еще куришь? Надо прекратить. Немедленно.

Я покачала головой – с курением было покончено уже давно.

– Процесс можно замедлить при соответствующем лечении. Какое-то время я еще могу вести нормальный образ жизни.

– А что потом?

– Потом – снижение активности, затруднения с дыханием. Когда это случится, останется уже недолго. В общем, у нас примерно десять лет… если повезет.

– Десять лет? Тебе же только сорок восемь.

– Да.

Я расплакалась. Ничего не могла с собой поделать.

– Ты устраиваешь сцену. Прекрати.

– Не могу.

– Ладно. Хорошо.

Селия взяла сумочку, положила на стол сто долларов и стащила меня со стула. Мы подошли к швейцару, и она протянула ему свой парковочный талон. Потом усадила меня на переднее сиденье и повезла к себе домой.

Я опустилась на софу.

– Справишься?

– Ты о чем? Конечно, не справлюсь.

– Ты сможешь, а потом мы все это сделаем. Мы будем вместе. Думаю, у нас получится – провести остаток жизни вместе. Если только ты справишься. Но, положа руку на сердце, я не смогу поступить так с тобой, если ты не уверена, что сможешь пережить.

– Что именно пережить?

– Еще одну потерю. Я не хочу, чтобы ты любила меня, если ты не уверена, что переживешь это во второй раз.

– Я не переживу. Конечно, не переживу. Но хочу пережить. – Я помолчала. – Да. Хочу и смогу. Лучше так, чем никак.

– Уверена?

– Да. Да, уверена. Так уверена, как ни в чем другом. Я люблю тебя. Всегда любила. И мы должны провести остаток жизни вместе.

Она обняла меня и поцеловала. А я снова расплакалась.

Селия тоже заплакала, и наши слезы смешались, так что было уже не разобрать, где мои, а где ее. Я знала только одно: что снова обнимаю женщину, подаренную мне судьбой.

В конце концов ее блузка оказалась на полу, и мое платье обвилось вокруг бедер. Я чувствовала ее губы на моей груди и ее руки на животе. Я сбросила платье. Простыни на постели были ослепительно-белые и мягкие. От нее уже не пахло ни сигаретами, ни спиртным – только лимоном.

Проснувшись утром, я убрала с лица ее разметавшиеся волосы, повернулась на бок и прижалась к ее спине.

– Вот что мы сделаем, – сказала Селия. – Ты уйдешь от Макса. Я позвоню одному другу в конгрессе. Он представитель от Вермонта. Ему нужно засветиться в прессе. Надо, чтобы тебя увидели с ним. Запустим слух, что ты уходишь от Макса ради мужчины помоложе.

– Сколько ему?

– Двадцать девять.

– Господи, он же ребенок.

– Именно так люди и скажут. Все будут в шоке от того, что ты встречаешься с ним.

– А если Макс попытается меня опорочить?

– Пусть говорит что угодно, это будет уже неважно. Люди подумают, что он просто бесится от досады.

– А потом? – спросила я.

– А потом ты выйдешь за моего брата.

– Зачем мне выходить за твоего брата?

– Затем, что, когда я умру, все, чем я владею, достанется тебе. Ты будешь контролировать все мое наследство.

– Ты можешь просто передать его мне.

– Чтобы кто-нибудь попытался забрать у тебя все под тем предлогом, что была моей любовницей? Нет. Так лучше. Умнее.

– Но выходить замуж за Роберта! Ты с ума сошла?

– Он сделает это. Ради меня. Потому что он распутник, и ему нравится укладывать в постель едва ли не каждую женщину, которая попадается на глаза. Для его репутации это именно то, что надо. Обе стороны в выигрыше.

– И это все вместо того, чтобы просто сказать правду?

Я почувствовала, как она вздохнула.

– Мы не можем сказать правду. Разве ты не видела, что сделали с Роком Хадсоном?[32]32
  Рок Хадсон (1925–1985) – американский актер, гомосексуалист. Умер от СПИДа.


[Закрыть] Если бы он умирал от рака, они устроили бы телемарафон.

– Люди не понимают, что такое СПИД.

– Они прекрасно все понимают. Только думают, что он это заслужил.

С тяжелым сердцем я откинулась на подушку. Конечно, Селия была права. На глазах у меня в последние годы Гарри вот так же терял друзей, бывших любовников, становившихся жертвой СПИДа. Я видела его красные от слез глаза, когда он боялся, что заразился, когда не знал, как помочь любимым. И видела Рональда Рейгана, который так и не признал то, что происходило у него на глазах.

– Да, знаю, с шестидесятых кое-что изменилось, – сказала Селия. – Но не так уж много. Еще относительно недавно Рейган заявил, что права геев – это не гражданские права. Тебе нельзя рисковать, ты не можешь потерять Коннор. Так что я позвоню Джеку, моему другу в палате представителей. Мы запустим нашу историю. Ты снимешься в кино. Выйдешь замуж за моего брата. И мы все перебираемся в Испанию.

– Мне нужно поговорить с Гарри.

– Конечно, поговори с Гарри. Если ему не нравится Испания, можно поехать в Германию. Или в Скандинавию. Или в Азию. Мне все равно. Куда угодно, где никому нет до нас никакого дела, где нас оставят в покое, и Коннор проживет нормальное детство.

– Тебе понадобится медицинский уход.

– Я смогу полететь в любое место, куда будет нужно. Или нужные люди прилетят к нам.

Я ненадолго задумалась.

– Хороший план.

– Правда? – Я видела, ей было приятно.

– Студентка стала магистром.

Селия рассмеялась, и я поцеловала ее.

– Мы дома.

Мой дом был не здесь. Никогда раньше мы не жили вместе. Но она поняла, что я имела в виду.

– Да. Мы дома.

«ТЕПЕРЬ ЭТО»

1 июля 1988

РАЗВОД ЭВЕЛИН ХЬЮГО И МАКСА ЖИРАРА ОБОРАЧИВАЕТСЯ СКАНДАЛОМ НА ФОНЕ СООБЩЕНИЙ О НЕВЕРНОСТИ ХЬЮГО

Эвелин Хьюго снова подает на развод. На этой неделе она представила необходимые бумаги, указывая на «непримиримые разногласия». И поскольку в этом деле она не новичок, речь идет о чем-то сногсшибательном.

Как утверждают источники, Макс Жирар добивается алиментов и обливает Хьюго грязью везде, где только можно.

«Он так зол, что готов опорочить ее как угодно, лишь бы только отомстить, – сообщил нам человек, близко знающий бывшую пару. – Чего он только не говорит. Она и обманщица, и лесбиянка, и «Оскаром» обязана ему. Очевидно, что он несчастен».

Саму же Хьюго видели на прошлой неделе с мужчиной намного моложе. Джеку Истону, конгрессмену-демократу от Вермонта, едва исполнилось двадцать девять. Он на два десятка лет моложе Хьюго. И если фотографии пары за обедом в Лос-Анджелесе на что-то указывают, то все это похоже на начинающийся роман.

Список достижений Хьюго не так уж и велик, но в данном случае, похоже, ясно одно: обвинения Жирара сильно отдают ревностью.

56

Гарри не согласился.

Он был единственным элементом плана, который не встал на назначенное место, единственным человеком, манипулировать которым я не хотела. И он не хотел бросать все и лететь куда-то в Европу.

– Думаешь, тебе там не понравится?

– Понравится. Часа на полтора. – Он пил что-то похожее на апельсиновый сок, но я подозревала, что это «Отвертка». – А потом буду думать, чем занять себя остаток жизни.

Мы сидели в моей гримерке на площадке, где снималась «Мудрость Терезы». Гарри нашел сценарий и продал его студии «Фокс» с условием, что я сыграю Терезу, женщину, которая бросает мужа, чтобы только не разлучать детей.

Шел третий съемочный день, и я была в белом брючном костюме от Шанель и в жемчугах – для следующей сцены, в которой Тереза и ее муж объявляют за рождественским ужином о предстоящем разводе. Гарри, как всегда, прекрасно выглядел в брюках хаки и оксфордской рубашке. К тому времени он почти полностью поседел, и я шутливо обижалась на него за то, что он с возрастом становится все более привлекательным, тогда как моя красота убывает с каждым днем, как высыхающий лимон.

– Разве тебе не хочется перестать жить во всей этой лжи?

– Какой лжи? – спросил он. – Я понимаю, что для тебя это ложь. Потому что ты хочешь, чтобы это сработало с Селией. И вы знаете, что я поддерживаю это, я поддерживаю. Но для меня эта жизнь не ложь.

– Но ведь в твоей жизни есть мужчины, – не выдержала я, как будто Гарри пытался призвать меня к терпению. – Не притворяйся, будто их нет.

– Конечно есть, но нет ни одного, с кем установилась бы сколь-либо значимая связь, – ответил Гарри. – Потому что я любил только Джона. Его больше нет. Я знаменит только потому, что знаменита ты, Ив. Всем плевать на меня или на то, что я делаю, если это каким-то образом не связано с тобой. Те мужчины, что появляются в моей жизни, задерживаются в ней на несколько недель, а потом уходят. Я не живу во лжи. Я просто живу своей жизнью.

Я глубоко вздохнула, чтобы не завестись и не выглядеть слишком взволнованной на съемочной площадке, где мне предстояло предстать перед камерой смиренной и подавленной белой аристократкой, настоящей стопроцентной американкой.

– Тебя не волнует, что мне приходится скрываться?

– Волнует. И ты это знаешь.

– Что ж, тогда…

– Но почему из-за ваших с Селией отношений нужно ломать жизнь Коннор? И мою?

– Она – любовь всей моей жизни, – сказала я. – Ты это знаешь. Я хочу быть с ней. Пришло время нам всем снова быть вместе.

– Мы не можем снова быть вместе. – Гарри положил руку на стол. – По крайней мере, не все из нас. – И он ушел.

* * *

Мы с Гарри летали домой каждые выходные, чтобы побыть с Коннор; на съемках, продолжавшихся порой неделями, я была с Селией, а он… я не знала, где он был. Но он выглядел счастливым, и я не задавала лишних вопросов, хотя и подозревала в глубине души, что он, возможно, встретил кого-то, кто смог поддержать его интерес к жизни более чем на несколько дней.

Вот почему, когда съемки «Мудрости Терезы» пришлось отложить на три недели, потому что моего напарника Бена Мэдли госпитализировали из-за истощения, я была в отчаянии и не знала, что делать.

С одной стороны, я хотела вернуться, чтобы каждую ночь быть со своей дочерью.

С другой стороны, с каждым днем я раздражала Коннор больше и больше, став для нее олицетворением неловкости. Тот факт, что я была всемирно известной кинозвездой, казалось, совершенно не влиял на то, какой я выглядела в глазах собственной дочери. Поэтому я часто была счастливее в Лос-Анджелесе, с Селией, чем в Нью-Йорке, где меня постоянно отвергала моя девочка. Но я бросила бы все, если бы узнала, что нужна Коннор пусть даже на один вечер.

На следующий после завершения съемок день я собирала вещи и разговаривала с ней по телефону, строя планы на ближайшее время.

– Мы с твоим отцом собираемся вылететь ночным рейсом, так что, когда проснешься утром, я уже буду дома.

– Хорошо, – сказала она. – Круто.

– Думаю, мы могли бы позавтракать у Ченнинга.

– Мама, к Ченнингу никто уже не ходит.

– Не хочу тебя огорчать, но если я буду ходить к Ченнингу, Ченнинг все равно будет считаться крутым.

– Вот поэтому я и говорю, что ты невозможна.

– Все, что я пытаюсь сделать, Конни, это пригласить тебя съесть французские тосты. Есть вещи и похуже.

В дверь бунгало, которое я снимала на Голливуд-Хиллз, постучали. Я открыла и увидела Гарри.

– Мне нужно идти, мам, – сказала Коннор. – Скоро приедет Карен. Луиза готовит нам мясной рулет на гриле.

– Секундочку. Здесь твой отец, и он хочет с тобой поздороваться. До свидания, дорогая. Увидимся завтра.

Я протянула телефон Гарри.

– Привет, малышка… Ну, в чем-то она права. Если твоя мать где-то появляется, это место по определению мгновенно становится популярным… Хорошо… Хорошо. Завтра утром мы втроем пойдем завтракать в любое классное место, которое ты назовешь… Как оно называется? «Уиффлз». Что за название такое? О’кей. О’кей. Мы пойдем в «Уиффлз». Ладно, дорогая, спокойной ночи. Люблю тебя. До завтра.

Гарри присел на мою кровать и посмотрел на меня.

– Похоже, придется идти в «Уиффлз».

– Она вертит тобой, как хочет, – сказала я.

Он пожал плечами.

– А мне не стыдно. – Гарри встал и, пока я собирала вещи, налил себе стакан воды. – Слушай, есть идея. – Он подошел ближе, и я уловила слабый запах спиртного.

– Насчет чего?

– Насчет Европы.

– Хорошо. – Я уже смирилась с тем, что оставлю все как есть, пока мы не вернемся в Нью-Йорк и спокойно, терпеливо и рассудительно все не обсудим.

Идея была хороша с точки зрения интересов Коннор.

Нью-Йорк, как бы сильно я его ни любила, становился опасным для жизни местом. Уровень преступности стремительно рос, наркотики были повсюду. Верхний Ист-Сайд обеспечивал некоторую защиту, но мне было не по себе от мысли, что Коннор растет вблизи такого хаоса. И, что еще важнее, я больше не была уверена, что вариант, при котором оба родителя живут практически на два побережья, оставляя дочь заботам Луизы, – лучший для нее.

Да, мы вырвали бы ее из привычного окружения, заставили попрощаться с друзьями, и она возненавидела бы меня за это. Но я также знала, что жизнь в маленьком городке, где мать почти всегда будет рядом, пойдет ей на пользу. И, откровенно говоря, она становилась слишком взрослой, чтобы читать заполненные слухами колонки и смотреть развлекательные новости. Неужели узнать из телевизора о шестом разводе своей матери – действительно самая лучшая новость для ребенка?

– Мне кажется, я знаю, что делать, – сказал Гарри. Я села на кровать, и он пристроился рядом. – Мы переезжаем сюда. Возвращаемся в Лос-Анджелес.

– Гарри…

– И Селия выходит замуж за моего друга.

– Твоего друга?

Гарри наклоняется ко мне.

– Я кое-кого встретил.

– Что?

– Мы познакомились на съемочной площадке. Он работает над другим проектом. Я думал, это просто случайность. Похоже, он тоже так думал. Но теперь… Это тот, с кем я могу себя представить.

В тот момент я удивилась и обрадовалась за него.

– Мне казалось, ты ни с кем представить себя не можешь.

– Я и не мог.

– И что же произошло?

– Теперь могу.

– Я очень рада это слышать, Гарри. Ты даже не представляешь. Просто не уверена, что это хорошая идея. Я даже не знаю этого парня.

– Тебе и не нужно. В том смысле, что я ведь не выбирал для тебя Селию. Ты выбрала ее сама. А я… Я бы выбрал его.

– Я просто не хочу больше играть.

Во время съемок того последнего фильма я обнаружила, что выгораю. Мне хотелось закатить глаза, когда режиссер просил переснять сцену. Это напоминало повторение марафона, который ты пробежала уже тысячу раз. Никакого волнения, полное равнодушие и раздраженное недовольство из-за малейшей мелочи, даже если тебя всего лишь просят завязать шнурки.

Может быть, если бы я получала роли, которые меня волновали, может быть, если бы я чувствовала, что мне нужно что-то доказывать, то и реагировала бы по-другому.

Есть немало женщин, которые прекрасно играют и в восемьдесят, и в девяносто лет. Селия была такой. Она могла раз за разом выдавать захватывающее представление, потому что работа поглощала ее целиком.

Я была другой. Меня никогда не привлекало актерское искусство само по себе, я всю жизнь стремилась только к одному: доказать. Доказать свою силу, доказать свою значимость, доказать свой талант.

Я все это доказала.

– Прекрасно, – сказал Гарри. – Тебе не нужно больше играть.

– Но если я не играю, зачем мне жить в Лос-Анджелесе? Я хочу жить там, где могу быть свободной, где никто не обратит на меня внимания. Ты наверняка помнишь, когда был маленьким, в вашем квартале или в соседнем всегда была пара пожилых дам, которые жили вместе, и никто не задавал никаких вопросов, потому что это никого не волновало? Я хочу быть одной из таких дам. Здесь это невозможно.

– Это нигде невозможно, – возразил Гарри. – Такова цена, которую ты платишь за то, кто ты есть.

– Я этого не принимаю и считаю, что для меня такой вариант возможен.

– Что ж, я этого не хочу. Я предлагаю вот что: ты снова выходишь за меня замуж, а Селия выходит за моего друга.

– Мы можем поговорить об этом позже. – Я поднялась и, прихватив сумку с туалетными принадлежностями, направилась в ванную.

– Эвелин, ты не можешь одна решать, что делать всей семье.

– А разве я сказала, что буду решать одна? Я лишь говорю, хочу поговорить об этом позже. Есть несколько вариантов. Мы можем поехать в Европу, можем переехать сюда или же остаться в Нью-Йорке.

Гарри покачал головой.

– Он не может переехать в Нью-Йорк.

Я вздохнула, теряя терпение.

– Тем больше причин обсудить это позже.

Гарри поднялся с таким видом, будто собирался высказать мне, что он обо всем этом думает, но быстро успокоился.

– Ты права. Мы можем обсудить это позже.

Он подошел ко мне, когда я укладывала мыло и косметику, взял меня за руку и поцеловал в висок.

– Заедешь за мной сегодня вечером? Ко мне домой? У нас впереди поездка в аэропорт и перелет, так что времени будет предостаточно. А в самолете можно пропустить по паре «Кровавых Мэри».

– Мы со всем этим разберемся, – сказала ему я. – Ты ведь это знаешь, правда? Я никогда ничего не буду решать без тебя. Ты мой лучший друг. Моя семья.