Читать книгу "Семь мужей Эвелин Хьюго"

– Знаю, – сказал он. – А ты моя. Я никогда не думал, что смогу полюбить кого-то после Джона. Но этот парень… Эвелин, я влюбляюсь в него. Знать, что я мог бы любить, что я могу…

– Понимаю. – Я взяла его за руку и крепко ее сжала. – Обещаю, что сделаю все, что смогу. Обещаю, что мы во всем разберемся.

– Хорошо. – Гарри сжал в ответ мою руку и шагнул к двери. – Мы со всем этим разберемся.

* * *

Водитель, представившийся Ником, когда я села на заднее сиденье, заехал за мной около девяти вечера.

– В аэропорт? – спросил он.

– Вообще-то, нам сначала надо в Вестсайд, – сказала я, называя ему адрес дома, в котором остановился Гарри.

Мы ехали через город, через обветшалые районы Голливуда, по Стрипу, и в какой-то момент я поймала себя на том, что удручена и подавлена тем, насколько изменился в худшую сторону Лос-Анджелес с тех пор, как я уехала. В этом отношении он походил на Манхэттен. Последние десятилетия не пошли ему на пользу. Гарри говорил о том, чтобы вырастить Коннор здесь, но я не могла избавиться от чувства, что нам нужно навсегда попрощаться с этими большими городами.

Когда мы остановились на красный свет рядом с арендованным домом Гарри, Ник быстро обернулся и улыбнулся мне. У него была квадратная челюсть и короткая стрижка. Думаю, некоторые женщины могли оказаться в его постели только из-за одной этой улыбки.

– Я актер. Как и вы.

Я вежливо улыбнулась.

– Хорошая работа, если вы можете ее получить.

Ник кивнул.

– У меня на этой неделе даже агент появился, – продолжал он, когда мы снова тронулись. – У меня такое чувство, что дело пошло. Но, знаете, если мы доберемся до аэропорта с запасом по времени, было бы интересно узнать, что вы можете посоветовать начинающим.

– Угу, – пробормотала я, глядя в окно. Некоторое время мы ехали по темным извилистым улицам, и я решила, что, если Ник снова спросит меня об этом после того, как мы доберемся до аэропорта, я отвечу, что начинающим в первую очередь пожелала бы удачи.

И что нужно быть готовым отказаться от своего наследия, научиться превращать свое тело в товар, лгать хорошим людям, жертвовать теми, кого любишь, ради мнения публики и снова, раз за разом, лгать, пока не забудешь, каким ты был, когда начинал, и почему вообще занялся этим.

Но как только мы свернули за угол на узкую частную дорогу Гарри, все мысли, которые у меня когда-либо были до этого момента, вылетели головы.

Потрясенная, я подалась вперед, глядя на машину, придавленную упавшим деревом.

Седан выглядел так, словно врезался лоб в лоб в дерево, которое и обрушилось на него.

– Э-э, мисс Хьюго… – начал Ник.

– Вижу, – бросила я, не желая слышать слова, подтверждающие, что это не оптическая иллюзия, что это на самом деле.

Он прижался к обочине, и я услышала скрежет веток со стороны водителя, когда мы припарковались. Я застыла, положив руку на дверную ручку. Ник выскочил и побежал.

Я открыла свою дверцу и опустила ноги на землю. Ник остановился, пытаясь понять, можно ли открыть дверцу пострадавшей машины. Я прошла прямо к дереву, заглянула внутрь через ветровое стекло и увидела то, чего боялась и во что не хотела верить.

Гарри сидел, навалившись на руль.

Я оглянулась и увидела на пассажирском сиденье молодого мужчину.

Считается само собой разумеющимся, что, оказавшись в ситуации надвигающейся катастрофы, человек теряется и впадает в панику. Но почти каждый, кто действительно испытал нечто подобное, скажет, что паника – это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

В такой момент ты действуешь, не задумываясь, делаешь все, что в твоих силах, используя имеющуюся информацию.

Когда все кончается, ты кричишь. Ты плачешь. И спрашиваешь себя, как прошел через это. Потому что чаще всего в случае реальной травмы мозг не очень хорошо справляется с запоминанием. То есть камера включена, но никто ничего не записывает. И когда потом ты хочешь просмотреть пленку, вдруг оказывается, что на ней почти ничего нет.

Вот что я помню.

Помню, как Ник взломал дверцу.

Помню, как помогала вытаскивать Гарри.

Помню, я подумала, что его нельзя перемещать, чтобы не нанести дополнительную травму.

Но и просто стоять в стороне и смотреть на лежащего на руле Гарри я не могла.

Помню, как держала Гарри на руках, а он истекал кровью.

Помню глубокую рану на брови и густой ржаво-красный цвет залившей половину лица крови.

Помню порез в том месте, где ремень безопасности рассек нижнюю часть шеи.

Помню два зуба, лежавших у него на коленях.

Помню, как качала его.

Помню, как говорила: «Останься со мной, Гарри. Останься со мной. Ты да я…»

Помню другого мужчину рядом со мной. Помню, Ник сказал, что он мертв, а я подумала, что живой так выглядеть не может.

Помню, как у Гарри открылся правый глаз, и это наполнило меня надеждой. Белок казался таким ярким на фоне темно-красной крови. Еще я помню, что от него пахло бурбоном.

Поразительно, но едва осознав, что Гарри, возможно, выживет, я поняла, что нужно сделать.

Машина была не его.

Никто не знал, что он здесь.

Мне нужно доставить его в больницу и убедиться, чтобы никто не узнал, что он был за рулем. Я не могла позволить, чтобы его отдали под суд за непредумышленное убийство в результате автомобильной аварии.

Я не могла допустить, чтобы моя дочь узнала, что ее отец сел пьяным за руль и убил кого-то. Убил своего любовника. Убил человека, который, по его словам, показал ему, что он снова может любить.

Я попросила Ника помочь мне посадить Гарри в нашу машину. Я заставила его помочь мне посадить другого мужчину в седане на водительское сиденье.

Я выхватила из сумки шарф и начисто вытерла руль, вытерла кровь, вытерла ремень безопасности. Я стерла все следы Гарри.

А потом мы отвезли Гарри в больницу.

Оттуда, вся в крови и слезах, я позвонила в полицию с телефона-автомата и сообщила о несчастном случае.

Повесив трубку, я обернулась и увидела Ника, сидящего в приемной со следами крови на груди, руках и даже на шее.

Я подошла к нему. Он встал.

– Тебе нужно домой, – сказала я.

Ник кивнул, он все еще был в шоке.

– Ты можешь добраться до дома? Хочешь, я тебя подвезу?

– Не знаю.

– Тогда я вызову тебе такси. – Я взяла сумочку, открыла и вытащила две двадцатки. – Этого должно хватить.

– Хорошо.

– Ты поедешь домой и забудешь все, что произошло. Все, что ты видел.

– Что мы сделали? – Он посмотрел на меня. – Как мы… Как мы могли…

– Ты позвонишь мне, – продолжала я. – Я сниму номер в отеле «Беверли-Хиллз». Позвони мне туда завтра. Утром, как можно раньше. Не говори об этом ни с кем, пока не поговоришь со мной. Слышишь?

– Да.

– Ни с матерью, ни с друзьями, ни с таксистом. У тебя есть девушка?

Он покачал головой.

– Сосед по комнате?

Он кивнул.

– Ты скажешь ему, что нашел на улице мужчину и отвез его в больницу, хорошо? Это все, что ты говоришь, и только в том случае, если тебя спросят.

– Хорошо.

Он кивнул. Я вызвала такси, подождала вместе с Ником, пока оно приедет, и посадила его на заднее сиденье.

– Что ты сделаешь завтра утром первым делом? – спросила я через опущенное окно.

– Позвоню тебе.

– Хорошо. Если не можешь уснуть, подумай. Подумай о том, что тебе нужно. Что тебе нужно от меня в качестве благодарности за то, что ты сделал.

Он кивнул, и такси отъехало.

На меня смотрели во все глаза. Эвелин Хьюго в брючном костюме, вся в крови. Больше всего я боялась, что сюда нагрянут папарацци.

Я вошла внутрь. Уговорила одолжить несколько халатов и выделить мне отдельную комнату для ожидания. Свою одежду я выбросила.

Когда человек из персонала больницы попросил меня дать показания о случившемся с Гарри, я сказала: «Сколько вам нужно, чтобы оставить меня в покое?» К счастью, названная им сумма в долларах оказалась меньше того, что было у меня в кошельке.

Сразу после полуночи в палату вошел врач и сообщил, что у Гарри перерезана бедренная артерия. Он потерял слишком много крови.

В какой-то момент у меня мелькнула безумная мысль собрать свою выброшенную одежду, на которой осталась его кровь.

Но меня отвлекли следующие слова доктора:

– Он не выживет.

Я поняла, что Гарри, мой Гарри, умирает, и начала хватать ртом воздух.

– Хотите попрощаться?

Когда я вошла в комнату, Гарри лежал без сознания на кровати. Он выглядел бледнее обычного, но его немного привели в порядок. Крови видно не было. Только красивое лицо.

– Ему осталось недолго, – сказал доктор. – Но мы можем дать вам минутку.

Я не могла позволить себе такую роскошь, как паника.

Поэтому я легла рядом с ним на кровать и взяла за непривычно вялую руку. Наверное, я должна была злиться на него за то, что он сел за руль пьяным. Но я никогда не могла так сильно злиться на Гарри. Я знала, что он всегда делает все возможное, чтобы справиться с болью, которую испытывал. И это, при всей своей трагичности, было лучшим, что он мог сделать.

Я прижалась лбом к его лбу и сказала:

– Хочу, чтобы ты не уходил, Гарри. Ты нужен нам. Мне и Коннор. – Я сжала его руку. – Но если тебе нужно уйти, то иди. Иди, если тебе больно. Иди, если пришло время. Просто иди, зная, что тебя любили, что я никогда тебя не забуду, что ты будешь жить во всем, что делаем мы с Коннор. Иди, зная, что я люблю тебя, Гарри, что ты был замечательным отцом. Иди, зная, что я раскрыла тебе все свои секреты. Потому что ты был моим лучшим другом.

Гарри умер часом позже.

После того, как он ушел, я смогла позволить эту опустошающую роскошь – панику.

* * *

Утром, через несколько часов после того, как я зарегистрировалась в отеле, меня разбудил телефонный звонок.

Мои глаза опухли от слез, болело горло. На подушке еще не высохли пятна от слез. Я была почти уверена, что проспала не больше часа, может быть, меньше.

– Алло?

– Это Ник.

– Ник?

– Ваш водитель.

– О… Да, привет.

– Я знаю, чего хочу. – Его голос звучал уверенно, и его сила напугала меня. В тот момент я чувствовала себя такой слабой. Но я знала, что идея была моя, что я хотела, чтобы он позвонил. Я сама так все повернула. Скажи мне, что ты хочешь за молчание – вот что я сказала, не произнеся это вслух.

– Я хочу, чтобы ты сделала меня знаменитым, – сказал он, и когда он это произнес, я потеряла последнюю каплю уважения к славе.

– Ты в полной мере сознаешь то, о чем просишь? Если ты знаменитость, то вчерашний вечер будет опасным и для тебя.

– Это не проблема, – сказал он.

Я разочарованно вздохнула.

– Хорошо. Я могу достать тебе запчасти. Остальное зависит от тебя самого.

– Отлично. Это все, что мне нужно.

Я спросила имя его агента и повесила трубку. Потом сделала два телефонных звонка. Один – моему собственному агенту, чтобы он сманил Ника к себе. Второй – человеку с самым кассовым боевиком в стране. Речь шла о начальнике полиции лет пятидесяти с небольшим, который побеждает русских шпионов в тот день, когда ему полагается уйти на пенсию.

– Дон? – спросила я, когда он ответил на звонок.

– Эвелин! Чем могу помочь?

– Мне нужно, чтобы ты нанял моего друга для своего следующего фильма. Самая большая роль, которую ты можешь дать.

– Хорошо. Понял.

Он не спросил меня, в чем дело. Не спросил, все ли со мной в порядке. Мы достаточно пережили вместе, чтобы он все понимал. Я просто назвала ему имя Ника и повесила трубку.

Я положила трубку на рычаг и дала волю чувствам. Я рыдала и выла. Я вцепилась в простыни. Мне так не хватала его, единственного мужчины, которого я когда-либо любила по-настоящему.

Сердце сжималось в груди, когда я думала о том, что и как расскажу Коннор; когда я думала о том, как проживу без него хотя бы день; когда я думала о мире без Гарри Кэмерона.

Именно Гарри создал меня, дал мне силу, любил меня безоговорочно, подарил мне семью и дочь.

Поэтому я кричала в своем гостиничном номере. Я открыла окна и кричала. Я дала полную волю слезам.

Будь я в лучшем расположении духа, я бы, возможно, удивилась тому, насколько хватким и агрессивным оказался Ник.

В молодые годы я, возможно, оценила бы это иначе. Гарри наверняка сказал бы, что у Ника есть яйца. Многие способны извлечь пользу из ситуации, оказавшись в нужное время в нужном месте. Но Ник каким-то образом превратил в карьеру ситуацию с неподходящим местом в неподходящее время.

С другой стороны, я, возможно, придаю этому моменту слишком большое значение в истории самого Ника. Он сменил имя, постригся и стал заниматься очень, очень важными делами. И что-то мне подсказывает, что даже если бы он никогда не столкнулся со мной, то достиг бы того же сам. Думаю, это не только удача.

В дополнение к удаче нужно еще и быть сукиным сыном.

Этому меня научил Гарри.

«ТЕПЕРЬ ЭТО»

28 февраля 1989

УМЕР ПРОДЮСЕР ГАРРИ КЭМЕРОН

Гарри Кэмерон, известный продюсер и бывший муж Эвелин Хьюго, умер от аневризмы в этот уик-энд в Лос-Анджелесе. Ему было 58 лет.

Независимый продюсер, в прошлом один из хозяев «Сансет студиос» известен своим участием в создании нескольких величайших фильмов Голливуда, включая классику 50-х – «Быть с тобой» и «Маленькие женщины», а также самых нашумевших картин 60-70– и 80-х, в том числе фильма 1981 года «Все для нас». В последнее время он был занят выходящей в скором времени на экраны «Мудростью Терезы».

Гарри Кэмерон отличался тонким вкусом и доброжелательными, но твердыми манерами. Голливуд скорбит по одному из своих любимцев и переживает тяжелую потерю. «Гарри был актерским продюсером, – сказал один из его коллег. – Если он брался за проект, вам тоже хотелось в нем участвовать».

У Кэмерона осталась дочь-подросток от брака с Эвелин Хьюго – Коннор Кэмерон.

«ТЕПЕРЬ ЭТО»

4 сентября 1989

ИСПОРЧЕННЫЙ РЕБЕНОК

Дочку какой голливудской знаменитости поймали со спущенными – в буквальном смысле – штанами? Наследница актрисы, входившей в список A++, переживает нелегкие времена. И, похоже, вместо того чтобы сидеть тихо и не поднимать голову, она отрывается по полной.

Говорят, 14-летняя оторва прогуливает занятия в престижной средней школе и зачастую проводит время в одном из модных нью-йоркских клубов, причем – увы и ах – редко бывает там трезвой. И речь идет не только об алкоголе. Что это за порошок у тебя под носом?

Мать, очевидно, пыталась взять ситуацию под свой контроль, но, как говорится, дерьмо попало на вентилятор, когда девочку застукали с двумя одноклассниками… в постели!

57

Спустя полгода после смерти Гарри у меня остался только один вариант: увезти Коннор из города. Все остальное я уже перепробовала. Была внимательной и заботливой. Пыталась записать ее на терапию. Говорила с ней о ее отце. В отличие от всего остального мира, она знала, что он попал в автокатастрофу, и понимала, почему такого рода историю следовало уладить как можно более деликатно. Но я знала: это лишь усугубляет ее стресс. Я делала все, для того чтобы она открылась мне, но никак не могла подвести ее к тому, чтобы сделать лучший выбор.

Четырнадцатилетняя девочка, она потеряла отца так же быстро и трагично, как я сама так много лет назад потеряла мать. Я должна была позаботиться о своем ребенке. Должна была что-то предпринять.

Чутье подсказывало, что ее следует подальше увезти от людей, желавших продать ей наркотики и воспользоваться ее болью. Мне нужно было увезти ее куда-нибудь, где я могла бы присмотреть за ней, защитить ее, а она – залечить свои раны. Но при том образе жизни, который я организовала для нас, это было невозможно.

– Алдис, – сказала Селия.

Мы общались по телефону. Я не видела ее уже несколько месяцев, но созванивались мы едва ли не каждый вечер. Селия помогла мне устоять на ногах и двигаться дальше. Вечерами, уже лежа в постели и разговаривая с ней, я снова и снова возвращалась к страданиям дочери, а если и переключалась на что-то другое, то лишь на собственную боль. Боль эта уже начала стихать, и я вроде как увидела свет в конце туннеля, когда Селия вдруг предложила Алдис.

– Где это? – спросила я.

– На южном побережье Испании. Небольшой городок. Я уже переговорила с Робертом, и он позвонил своим друзьям в Малаге, до которой из Алдиса рукой подать. Он постарается разузнать, есть ли там какие-нибудь англоязычные школы. Вообще-то, это рыбацкий поселок. Не думаю, что кому-то будет до нас какое-то дело.

– Тихое место? – спросила я.

– Вроде бы. Коннор пришлось бы сильно постараться, чтобы найти приключение на свою голову.

– Да, уж это у нее получается, – заметила я.

– Но там с ней будешь ты. Да и мы с Робертом будем рядом. Мы позаботимся о том, чтобы у нее все было о’кей, чтобы ей было с кем поговорить, поддержим. Проследим, чтобы она обзавелась правильными друзьями.

Я знала, что переезд в Испанию будет означать для меня потерю Луизы. Она и так уже перебралась с нами из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк и вряд ли согласилась бы снова менять привычный образ жизни, но я знала и то, что она заботилась о нашей семье на протяжении десятилетий и уже порядком устала. Мне почему-то казалось, что наш отъезд из Соединенных Штатов станет для нее удобным предлогом, чтобы изменить свою жизнь. Я вполне могла позаботиться о том, чтобы она ни в чем не нуждалась. И мне самой пришла пора более активно заняться домашним хозяйством: готовить обед, мыть туалет и в любое время суток быть рядом с дочерью.

– Какие-нибудь твои фильмы популярны сейчас в Испании? – спросила я.

– Из более-менее свежих – ничего, – ответила Селия. – А твои?

– Только «Душа общества». – Так что – нет.

– Ты действительно думаешь, что сможешь с этим справиться?

– Нет, – ответила я даже до того, как узнала, что Селия имеет в виду. – А ты о чем?

– О том, что в Испании тебя ждет весьма тусклая жизнь.

Я рассмеялась.

– О боже! Это единственное, к чему я точно готова.

* * *

Окончательно определившись с планами, узнав, в какую школу будет ходить Коннор, какие дома мы купим и как будем жить, я вошла в комнату дочери и села на ее кровать.

Коннор – с зачесанными наверх волосами, в футболке с принтом «Дюран Дюран» и выцветших джинсах – все еще отбывала наказание за постельную шалость втроем и в отсутствие других вариантов слушала меня с кислым лицом.

Я сказала ей, что ухожу из кино, что сниматься больше не буду и что мы переезжаем в Испанию. Я сказала, что нам всем будет гораздо лучше, если мы поживем в окружении хороших людей, вдали от славы и кинокамер.

А потом, очень осторожно, очень мягко, я добавила, что люблю Селию. Сказала, что выйду замуж за Роберта и – кратко, но четко – объяснила зачем. Я говорила с ней не как с ребенком, а как со взрослой. И в конечном итоге выложила ей всю правду. Мою правду.

Я не стала рассказывать ей о Гарри, о том, как долго я с Селией или еще о чем-то таком, чего ей знать не следовало. Все это могло подождать.

Но то, что она заслуживала узнать и понять, я ей рассказала.

Закончила я такими словами:

– Я готова выслушать все, что тебе хотелось бы мне сказать, готова ответить на любой твой вопрос. Давай обсудим.

Но она лишь пожала плечами.

– Да мне все равно, мам, – сказала она, сидя на кровати спиной к стене. – Честное слово. Ты можешь любить кого тебе вздумается. И выходить замуж за кого угодно. Ты можешь перевезти меня в любое место на Земле и отправить в любую школу по твоему собственному выбору. Мне наплевать, понимаешь? Просто наплевать. Я хочу лишь одного: чтобы меня оставили в покое. Поэтому… просто выйди из комнаты. Пожалуйста. Выйди и делай потом, что захочешь, – мне все равно.

Я посмотрела на нее, заглянула ей прямо в глаза – и ощутила боль от ее боли. Блондинка, с вытянутым лицом, она больше походила на меня, чем на Гарри. Вообще-то, сходство со мной, наверное, добавило бы ей привлекательности, но по справедливости ей следовало пойти в Гарри.

– Хорошо, – сказала я. – Пока что оставлю тебя в покое.

Я встала и вышла. Дала ей время побыть одной.

Я упаковала вещи. Наняла грузчиков. Условилась обо всем с Селией и Робертом.

За два дня до нашего отъезда из Нью-Йорка я вошла в спальню дочери и сказала:

– В Алдисе ты будешь совершенно свободна в своих поступках. Сможешь сама выбрать себе комнату. Я позабочусь о том, чтобы ты смогла вернуться сюда и навестить кого-нибудь из своих друзей. Я сделаю все, что смогу, чтобы облегчить тебе жизнь. Но у меня есть два условия.

– Какие? – спросила она. Голос ее звучал безучастно, но она все же смотрела на меня и говорила со мной.

– Я хочу, чтобы по вечерам мы ужинали вместе.

– Мам…

– Я даю тебе полную свободу действий. Готова во всем тебе довериться. Но, повторяю, у меня есть два условия. Первое из них – совместный ужин по вечерам.

– Но…

– Это не обсуждается. Тебе и так до поступления в колледж осталось всего три года. Уж раз в день ты сможешь заставить себя поесть в моем обществе.

Она отвернулась.

– Ладно. А второе?

– Визиты к психологу. Хотя бы на первых порах. Тебе слишком многое довелось пережить. Всем нам. Тебе нужно начинать говорить хоть с кем-то.

Пытаясь склонить ее к этому несколькими месяцами ранее, я не проявила должной настойчивости и позволила ей отказать мне. Уступать теперь я не собиралась. Я стала сильнее и чувствовала, что могу быть лучшей матерью.

Вероятно, она поняла это по моему голосу, потому что протестовать не решилась. Только сказала:

– Ладно, как хочешь.

Я обняла ее, поцеловала в макушку и уже собиралась уйти, когда она притянула меня к себе и тоже обняла – крепко-крепко.

58

В глазах Эвелин уже какое-то время стоят слезы. Она поднимается и идет через комнату за бумажными салфетками.

Она очень эффектная женщина – и под этим я имею в виду, что она сама по себе представляет яркое зрелище. Но помимо этого она еще и глубоко человечна, и в этот момент я просто никак не могу сохранять объективность. Я не могу оставаться бесстрастной и не чувствовать ее боли.

– Наверное, это ужасно тяжело – то, что вы сейчас делаете, с какой искренностью рассказываете вашу историю. Хочу, чтобы вы знали: я восхищаюсь вами.

– Не говори так, ладно? Просто сделай мне одолжение и не говори ничего подобного. Я знаю, какая я на самом деле. А завтра узнаешь и ты.

– Вы постоянно это повторяете, но мы все не совершенны. Вы действительно считаете, что не заслуживаете снисхождения?

Она словно и не слышит. Смотрит в окно, на меня – ноль внимания.

– Эвелин. Неужели вы искренне полагаете…

Она резко оборачивается, и я умолкаю.

– Ты обещала не давить. Мы скоро со всем этим закончим, и у тебя отпадут все вопросы.

Я смотрю на нее недоверчиво.

– Обещаю, – говорит она. – Уж насчет этого ты можешь мне поверить.