Читать книгу "Семь мужей Эвелин Хьюго"

Мой отец был влюблен в мужчину.

66

Я уже не знаю, как долго сижу на диване, уставившись в потолок. Вспоминаю отца, как он подбрасывал меня в воздух на заднем дворе, как позволял иногда мне есть банановые чипсы на завтрак.

Эти воспоминания всегда были окрашены тенью обстоятельств его смерти. В них всегда была какая-то горькая сладость; я думала, что так рано он ушел от меня из-за собственных ошибок.

И теперь я не знаю, что с ним делать. Я не знаю, как о нем думать. Определяющее обстоятельство сменилось чем-то гораздо более значимым – к лучшему или к худшему.

В какой-то момент, после того как я начинаю снова и снова прокручивать в уме одни и те же образы – реальные воспоминания о живом отце и представления о его последних мгновениях и смерти, – мне становится невмоготу просто сидеть.

Так что я встаю, выхожу в коридор и начинаю искать Эвелин. Нахожу ее на кухне с Грейс.

– Так вот почему я здесь? – Я поднимаю письмо.

– Грейс, ты не могла бы оставить нас на минутку?

Грейс встает со своего стула.

– Конечно.

Она уходит, исчезает в коридоре, и Эвелин смотрит на меня.

– Это не единственная причина, почему я хотела встретиться с тобой. Конечно, я выследила тебя, чтобы передать письмо. А потом искала способ познакомиться, но сделать это так, чтобы не шокировать тебя, не обрушиться как гром среди ясного неба.

– И здесь вам определенно помог «Виван».

– Да, у меня появился предлог. Мне было удобнее иметь дело с человеком, которого прислал крупный журнал, чем звонить тебе по телефону и пытаться объяснить, как я выяснила, кто ты такая.

– И вы решили, что просто заманите меня обещанием бестселлера.

– Нет, – говорит она, качая головой. – Начав знакомиться с тобой, я прочитала большую часть твоих работ. В частности, прочитала твою заметку о праве на смерть.

Я кладу письмо на стол. Может, стоит сесть?

– И что?

– Мне понравилось, как это было написано. Со знанием дела, умно, сбалансированно и с состраданием. В заметке чувствовалась душа. Меня восхитило, как умело ты справилась с эмоционально сложной темой.

Я не хочу позволять ей говорить мне что-нибудь приятное, потому что не хочу благодарить ее за это. Но моя мать привила мне вежливость, которая проявляется, когда я меньше всего этого ожидаю.

– Спасибо.

– Прочитав ту заметку, я решила, что ты прекрасно справишься с моей биографией.

– Вы так решили на основании одного маленького отрывка, который я написала?

– Я так решила, потому что ты талантлива и способна разобраться и понять сложности того, кто я такая и что я сделала. И чем больше я узнаю тебя, тем больше убеждаюсь, что не ошиблась. Какую бы книгу ты ни написала обо мне, в ней не будет простых ответов. Но я знаю, что ты не уклонишься от правды. Я хотела передать тебе это письмо, и я хотела, чтобы ты написала историю моей жизни, потому что ты самый подходящий для этой работы человек.

– Итак, вы провели меня через все это, чтобы успокоить совесть и убедиться, что получите ту книгу о своей жизни, которую хотите?

Эвелин качает головой, хочет поправить меня, но я еще не закончила.

– Нет, правда, удивительно. У вас на первом месте только собственные интересы. Даже сейчас, вроде бы желая искупить вину, вы в первую очередь думаете о себе.

Эвелин поднимает руку.

– Не веди себя так, словно сама не получаешь от этого никакой выгоды. Ты участвуешь во всем этом совершенно добровольно. Тебе хотелось получить эту историю. И ты воспользовалась – ловко и умно, могу добавить, – тем положением, в которое я тебя поставила.

– Эвелин, ну серьезно. Перестаньте нести чушь.

– Так тебе не нужна моя история? – спрашивает Эвелин, открыто бросая мне вызов. – Если не хочешь, не бери. Пусть она умрет вместе со мной. Меня это устроит.

Я молчу, не зная, как ответить, не зная, как я хочу ответить.

Эвелин выжидающе протягивает руку. Ей не нужны предположения. И вопрос не риторический. Он требует ответа.

– Давай, – продолжает она. – Достань свои заметки и записи. Мы можем сжечь их все прямо сейчас.

Я не двигаюсь с места, хотя времени для этого она дает мне достаточно.

– Хотя я не думаю, что ты этого хочешь – заключает она.

– Это меньшее, чего я заслуживаю, – говорю я, принимая защитную позицию. – И это, черт возьми, меньшее из того, что вы можете мне дать.

– Никто ничего не заслуживает, – отвечает Эвелин. – Вопрос всегда в том, кто готов пойти и взять это для себя. И ты, Моник, доказала, что готова пойти и взять то, что ты хочешь. Так что будь честна и в этом. Нет просто жертвы или победителя. Каждый находится где-то посередине. Люди, которые примеряют на себя тот или иной образ, не только обманывают самих себя, но и до тошноты неоригинальны.

Я встаю из-за стола и иду к раковине. Мою руки, потому что не терплю, когда они липкие. Вытираю. Смотрю на нее.

– Знаете, я вас ненавижу.

Эвелин кивает.

– Вот и молодец. Это такое незамысловатое чувство, не правда ли? Ненависть?

– Да. Правда.

– Все остальное в жизни сложнее. Особенно твой отец. Вот почему я подумала, что для тебя важно прочитать это письмо. Я хотела, чтобы ты знала.

– Что именно? Что он невиновен? Или что он любил мужчину?

– Что он любил тебя. Вот так. Он был готов отказаться от романтической любви, чтобы остаться с тобой. Ты знаешь, какой у тебя был удивительный отец? Ты знаешь, как тебя любили? Многие мужчины говорят, что никогда не бросят семью, но твой отец подвергся испытанию и выдержал его, не моргнув и глазом. Я хотела, чтобы ты это знала. Будь у меня такой отец, я хотела бы знать.

Нет людей полностью хороших или полностью плохих. Я, конечно, это знаю. Я постигла это в юном возрасте. Но иногда эту истину так легко забыть. Забыть, что она применима ко всем.

Пока вы не сядете перед женщиной, которая положила вашего мертвого отца на водительское сиденье автомобиля, чтобы спасти репутацию своего лучшего друга, и не поймете, что она хранила письмо почти три десятилетия, чтобы однажды вы узнали, как сильно вас любили.

Она могла бы отдать мне письмо раньше. Она также могла бы выбросить его. Эвелин Хьюго не сделала ни того ни другого.

Я сажусь, закрываю глаза руками, тру их, надеясь, что если буду тереть достаточно сильно, то, может быть, смогу пробиться в другую реальность.

Но когда я открываю их, все остается прежним. И у меня нет другого выбора, кроме как смириться с этим.

– Когда я могу выпустить книгу?

– Я пробуду здесь недолго. – Эвелин садится на табурет.

– Хватит уже недосказанностей. Когда я смогу выпустить книгу?

Эвелин начинает рассеянно складывать салфетку, оставшуюся на столешнице. Потом смотрит на меня.

– Ни для кого не секрет, что ген рака молочной железы может передаваться по наследству. Хотя, если бы в мире существовала хоть какая-то справедливость, мать умерла бы раньше дочери.

Я смотрю на тонкие черты лица Эвелин. Смотрю на уголки ее губ, уголки ее глаз, направление ее бровей. Почти никаких эмоций. Ее лицо остается таким же невозмутимым, как если бы она читала мне газету.

– У вас рак молочной железы?

Она кивает.

– Как далеко продвинулась болезнь?

– Достаточно далеко, чтобы поторопиться и закончить это дело.

Она смотрит на меня, и я отвожу глаза. Не знаю почему. Не от злости. От стыда. Я чувствую себя виноватой и глупой. Многое во мне не принимает Эвелин, и очень малое сочувствует ей.

– Я видела, как моя дочь прошла через это, – продолжает Эвелин. – Я знаю, что меня ждет впереди. Мне важно привести свои дела в порядок. В дополнение к завершению последней копии моего завещания и распоряжений относительно Грейс я передала свои самые ценные платья аукционному дому «Кристис». И это… это последнее. Письмо. Книга. Ты…

– Я ухожу. Не могу больше.

Эвелин начинает говорить что-то, и я останавливаю ее.

– Нет. Не хочу ничего больше от вас слышать. Не говорите больше ни слова, черт возьми. Ладно?

Но она все же что-то говорит, и, сказать откровенно, я не удивлена.

– Просто собиралась сказать, что понимаю тебя и что мы увидимся завтра.

– Завтра? – Я только теперь вспоминаю, что мы еще не закончили.

– Завтра фотосессия.

– Не уверена, что смогу вернуться.

– Что ж, – говорит Эвелин, – я очень на это надеюсь.

67

Придя домой, по привычке бросаю сумочку на диван. Я устала, я зла, и глаза сухие, будто их отжали, как выстиранное белье.

Сажусь, не потрудившись снять пальто и туфли. Отвечаю на мамин имейл с информацией о ее завтрашнем рейсе. Поднимаю ноги и кладу их на столик. Точнее, на лежащее на нем письмо.

И только тогда до меня доходит, что в квартире появился кофейный столик.

Его вернул Дэвид. А на столике конверт с моим именем и адресом.

M –

Не стоило забирать столик. Он мне не нужен. И на складе ему делать нечего. Я повел себя недостойно, когда уходил.

В конверте ключ от квартиры и визитная карточка моего адвоката.

Больше сказать нечего, кроме того, что я благодарен тебе – ты сделала то, чего не смог я.

– Д

Я кладу письмо на стол. Снова поднимаю ноги. С трудом вылезаю из пальто. Сбрасываю туфли. Откидываю голову назад. Дышу.

Не думаю, что расторгла бы свой брак без Эвелин Хьюго.

Не думаю, что смогла бы противостоять Фрэнки без Эвелин Хьюго.

Не думаю, что у меня появился бы шанс написать стопроцентный бестселлер без Эвелин Хьюго.

Не думаю, что поняла бы истинную глубину преданности мне моего отца без Эвелин Хьюго.

Поэтому я думаю, что Эвелин ошибается только в одном.

Моя ненависть не так проста.

68

Добравшись утром до квартиры Эвелин, я обнаруживаю, что не могу вспомнить, когда вообще приняла решение прийти.

Я просто проснулась и в какой-то момент поймала себя на том, что выхожу из дома. А свернув за угол по дороге от метро, поняла, что ни в коем случае не могла бы не прийти.

Я не могу и не стану делать ничего, что скомпрометировало бы мое положение в «Виван». Я не для того боролась за должность колумниста, чтобы взбрыкнуть в последнюю минуту.

Прихожу в ровно назначенное время, но почему-то оказываюсь последней. Дверь открывает Грейс, и вид у нее такой, словно она пережила ураган. Волосы растрепались и выбиваются из хвоста, а улыбку на лице она старается удержать из последних сил.

– Явились почти на сорок пять минут раньше, – шепчет мне Грейс. – Эвелин ни свет ни заря вызвала визажиста, чтобы тот заранее привел ее в порядок. В полдевятого пришел консультант по освещению, показал самое удачное место в доме. Оказывается, это терраса, которую я особенно и не убирала, потому что на улице все еще холодно. В любом случае последние два часа драила террасу сверху донизу. – Грейс шутливо склоняет голову мне на плечо. – Слава богу, что ухожу в отпуск.

– Моник! – окликает Фрэнки, увидев меня в коридоре. – Ты почему так долго?

Я смотрю на часы.

– Сейчас одиннадцать ноль шесть.

Я помню, как пришла к Эвелин Хьюго в первый день. Помню, как сильно нервничала, какой величественной и недосягаемой она казалась. Теперь я вижу ее мучительно, страдающе человечной. Но для Фрэнки все это в новинку. Она не видела настоящую Эвелин. Она все еще думает, что мы фотографируем не столько человека, сколько икону.

Я выхожу на террасу и вижу Эвелин среди осветительных приборов, отражателей, проводов и камер. Вокруг суетятся люди. Она сидит на табурете. Ее седые волосы развевает искусственный ветер. Эвелин снова выбрала свой любимый изумрудно-зеленый цвет – на этот раз шелковое платье с длинными рукавами. Где-то на заднем фоне звучит Билли Холидей. За спиной Эвелин светит солнце. Она – центр вселенной.

И чувствует себя как дома.

Она улыбается в камеру, ее карие глаза сияют, но не так, как при мне, а по-особенному. В центре внимания, на глазах у всех она держится естественно и уверенно, и я спрашиваю себя, какая Эвелин настоящая – та, с которой я разговаривала последние две недели, или та, которую я вижу перед собой сейчас. Даже в свои почти восемьдесят лет она распоряжается всем и всеми. Звезда – всегда и навсегда звезда.

Эвелин родилась, чтобы стать знаменитой. Ей помогло тело. Ей помогло лицо. Но сейчас, впервые наблюдая ее перед камерой, я понимаю, что, даже родившись с меньшими физическими способностями, она, вероятно, все равно достигла бы вершины. Просто в ней есть нечто. Это особенное, неуловимое нечто, заставляющее людей останавливаться и смотреть на нее.

Она замечает меня за спиной у одного из осветителей и машет рукой, подзывает к себе.

– Всем, всем. Нам нужно несколько фотографий – Моник и меня. Вместе. Пожалуйста.

– Ох, Эвелин, – вздыхаю я. – Я не хочу фотографироваться.

Я не хочу даже находиться рядом с ней.

– Пожалуйста, – говорит она. – Чтобы этот момент остался в памяти.

Кто-то смеется, как будто Эвелин шутит. Потому что, конечно, никто не мог забыть Эвелин Хьюго. Но я знаю, что она говорит серьезно.

И вот, в джинсах и блейзере, я подхожу к ней и снимаю очки. Я чувствую жар прожекторов, их свет слепит меня, ветер обдувает лицо.

– Эвелин, я знаю, что для вас это не новость, – говорит фотограф, – но, боже, как же любит вас камера.

– Ну, – Эвелин пожимает плечами. – Услышать еще раз никогда не повредит.

Глубокий вырез платья открывает все еще впечатляющую ложбинку, и мне приходит в голову, что грудь, сделавшая ее знаменитой, станет тем, что в конце концов сведет ее в могилу.

Эвелин ловит мой взгляд и улыбается. Искренне, по-доброму. В этой улыбке есть что-то почти заботливое, как будто она хочет спросить, как у меня дела, как будто ей не все равно.

А потом, в какой-то момент озарения, я понимаю, что так оно и есть.

Эвелин Хьюго хочет знать, что со мной все в порядке, что после всего случившегося со мной все равно все будет в порядке.

В этот миг слабости я ловлю себя на том, что обнимаю ее за плечи. Еще через секунду мне уже хочется отстраниться, я не готова быть так близко.

– Отлично! – говорит фотограф. – Вот так!

Я не могу убрать руку. И поэтому притворяюсь. Притворяюсь, для одного снимка, что я не комок нервов. Притворяюсь, что я не в ярости, не в замешательстве, не убита горем, не разорвана в клочья, не разочарована, не шокирована и не чувствую себя неловко.

Я притворяюсь, что просто очарована Эвелин Хьюго.

Потому что, несмотря ни на что, так оно и есть.

* * *

Уходит фотограф, снимают и уносят оборудование, Фрэнки покидает квартиру такая счастливая, будто у нее выросли крылья и она улетает в офис, и я тоже собираюсь идти.

Эвелин наверху, переодевается.

– Грейс, – говорю я, заметив, что она собирает одноразовые чашки и бумажные тарелки на кухне. – Хочу воспользоваться моментом и попрощаться, потому что мы с Эвелин закончили.

– Закончили? – удивляется Грейс.

Я киваю.

– Вчера поставили точку в истории. Сегодня провели фотосессию. Пора садиться за стол, – говорю я, хотя у меня нет ни малейшего представления о том, как подойти ко всему этому и каков, собственно, мой следующий шаг.

– О… – Грейс пожимает плечами. – Должно быть, я что-то не так поняла. Думала, ты собираешься провести здесь с Эвелин весь мой отпуск. Но, честно говоря, ни на чем не могу сосредоточиться, думаю только о том, что у меня на руках два билета в Коста-Рику.

– Замечательно. Когда улетаете?

– Сегодня ночным рейсом. Эвелин дала их мне прошлым вечером. Для меня и моего мужа. Все расходы оплачены. Неделя. Мы остановимся недалеко от Монтеверде. Для меня все решила фраза «зиплайн в горном влажном лесу».

– Ты это заслужила, – говорит Эвелин, появляясь на верхней площадке лестницы и спускаясь к нам. Она переоделась в джинсы и футболку, но сохранила прическу и макияж. Выглядит великолепно и в то же время безыскусно. Совместить такое может только Эвелин Хьюго.

– Уверена, что я вам здесь не нужна? Я думала, Моник будет рядом и составит тебе компанию, – говорит Грейс.

Эвелин качает головой.

– Нет, поезжай. Ты так много сделала для меня в последнее время. Тебе нужно немного отдохнуть. Если что-то случится, я знаю, куда обратиться.

– Я могу не…

– Нет, не можешь, – обрывает ее Эвелин. – Ты должна знать, как высоко я ценю все, что ты для меня сделала. Так что позволь мне поблагодарить тебя таким вот образом.

Грейс смущенно улыбается.

– Хорошо, – говорит она. – Если ты настаиваешь.

– Настаиваю. Так что отправляйся домой. Ты весь день здесь убиралась, и тебе наверняка еще нужно время, чтобы уложить чемоданы. Так что давай иди.

Странно, но Грейс не сопротивляется. Просто говорит «спасибо» и собирает свои вещи. Все идет без сучка, без задоринки, пока Эвелин не останавливает ее на выходе и не обнимает.

Грейс, кажется, слегка удивлена, хотя ей определенно приятно.

– Ты ведь знаешь, что я не справилась бы без тебя в эти последние годы? – Эвелин отстраняется.

Грейс краснеет.

– Спасибо.

– Повеселись в Коста-Рике. Оторвись по полной.

Грейс выходит и закрывает за собой дверь, и только тогда я начинаю понимать, что происходит.

Эвелин никогда не позволит тому, что сделало ее знаменитой, стать причиной ее смерти. Никому и ничему она не позволит властвовать над собой.

Эвелин умрет, когда захочет.

И она хочет умереть сейчас.

– Эвелин, – говорю я. – Что вы…

Я не могу заставить себя произнести или даже предположить это. Сама мысль об этом абсурдна. Эвелин Хьюго и самоубийство.

Я представляю, что произношу это вслух, а потом наблюдаю, как Эвелин смеется надо мной, над моим богатым воображением и моей глупостью.

Но я также представляю, что произношу это и слышу, как Эвелин отвечает простым и смиренным подтверждением.

И я не уверена, что готова переварить любой из этих сценариев.

– Да? – Эвелин смотрит на меня. Она не выглядит ни обеспокоенной, ни встревоженной. Она выглядит так же, как и в любой, самый обычный день. – Что?

– Ничего.

– Спасибо, что пришла сегодня. Знаю, ты сомневалась, сможешь ли, и я… Я просто рада, что ты смогла.

Ненавижу Эвелин, но думаю, она мне очень нравится.

Я предпочла бы не знать ее вовсе, но не могу не восхищаться ею.

Что со всем этим делать? И что все это значит?

Я поворачиваю ручку входной двери и выдавливаю несколько слов, составляющих суть того, что у меня на уме.

– Пожалуйста, Эвелин, будьте осторожны.

Она берет меня за руку, коротко сжимает и отпускает.

– Ты тоже, Моник. У тебя впереди исключительное будущее. Ты выбьешь из этого мира все самое лучшее. Я действительно в это верю.

Эвелин смотрит на меня, и на долю секунды выражение ее лица становится понятным. Оно мимолетно и едва уловимо. Но оно есть. И я знаю, что мои подозрения верны.

Эвелин Хьюго прощается.

69

Спускаясь в туннель метро, проходя через турникеты, я все время думаю, не повернуть ли назад.

Постучать в дверь?

Позвонить на 911?

Должна ли я остановить ее?

Я могу прямо сейчас подняться по ступенькам метро. Могу вернуться к Эвелин и сказать: «Не делай этого».

Я могу это сделать.

Мне просто нужно решить, хочу ли я это сделать. Должна ли я это сделать. Правильно ли это.

Она выбрала меня не только потому, что чувствовала себя обязанной мне. Она выбрала меня из-за моей заметки о праве на смерть.

Она выбрала меня, потому что я продемонстрировала уникальное понимание потребности в достойной смерти.

Она выбрала меня, потому что я вижу потребность в милосердии, даже когда то, что составляет милосердие, трудно проглотить.

Она выбрала меня, потому что доверяет мне.

Мой поезд с грохотом въезжает на станцию. Мне нужно войти в вагон и встретить маму в аэропорту.

Двери открываются. Толпа людей выплескивается. Другая толпа втягивается внутрь. Подросток с рюкзаком толкает меня в сторону. Я не вхожу.

Звонок. Двери закрываются. Станция пустеет.

Я стою. Словно замороженная.

Если думаешь, что кто-то собирается покончить с собой, разве ты не пытаешься его остановить?

Разве ты не позвонишь в полицию? Разве не попытаешься сломать стены?

Станция снова начинает медленно заполняться. Мать со своим малышом. Мужчина с продуктами. Трое хипстеров во фланели и с бородами. Толпа собирается быстрее, чем я успеваю отмечать каждого.

Мне нужно сесть на следующий поезд, чтобы повидаться с мамой и оставить в покое Эвелин.

Мне нужно развернуться и пойти спасать Эвелин от нее самой.

Вижу два слабых огонька на рельсах. Поезд приближается. Я слышу его грохот.

Мама может добраться до дома сама.

Эвелин никогда не нуждалась в спасении.

Поезд въезжает на станцию. Двери открываются. Люди выходят наружу. И только когда двери закрываются, я понимаю, что вошла в вагон.

Эвелин доверяет мне свою историю.

Эвелин доверяет мне свою смерть.

И в глубине души я знаю, что остановить ее было бы предательством.

Независимо от моих чувств к ней, я знаю, что она в здравом уме. Я знаю, что с ней все в порядке. Я знаю, что она имеет право умереть так, как жила, полностью на своих собственных условиях, не оставляя ничего на волю судьбы или случая, сохраняя власть над всем этим в собственных руках.

Я хватаюсь за холодную металлическую стойку. Меня качает и трясет. Пересаживаюсь на другой поезд. И только оказавшись у выхода для прибывающих и увидев машущую рукой маму, понимаю, что целый час пребывала почти в оцепенении.

Слишком много всего.

Мой отец, Дэвид, книга, Эвелин.

Мама уже близко, и я обнимаю ее, прижимаюсь лицом к плечу и плачу.

Слезы, что льются из меня, собирались годами. Чувство такое, будто какая-то прежняя версия меня прорывается наружу, прощается и уходит, освобождая место для меня новой. Той, которая сильнее, циничнее к людям и оптимистичнее в отношении моего места в мире.

– Ох, милая. – Мама сбрасывает с плеча сумку, не обращая внимания, куда та упадет, не обращая внимания на людей, которым приходится обходить нас. Она крепко обнимает меня обеими руками, гладит по спине.

Я плачу, и мне не стыдно. Плачу и не спешу объясняться. С хорошей матерью не надо ни стесняться слез, ни объясняться. Хорошая мать все поймет и сделает все сама. А моя мать всегда была хорошей, замечательной.

Я наконец отстраняюсь. Вытираю глаза. Слева и справа мимо нас проходят люди, бизнес-леди с кейсами, семьи с рюкзаками. Некоторые пялятся на нас. Но к этому я привыкла. Даже в таком плавильном котле, как Нью-Йорк, немало тех, кого удивляет, что мать и дочь могут выглядеть так, как мы.

– В чем дело, дорогая? – спрашивает мама.

– Даже не знаю, с чего начать, – говорю я.

Она берет меня за руку.

– Я, пожалуй, откажусь от попыток доказать тебе, что понимаю систему метро, и мы просто возьмем такси. Что скажешь?

Я смеюсь и киваю, вытирая уголки глаз.

К тому времени, когда мы располагаемся наконец на заднем сиденье такси, и на консоли снова бегут фрагменты утренних новостей, я уже беру себя в руки и дышу легко и свободно.

– Рассказывай, – говорит мама. – Что произошло?

Рассказать все, что знаю?

Мы всегда верили – и это мучило и угнетало нас, – что мой отец умер за рулем пьяным. Должна ли я сказать, что это неправда? Должна ли обменять одно прегрешение на другое? Должна ли сказать, что у него был роман с мужчиной?

– Мы с Дэвидом официально разводимся, – говорю я.

– Мне так жаль, милая. Знаю, это должно было быть тяжело.

Я не могу обременять ее тем, в чем подозреваю Эвелин. Просто не могу.

– И я скучаю по папе. Ты скучаешь по папе?

– Господи. Каждый день.

– Он был хорошим мужем?

Она как будто застигнута врасплох.

– Да, он был отличным мужем. Почему ты спрашиваешь?

– Не знаю. Наверное, я только что поняла, что не очень много знаю о ваших отношениях. Каким он был? С тобой?

Она улыбается, как будто пытается остановить себя, но просто не может.

– О, он был такой романтик. Каждый год третьего мая покупал мне шоколад.

– Я думала, ваша годовщина в сентябре.

– Да, в сентябре, – смеется мама. – Но он всегда, уж не знаю почему, баловал меня третьего мая. Говорил, что одних только официальных праздников недостаточно. Что нужно придумать какой-то только для меня.

– Действительно мило.

Наше такси выезжает на шоссе.

– И он писал прекрасные любовные письма. По-настоящему прелестные. Со стихами о том, какой красивой он меня считает, что было глупо, потому что я никогда не была красивой.

– Конечно, была, – возражаю я.

– Нет, – как ни в чем не бывало говорит она и качает головой. – Не была. Но, боже, с ним я чувствовала себя мисс Америкой!

Я смеюсь.

– Похоже, довольно страстный брак.

Мама молчит. Потом похлопывает меня по руке и говорит:

– Нет. Я бы так не сказала. Мы просто очень нравились друг другу. У меня было такое чувство, словно, встретив его, я встретила свою вторую половинку. Кого-то, кто понимал меня, с кем я чувствовала себя в безопасности. На самом деле никакой страсти не было. Не было желания сорвать друг с друга одежду. Мы просто знали, что сможем быть счастливы вместе. Мы знали, что сможем вырастить ребенка. Мы также знали, что это будет нелегко и что нашим родителям это не понравится. Но во многих отношениях это только сблизило нас. Мы против всего мира, как-то так.

Знаю, сейчас это непопулярно. В наши дни все ищут какой-нибудь сексуальный брак. Но я была по-настоящему счастлива с твоим отцом. Мне нравилось, что он заботится обо мне и что я забочусь о нем. Нравилось, что есть кто-то, с кем можно проводить время. Я всегда находила его таким очаровательным. Все его мнения, его талант. Мы могли говорить практически о чем угодно. Часами напролет. Мы часто засиживались допоздна, даже когда ты была маленькой, и просто разговаривали. Он был моим лучшим другом.

– Так вот почему ты так и не вышла замуж во второй раз?

Мама обдумывает вопрос.

– Знаешь, это забавно. К вопросу о страсти. С тех пор как мы потеряли твоего отца, я время от времени испытываю страсть к мужчинам. Но я бы отдала все это всего за несколько дней с ним. Для еще одного ночного разговора. Страсть никогда не имела для меня большого значения. Но та близость, которая у нас была… вот ею я дорожила.

Может быть, однажды я расскажу ей все, что знаю.

Может быть, я никогда этого не сделаю.

Может быть, я включу это в биографию Эвелин или, возможно, расскажу об этом от лица Эвелин, не раскрывая, кто сидел на пассажирском сиденье той машины.

Может быть, я полностью опущу эту часть. Думаю, я готова солгать, чтобы защитить свою мать. Думаю, я готова скрыть правду от общественности в интересах счастья и душевного покоя человека, которого очень люблю.

Я не знаю, что мне делать. Но уверена, что буду руководствоваться тем, что, по моему мнению, будет лучше для моей матери. И если это произойдет в ущерб моей честности и прямоте, что ж, я согласна. Абсолютно согласна.

– Думаю, мне просто очень повезло найти такого спутника жизни, как твой отец, – говорит моя мама. – Найти такую родственную душу.

Личная жизнь каждого человека, стоит лишь копнуть чуть поглубже, оригинальна, интересна, полна нюансов и не поддается простому определению.

И, может быть, однажды я найду кого-нибудь, кого полюблю так, как Эвелин любила Селию. Или, может быть, я просто найду кого-нибудь, кого полюблю так, как мои родители любили друг друга. Знать, что нужно искать это, знать, что любовь бывает разной, – на данный момент мне достаточно.

Я все еще многого не знаю о своем отце. Может быть, он был геем. Может быть, он считал себя натуралом, но влюбленным в одного мужчину. Может быть, он был бисексуалом. Или кем-то еще. Но на самом деле это не имеет значения, вот в чем дело.

Он любил меня.

И он любил мою маму.

И что бы я ни узнала о нем сейчас, главное не изменится.

Таксист высаживает нас перед моим крыльцом, и я хватаю мамину сумку. Мы с ней входим в квартиру.

Мама предлагает приготовить на ужин свой знаменитый кукурузный чаудер, но, увидев, что в холодильнике у меня почти ничего нет, соглашается заказать пиццу.

Когда приносят еду, она спрашивает, не хочу ли я посмотреть фильм с Эвелин Хьюго, и я почти смеюсь, прежде чем понимаю, что она серьезно.

– Мне не терпелось посмотреть «Все для нас» с тех пор, как ты сказала, что берешь у нее интервью.

– Ну не знаю. – Я не желаю иметь ничего общего с Эвелин, но в глубине души надеюсь, что мама уговорит меня, потому что на каком-то уровне я еще не готова по-настоящему попрощаться с ней.

– Давай, – говорит мама. – Ради меня.

Фильм начинается, и я поражаюсь тому, насколько динамична Эвелин на экране и что невозможно смотреть на что-то другое, кроме нее, когда она там.

Через несколько минут мной овладевает желание встать, надеть туфли, постучать в ее дверь и отговорить Эвелин от ее намерений.

Но я подавляю желание. Оставляю ее в покое.

Я закрываю глаза и засыпаю под звук голоса Эвелин.

Я не знаю, когда именно это произойдет – подозреваю, что разобралась во всем, когда спала, – но понимаю, что, проснувшись однажды утром, пойму, что простила ее.

«НЬЮ-ЙОРК ТРИБЮН»

Умерла Эвелин Хьюго, Легендарная Соблазнительница

26 марта 2017 Прия Амрит

Эвелин Хьюго умерла в пятницу вечером в возрасте 79 лет. Первоначальные сообщения не называют причину смерти, но многочисленные источники утверждают, что это была случайная передозировка, поскольку, похоже, в организме Хьюго были обнаружены противоречивые предписанные препараты. Сообщения о том, что на момент смерти звезда боролась с ранней стадией рака молочной железы, не подтвердились.

Актриса будет похоронена на кладбище Форест-Лон в Лос-Анджелесе.

Икона стиля 50-х годов, ставшая секс-бомбой в 60-х и 70-х и обладательницей премии «Оскар» в 80-х, Хьюго сделала себе имя своей роскошной фигурой, смелыми ролями в кино и бурной личной жизнью. Она была замужем семь раз и пережила всех своих мужей.

После расставания с актерской карьерой Хьюго пожертвовала много времени и денег таким организациям, как приюты для женщин, подвергшихся насилию, сообщества ЛГБТК+ и учреждения по исследованию рака. Совсем недавно было объявлено, что «Кристис» выставил на аукцион 12 ее самых известных платьев для Американского фонда борьбы с раком молочной железы. Этот аукцион, уже наверняка собравший миллионы, теперь, без сомнения, увидит стремительный рост ставок.

Неудивительно, что большую часть своего состояния Хьюго завещала, за исключением щедрых подарков тем, кто работал на нее, на благотворительность. Самым крупным получателем, по-видимому, является ГЛААД[33]33
  ГЛААД (англ. GLAAD) – Американская неправительственная ЛГБТ-организация, деятельность которой направлена на продвижение и обеспечение справедливого, точного и всеобъемлющего представления людей и событий в средствах массовой информации как одного из способов искоренения гомофобии и дискриминации на основе гендерной идентичности и сексуальной ориентации.


[Закрыть].

«Мне так много дано в этой жизни, – сказала Хьюго в прошлом году, выступая в рамках кампании по правам человека. – Но мне пришлось бороться за это изо всех сил. Если я покину этот мир чуточку более безопасным и спокойным для тех, кто придет после меня… что ж, может быть, все было не зря».

«ВИВАН»

Эвелин и я

Июнь 2017 Моник Грант

Когда в начале этого года умерла Эвелин Хьюго, легендарная актриса, продюсер и филантроп, мы с ней как раз работали над ее мемуарами.

Сказать, что возможность провести с ней последние пару недель ее жизни стала честью для меня, было бы преуменьшением и, откровенно говоря, не вполне правдой.

Эвелин была очень сложной женщиной, и моя работа с ней оказалась такой же сложной, как ее образ, жизнь и легенда. Я и сегодня не могу решить, кем была Эвелин и какое влияние оказала на меня. В какие-то дни я прихожу к выводу, что восхищаюсь ею больше, чем кем-либо, в другие – думаю о ней как о лгунье и обманщице.

Думаю, сама Эвелин ничего не имела бы против. Ее больше не интересовали ни чистое обожание, ни непристойный скандал. Ей была важна только правда.

Сотни раз просмотрев наши стенограммы, прокрутив в голове каждый момент дней, проведенных за совместной работой, я думаю, будет справедливо сказать, что я, возможно, знаю Эвелин даже лучше, чем знаю себя. То, что она хотела бы рассказать на этих страницах, наряду с потрясающими фотографиями, сделанными всего за несколько часов до ее смерти, – это удивительная, но прекрасная правда.

И вот что: Эвелин Хьюго была бисексуалкой и бо́льшую часть жизни безумно любила коллегу-актрису Селию Сент-Джеймс.

Она хотела, чтобы вы знали об этом, потому что такая любовь и возносила к блаженству, и разбивала сердце.

Она хотела, чтобы вы знали об этом, потому что любовь к Селии Сент-Джеймс была, возможно, ее величайшим политическим актом.

Она хотела, чтобы вы знали об этом, потому что в течение своей жизни она осознала свою ответственность перед другими членами сообщества ЛГБТК+, она хотела, чтобы их замечали и видели.

Но больше всего на свете она хотела, чтобы вы знали об этом, потому что это было сутью ее самой, самым искренним и настоящим в ней.

И в конце своей жизни она, наконец, стала настоящей.

Итак, я собираюсь показать вам настоящую Эвелин.

Далее следует отрывок из будущей биографии «Семь мужей Эвелин Хьюго», которая будет опубликована в следующем году.

Я остановилась на этом названии, потому что однажды спросила, не смущает ли ее то, что она была замужем так много раз.

«Разве вас это не беспокоит? Что ваши мужья стали главной темой, что их так часто упоминают, что они почти затмили вас и вашу работу? Что когда говорят о вас, то говорят прежде всего о семи мужьях Эвелин Хьюго?»

И ее ответ – это квинтэссенция Эвелин.

«Нет, – сказала она мне. – Потому что они просто мужья. Я – Эвелин Хьюго. И в любом случае, я думаю, что как только люди узнают правду, они будут гораздо больше интересоваться моей женой».

БЛАГОДАРНОСТИ

Прежде всего я хотела бы поблагодарить моего редактора, Сару Кэнтин, за ее благосклонность, честность и непоколебимую веру в меня. Когда я сказала ей, что хочу написать нечто совершенно новое, нечто такое, что заставило бы читателя поверить в то, что женщина могла быть замужем семь раз, она ответила: «Дерзай». В полной мере ощущая ее доверие, я создала Эвелин Хьюго такой, какой сама хотела создать. Сара, с самой искренней своей признательностью я хочу сказать: мне безумно повезло, что моим редактором была именно ты.