Читать книгу "Семь мужей Эвелин Хьюго"

Селия слушала молча, пытаясь понять, что я говорю, и примерить на себя.

– Я хочу, чтобы ты сделала фильм таким, каким ты хочешь его видеть, – сказала она наконец.

– Спасибо.

– Вот только… – Она опустила голову и покачала головой. – У меня такое чувство… Не знаю. Не уверена, что смогу. Ты и так весь день с Доном. И эти долгие вечера. Я совсем тебя не вижу. А теперь еще секс. Секс – это священное… это между нами. Не уверена, что смогу на это смотреть.

– Тебе необязательно его смотреть.

– Но я же буду знать, что это случилось. Буду знать, что это на экране. И все это увидят. Я хочу согласиться с тобой. Правда.

– Ну так соглашайся.

– Постараюсь.

– Спасибо.

– Я правда постараюсь.

– Отлично.

– Но мне кажется, я не смогу его принять. Тогда, зная, что ты спала с Миком…, меня потом несколько лет тошнило от одной мысли. Стоило только представить вас вдвоем… вместе…

– Знаю.

– И ты спала с Гарри… бог знает, сколько раз.

– Знаю, милая. Знаю. Но я не собираюсь спать с Доном.

– Но ты же спала с ним. Спала. Когда люди будут смотреть на вас на экране, они будут видеть то, что вы уже делали.

– Это не по-настоящему.

– Знаю. Но то, что ты говоришь… Я так понимаю, что ты готова сделать так, чтобы все выглядело по-настоящему. Ты говоришь, что сделаешь это более реальным, чем кто-либо делал до тебя.

– Да, это так.

Селия расплакалась, уронила голову.

– Я чувствую себя так, будто подвожу тебя. Но я не могу. Не могу. Я знаю себя и знаю, что для меня это слишком. Меня вывернет наизнанку. Я сойду с ума, постоянно думая о том, как ты с ним… – Она решительно покачала головой. – Извини. Меня на это не хватит. Я не справлюсь. Хочу быть сильнее ради тебя, правда. Знаю, окажись ты на моем месте, ты бы справилась. Мне кажется, что я разочаровываю тебя. Мне так жаль. Я исправлюсь. Помогу получить любую роль. Я постараюсь сделать так, чтобы в следующий раз у тебя все получилось. Я смогу стать сильнее. Но… пожалуйста, Эвелин, я не вынесу, если ты переспишь еще с одним мужчиной. Даже если это будет не по-настоящему. Пожалуйста, пожалуйста, не делай этого.

У меня сжалось сердце. Я опустила голову, сопротивляясь рвотному позыву. Смотрела на две половицы у меня под ногами, на слегка утопленные шляпки гвоздей. А потом подняла голову, посмотрела на нее и сказала:

– Я уже сделала это.

И всхлипнула.

Я умоляла, стояла на коленях, рыдала, но еще до того, как я успокоилась, Селия сказала:

– Я всегда хотела только одного: чтобы ты была по-настоящему моей. Но ты никогда не была моей. Нет. Мне всегда приходилось довольствоваться каким-то кусочком тебя. Тогда как мир получал остальное. Я не виню тебя. И я не перестану любить тебя. Но я ничего не могу с собой сделать. Не могу, Эвелин. Я не могу постоянно жить с разбитым сердцем.

С этим Селия и ушла. А еще через неделю, собрав все свои вещи и у меня, и у себя, улетела в Лос-Анджелес. На мои звонки она не отвечала. Связаться с ней я не смогла.

Еще через несколько недель она подала на развод с Джоном. Таким образом она ясно дала понять, что, разводясь с ним, по сути, разводится со мной. Я уговорила Джона позвонить ее агенту и менеджеру. Он отыскал ее в «Беверли-Уилшир». Я полетела в Лос-Анджелес, пришла в отель и постучала в дверь. На мне было платье от Дианы фон Фюрстенберг – однажды Селия сказала, что я в нем неотразима. Из другого номера вышли двое, мужчина и женщина, и, идя по коридору, они не сводили с меня глаз. Они узнали меня, но я и не стала прятаться. Я только стучала в дверь.

Когда Селия наконец открыла, я посмотрела ей в глаза, но не сказала ни слова. Она молча смотрела на меня. Потом, сквозь слезы, я вымолвила только:

– Пожалуйста.

Она отвернулась.

– Я совершила ошибку. Больше этого не повторится. – Когда мы разругались так в последний раз, я не стала извиняться. И теперь я надеялась, что если признаю, что поступила плохо, если искренне пообещаю исправиться, она простит. Но Селия не простила.

– Я больше так не могу. – Она покачала головой. На ней были джинсы с высокой посадкой и футболка с «кока-колой». Длинные волосы опускались ниже плеч. Ей уже исполнилось тридцать семь, но ей никто бы не дал больше двадцати пяти. В ней была моложавость, которой не было у меня. Я же выглядела на свои годы. Когда она сказала это, я встала на колени перед ее порогом и разрыдалась. Она втащила меня в номер.

– Прими меня, – умоляла я. – Прими меня обратно, и я откажусь от всего, кроме Коннор. Я больше не буду сниматься. Я расскажу о нас всему свету. Я буду только твоей. Пожалуйста.

Селия слушала. Потом спокойно села в кресло у кровати и произнесла:

– Эвелин, ты не в состоянии от этого отказаться. И никогда не откажешься. Трагедия моей жизни в том, что я не могу полюбить тебя достаточно сильно, чтобы сделать только моей. И ты не можешь стать чьей-либо.

Я постояла еще немного, ожидая продолжения, но она молчала. Ей больше нечего было сказать. И я не могла сказать ничего такого, что заставило бы ее передумать.

Поняв это, я взяла себя в руки, вытерла слезы, поцеловала ее в висок и вышла. Пряча боль, я вернулась в Нью-Йорк. И только придя домой, я отдалась горю. Я плакала так, словно она умерла. Вот такое было чувство. Вот как сильно я ее оттолкнула. И все кончилось.

46

– В самом деле? – спрашиваю я.

– Она меня вычеркнула, – говорит Эвелин.

– А что фильм?

– Ты имеешь в виду, стоил ли он того, что я потеряла?

– Ну да.

– Фильм имел огромный успех. Но такой цены он не стоил.

– Дон Адлер ведь получил за него «Оскара»?

Эвелин закатывает глаза.

– Этот подлец взял «Оскара», а меня даже не номинировали.

– Почему? Я смотрела картину. Хотя и не полностью. Вы там великолепны. Правда.

– Думаешь, я сама не знаю?

– Тогда почему вас не номинировали?

– Потому! – раздраженно бросает Эвелин. – Потому что меня не позволили хвалить. Фильму присвоили категорию «Х». Он оказался слишком скандальным, слишком откровенным. Фильм волновал, будоражил, а когда такое происходит, обязательно нужно найти виноватого. Виноватой назначили меня. А кого же еще? Режиссера-француза? Или возродившегося из пепла Дона Адлера? Нет, они обвинили секс-бомбу, которую сами же и создали и которую теперь можно было назвать шлюхой. Разумеется, за такое «Оскара» не дают. Такое смотрели в одиночку, в темном зале, а потом выходили на публику и клеймили меня.

– Но вашей карьере это не помешало. В следующем году вы снялись в двух фильмах.

– На мне зарабатывали другие. От денег ведь никто не отказывается. Они с радостью звали меня в свои картины, а потом сплетничали у меня за спиной.

– За короткий период вы сыграли несколько самых заметных ролей десятилетия.

– Да, но ничего особенного в них не было, и я не нарушила никаких правил.

– Теперь-то мы это знаем. Уже в середине 80-х и фильм, и вы сами удостоились больших похвал.

– Когда смотришь назад, все выглядит прекрасно, – говорит Эвелин. – Вот только я прожила несколько лет с алой буквой «А» на груди[28]28
  Клеймо прелюбодеяния.


[Закрыть], тогда как мужчины и женщины по всей стране выворачивали друг другу мозги наизнанку, пытаясь понять, что бы этот фильм значил. Людей шокировала мысль о том, что женщина может хотеть, чтобы ее оттрахали. Я понимаю, как груб мой язык, но вообще-то иначе это и не опишешь. Патриция не хотела заниматься любовью. Она хотела, чтобы ее отымели. И мы это показали. А люди просто не желают признать, как сильно они это любят.

Она еще злится. Я вижу, как напряжены ее скулы.

– Вскоре после этого вы получили «Оскара».

– Из-за этого фильма я потеряла Селию. Из-за этого фильма моя прежняя жизнь, которая так мне нравилась, перевернулась с ног на голову. Конечно, я понимаю, что сама во всем виновата. Я снялась в откровенной сцене с бывшим мужем, не поговорив предварительно с ней. Не собираюсь никого винить за собственные ошибки в отношениях. Но все-таки… – Она ненадолго умолкает, погружаясь в воспоминания.

– Хочу попросить вас кое о чем, потому что, на мой взгляд, важно, чтобы вы высказались об этом прямо.

– О’кей.

– То, что вы бисексуалка, сказывалось на ваших отношениях? – Я хочу показать ее сексуальность во всех нюансах, во всей сложности.

– Что ты имеешь в виду? – В ее голосе слышится резкая нотка.

– Из-за ваших отношений с мужчинами вы потеряли любимую женщину. Думаю, это существенно повлияло на ваше представление о себе.

Эвелин слушает меня внимательно. Раздумывает. Потом качает головой.

– Нет. Любимую женщину я потеряла потому, что слава была мне так же дорога, как и она. С моей сексуальностью это никак не связано.

– Но вы же пользовались вашей сексуальностью, чтобы получить от мужчин то, что не могла вам дать Селия.

Эвелин выразительно качает головой.

– Секс и сексуальность – не одно и то же. Чтобы получить то, что мне нужно, я использовала секс. Сексуальность – это искреннее выражение желания и удовольствия. Это я всегда приберегала для Селии.

– Раньше мне такое в голову не приходило, – признаюсь я.

– Быть бисексуалкой не значит быть неверной. Это здесь совершенно ни при чем. И это не значит, что Селия могла удовлетворить лишь половину моих потребностей.

Я невольно прерываю ее.

– Я не…

– Знаю, ты не это хочешь сказать. Но мне нужно, чтобы ты говорила моими словами. Когда Селия сказала, что не может получить меня всю, это потому, что я была эгоистична и боялась потерять все, что имела. Не потому, что во мне две стороны, которым мало одного человека. Я разбила сердце Селии вот почему: половину времени я любила ее, а остальное время скрывала, как сильно ее люблю. Я ни разу не обманула Селию. Если измена – это желать другого человека и заниматься с ним любовью, то этого я не делала. Ни разу. Когда я была с Селией, я была с Селией. Так же, как женщина, выходя замуж, остается верна мужу. Смотрела ли я на других? Конечно. Как и все. Но я любила Селию и делила себя только с ней.

Проблема в том, что я пользовалась своим телом, чтобы получить что-то нужное. И в этом смысле я не колебалась, даже ради нее. Это моя трагедия. Я использовала свое тело, когда ничего другого не оставалось, а потом продолжала это делать даже при наличии иных вариантов. Я пользовалась им, даже зная, что причиняю боль любимой женщине. Более того, я заставляла ее становиться соучастницей. Я ставила ее в такое положение, когда ей приходилось одобрять мои решения, наступая себе на горло. Селия могла вспыхнуть и уйти, но это было тем, что китайцы называют смертью от тысячи порезов. И вот так я терзала ее день за днем. А потом удивилась, когда ее рану уже нельзя было вылечить.

Я переспала с Миком, потому что хотела защитить наши карьеры, ее и мою. И это было для меня важнее наших отношений. Я переспала с Гарри, потому что хотела ребенка и думала, что у людей возникнут подозрения, если мы его усыновим. Я боялась привлечь внимание к бесплодности нашего брака. И поэтому сделала выбор в пользу ребенка. Я отозвалась на креативную идею Жирара, когда он предложил откровенную сцену в фильме. И опять же я сделала это в ущерб нашим с Селией отношениям.

– Думаю, вы суровы к себе, – говорю я. – Селия не была совершенством. Она была жестокой.

Эвелин едва заметно пожимает плечами.

– Она всегда устраивала так, чтобы хорошее перевешивало плохое. У меня же получалось фифти-фифти. Поступать так в отношении любимого человека, давать ему ровно столько хорошего, чтобы он не уходил и терпел все плохое, бессердечно. Конечно, я понимала все это, когда она ушла. Понимала и пыталась исправить ситуацию, но было слишком поздно. Селия просто не могла больше. Я слишком долго разбиралась, что для меня важнее. Так что дело не в сексуальности. Уверена, ты все поймешь правильно.

– Обещаю.

– Я знаю. И раз уж мы коснулись этой темы – какой бы я хотела себя видеть, – есть еще кое-что, что ты должна понять прямо сейчас. После смерти я уже не смогу ничего поправить и поэтому хочу быть на сто процентов уверена, что ты передашь все абсолютно точно.

– Хорошо. Что я должна понять?

Эвелин мрачнеет.

– Я – не очень хороший человек, Моник. Сделайте так, чтобы читатели это увидели. Я сделала много такого, что причинило боль большому количеству людей, и я снова сделала бы то же самое, если бы пришлось.

– Не знаю. – Я качаю головой. – Вы не кажетесь мне такой уж плохой.

– Уж вы-то измените свое мнение, – говорит она. – Очень скоро.

«Что же такое, черт возьми, она сотворила?» – думаю я.

47

Джон умер от сердечного приступа в 1980-м. Ему едва исполнилось пятьдесят. Его смерть была полной бессмыслицей. Он не курил, вел здоровый образ жизни, и его сердце не должно было остановиться. Но не все имеет смысл, и когда он умер, в жизни каждого из нас образовалась огромная дыра.

Коннор было пять, и нам стоило немалого труда объяснить ей, куда подевался дядя Джон. Еще труднее было объяснить, почему так горюет папа. Несколько недель Гарри почти не вставал с постели, а если все же вставал, то только для того, чтобы выпить бурбона. Он редко бывал трезв, постоянно угрюм и часто недобр. Селию сфотографировали где-то на съемках в Аризоне – в слезах, с покрасневшими глазами входящей в трейлер. Я хотела обнять ее. Хотела, чтобы мы увидели друг друга через это горе. Но я знала – не суждено. Но Гарри я помочь могла. Так что каждый день мы с Коннор проводили в его апартаментах и оставались там на ночь. Коннор спала в своей комнате, я – на софе в спальне. Я заставляла его есть. Заставляла принимать ванну. Играть с дочкой.

Проснувшись однажды утром, я обнаружила Гарри и Коннор в кухне. Коннор насыпала хлопья в чашку, Гарри в пижамных штанах стоял у окна. В руке он держал пустой стакан, и, когда отвернулся от окна и посмотрел на дочь, я сказала:

– Доброе утро.

– Папочка, почему у тебя глаза мокрые? – спросила Коннор.

Я так и не поняла, плакал ли он, или уже успел пропустить стаканчик рано утром.

На похоронах я была в черном винтажном платье от Холстона. Гарри во всем черном. На лице его лежала печать скорби. Вся эта наполненная болью картина плохо вязалась с нашей историей, согласно которой Гарри и Джона связывали узы дружбы, а меня с Гарри – любовь. Странно выглядел и тот факт, что Джон оставил свой дом Гарри. При всех своих опасениях, я не стала требовать от Гарри, чтобы он скрывал свои чувства или отказывался от дома. Скрывать, кто мы на самом деле, становилось все труднее, и к тому времени я уже знала, что боль сильнее требований секретности.

Была на похоронах и Селия – в черном мини с длинными рукавами. Здороваться со мной она не стала и вообще едва удостоила взглядом. Я смотрела на нее и не могла отвести глаз. Мне так хотелось подойти к ней и схватить за руку, но я так и не сделала ни шага в ее направлении.

Использовать горе Гарри для облегчения своей боли я не собиралась, как не собиралась и заставлять Селию разговаривать со мной.

Гроб Джона опустили в землю. Гарри едва сдерживал слезы. Селия отошла в сторону. Коннор, заметившая, что я смотрю на нее, спросила:

– Мама, кто эта леди? Мне кажется, я ее знаю.

– Да, милая. Ты ее знала.

И тогда моя обожаемая дочурка сказала:

– Это она умирает в твоем фильме.

Вот тогда я поняла, что Коннор не помнит Селию, а узнала ее по фильму «Маленькие женщины».

– Она милая, – добавила Коннор. – Хочет, чтобы все были счастливы.

И я поняла, что семья, которую я построила, действительно развалилась.

«ТЕПЕРЬ ЭТО»

3 июля 1980

СЕЛИЯ СЕНТ-ДЖЕЙМС И ДЖОАН МАРКЕР, ЛУЧШЕ ПОДРУГИ

Селия Сент-Джеймс и голливудская звездочка Джоан Маркер в последнее время у всех на устах! Маркер, сыгравшая главную роль в успешном прошлогоднем фильме «Пообещай мне», быстро становится Ит-герл сезона. Да и кто лучше других познакомит ее с тайнами Голливуда, чем Любимица Америки?

Парочку уже видели и за шопингом, и за ланчем в Беверли-Хиллз. Они почти не расстаются. Мы надеемся, что это означает их участие в будущем совместном проекте. Какое прекрасное было бы представление!

48

Я знала, что единственный способ заставить Гарри вновь зажить прежней жизнью, это занять его заботой о Коннор и работой. Что касается Коннор, проблем не было ни малейших. Она любила отца и хотела быть с ним постоянно. Подрастая, она все больше походила на него: те же светло-голубые глаза, та же широкая, высокая фигура. Бывая с ней, он переставал пить. Он искренне хотел быть для нее хорошим отцом и знал, что обязан быть трезвым в ее присутствии.

Я знала – пусть для других это и оставалось секретом, – что, возвращаясь по вечерам к себе домой, Гарри пьет до тех пор, пока не уснет. В другие дни, без нас, он даже не вылезал из постели.

Словом, мне нужно было позаботиться лишь о том, чтобы загрузить его работой. Мне нужно было найти нечто такое, к чему бы у него лежала душа. Отыскать сценарий, который бы всецело его захватил и в котором нашлась бы главная роль для меня. Не только потому, что я хотела получить главную роль, но и потому, что Гарри не стал бы ничего делать для себя самого, но сделал бы все, если бы полагал, что мне без него никак не обойтись.

В общем, я принялась читать сценарии. Месяц за месяцем я читала их сотнями. А потом Макс Жирар прислал сценарий, с которым у него возникли проблемы. Назывался он «Все ради нас».

Это была история о матери-одиночке, которая переезжает в Нью-Йорк в погоне за лучшей жизнью для ее трех детей и собственными мечтами. О том, как трудно свести концы концами в холодном, суровом городе, но вместе с тем о надежде и вере в то, что ты заслуживаешь большего. Я знала, что и то и другое может найти отклик у Гарри. Как и образ матери, Рене, женщины искренней, честной и сильной.

Я побежала к Гарри и попросила его прочитать сценарий. Он начал отказываться, но я сказала:

– Думаю, эта роль наконец-то принесет мне «Оскара».

Мои слова подействовали.

Мне понравилось сниматься в этом фильме. И вовсе не потому, что в итоге я получила эту треклятую статуэтку, или потому, что за период съемок мы с Максом Жираром сблизились еще больше. Мне понравилось сниматься в этом фильме еще и потому, что работа если и не заставила Гарри завязать с выпивкой, все же вытащила его из постели.

* * *

Спустя четыре месяца после выхода фильма мы с Гарри вместе поехали на вручение премии «Оскар». Макс Жирар явился туда в сопровождении модели по имени Бриджет Мэннерс, но еще за несколько недель до этого он в шутку сказал мне, что желает одного: быть там со мной, войти в зал со мной под руку. Он даже шутил, что, побывав замужем столько раз, я могла бы выйти и за него. Надо признать, что Макс действительно быстро стал для меня близким человеком. В общем, хотя все выглядело так, будто у него есть девушка, на самом деле я оказалась там с двумя мужчинами, которые значили для меня больше всего на свете.

Коннор осталась в отеле и смотрела церемонию по телевизору вместе с Луизой. Чуть раньше в тот день она вручила мне и Гарри по рисунку. На моем была золотая звезда; на том, что достался Гарри, – молния. Она сказала, что это нам на удачу. Я свой сунула в сумочку, Гарри же положил свой рисунок в карман смокинга.

Когда назвали номинантов на приз лучшей актрисе, я поймала себя на том, что никогда всерьез не верила, что могу выиграть. Вместе с «Оскаром» ко мне могло прийти нечто такое, чего я хотела всегда: авторитет, солидность. Заглядывая же вглубь себя, я, по правде говоря, не находила там ни авторитета, ни солидности.

Когда Брик Томас начал распечатывать конверт, Гарри сжал мою руку.

А затем, вопреки тому, что я сама себе говорила, Брик произнес мое имя.

Я смотрела прямо перед собой, не в состоянии переварить услышанное; моя грудь тяжело вздымалась.

Гарри взглянул на меня и сказал:

– Ты это сделала.

Я встала и обняла его. Затем прошла к подиуму, взяла «Оскара», который протягивал мне Брик, и положила руку на грудь, пытаясь унять сердцебиение.

Когда аплодисменты стихли, я наклонилась к микрофону и выдала частично обдуманную заранее, частично спонтанную речь. Я постаралась вспомнить все то, что готовилась сказать прежде, когда думала, что должна победить.

– Спасибо вам, – сказала я, глядя на море знакомых, восхитительных лиц. – Спасибо не только за эту награду, которой я буду дорожить до конца жизни, но и за то, что вы позволили мне работать в этом бизнесе. Это не всегда легко, и одному лишь богу известно, сколь ухабистый путь мне пришлось пройти, но я невероятно счастлива, что живу этой жизнью. Поэтому я благодарю не просто каждого продюсера, с которым работала с середины пятидесятых – о, боже, все ведь началось именно тогда! – но и в особенности моего любимого продюсера Гарри Кэмерона. Я люблю тебя. Люблю нашу дочь. Привет, Коннор. Ложись спать, солнышко, уже очень поздно. И я хотела бы поблагодарить всех актеров и актрис, с которыми мне доводилось работать, всех режиссеров, которые помогали мне расти как актрисе, особенно Максу Жирару. Кстати, Макс, полагаю, мы можем рассчитывать на хет-трик. И есть еще один человек, о котором я думаю каждый день.

Десятью годами ранее я, наверное, не осмелилась бы сказать что-то еще. Вероятно, не осмелилась бы сказать даже это. Но я не могла промолчать, даже несмотря на то что я не говорила с ней долгие годы. Мне пришлось показать ей, что я все еще люблю ее. И всегда буду любить.

– Я знаю, что она смотрит сейчас телевизор. И, надеюсь, знает, как много она для меня значит. Спасибо вам всем. Спасибо.

Вскинув вверх руку с зажатой в ней статуэткой, я сошла со сцены и только тогда взяла себя в руки. Поговорила с репортерами, приняла массу поздравлений и вернулась на свое место как раз вовремя, чтобы увидеть, как Макс берет «Оскара» как лучший режиссер, а Гарри – за лучший фильм. Затем мы втроем, улыбаясь во весь рот, долго позировали фотографам.

В тот вечер мы взошли на вершину горы и водрузили там наши флаги.

49

Примерно в час ночи, после того как Гарри уже уехал в отель проверить, как там Коннор, мы с Максом остались вдвоем во дворе особняка владельца «Парамаунт Пикчерз». Там был круговой фонтан, выбрасывавший воду в ночное небо. Мы сидели у этого фонтана, поражаясь тому, что сумели сделать вместе. Подъехал его лимузин.

– Можно отвезти тебя в отель? – спросил он.

– А как же твоя спутница?

Макс пожал плечами.

– Боюсь, ее интересовали лишь билеты на шоу.

Я рассмеялась.

– Бедняжка.

– Никакой я не бедняжка, – не согласился он. – Я провел вечер с самой красивой женщиной в мире.

Я покачала головой.

– Ты невыносим.

– По-моему, ты проголодалась. Давай-ка залезай в машину. Возьмем гамбургеров.

– Гамбургеров?

– Уверен, даже Эвелин Хьюго иногда ест гамбургеры.

Макс открыл дверцу лимузина и подождал, пока я сяду.

– Ваша карета, – сказал он.

Я хотела вернуться в отель и увидеть Коннор. Хотела полюбоваться дочерью, посмотреть, как она спит с открытым ротиком. Но мысль о гамбургерах в компании Макса Жирара представлялась весьма заманчивой.

Через несколько минут, когда у водителя лимузина возникли проблемы с подъездом к уличному терминалу для приема заказов в «Джек-ин-зе-Бокс»[29]29
  «Джек-ин-зе Бокс» (англ. Jack-in-the Box) – американская сеть ресторанов быстрого питания.


[Закрыть], мы с Максом решили, что легче будет вылезти из машины и пройти внутрь.

Мы оба встали в очередь, я – в темно-синем шелковом вечернем платье, он – в смокинге, за двумя парнями-тинейджерами, заказавшими картофель фри. А затем, когда подошла наша очередь, кассирша закричала так, словно увидела мышь.

– О боже! – воскликнула она. – Вы же Эвелин Хьюго!

Я рассмеялась.

– Не представляю, о чем вы. – Это всегда срабатывало – на протяжении двадцати пяти лет.

– Да нет же, вы – она. Эвелин Хьюго.

– Чушь.

– Это лучший день моей жизни, – сказала она, а потом, обернувшись, добавила: – Норм, ты должен это увидеть. Здесь Эвелин Хьюго. В вечернем платье.

Макс рассмеялся: на меня глазело все больше и больше людей. Я уже начала чувствовать себя занятной зверушкой в клетке зоопарка. К такому – когда на тебя все смотрят в небольшом помещении – трудно привыкнуть. Из кухни выбежало еще несколько человек.

– Может, нам все же дадут пару гамбургеров? – сказал Макс. – И в мой, пожалуйста, добавьте сыра.

Никто не обращал на него внимания.

– Можно ваш автограф? – спросила кассирша.

– Конечно, – доброжелательно произнесла я.

Я надеялась, вскоре все это закончится: мы получим свои гамбургеры и уйдем. Начала расписываться на меню и бумажных колпаках. Подписала несколько чеков.

– Нам действительно нужно идти, – сказала я. – Уже поздно.

Но никто не остановился. Все они продолжали протягивать мне самые разные вещи.

– Это ведь вы взяли «Оскара», – сказала какая-то пожилая женщина. – Всего пару часов назад. Я видела это. Видела собственными глазами.

– Да, взяла, – подтвердила я. Затем ручкой, которую держала в руке, указала на Макса. – И он тоже взял.

Макс помахал рукой.

Я оставила еще несколько автографов, пожала несколько рук.

– Ладно, мне и в самом деле нужно идти, – сказала я.

Но толпа вокруг меня разрасталась.

– О’кей, – заявил Макс. – Дайте уже даме передохнуть.

Я посмотрела в ту сторону, откуда доносился его голос, и увидела, что он пробивается ко мне сквозь толпу. Он протянул мне бургеры, подхватил меня, перекинул через плечо и вынес из ресторана к лимузину.

– Ого, – произнесла я, как только он опустил меня на землю.

Он придвинулся ко мне вплотную, забрал сумочку.

– Эвелин…

– Что?

– Я люблю тебя.

– Что ты имеешь в виду?

Он наклонился ко мне, смял гамбургеры и поцеловал.

Ощущение было такое, как если бы кто-то вдруг врубил электричество в давно заброшенном здании. Так меня не целовали с тех пор, как ушла Селия. С таким желанием – желанием, которое пробуждает ответное желание – меня не целовали с тех пор, как вышла за дверь любовь всей моей жизни.

Между нами с Максом были лишь смятые бургеры; его горячие губы впивались в мои.

– Вот что я имею в виду, – сказал он, отстранившись. – Делай с этим, что хочешь.

* * *

На следующее утро я проснулась лауреатом премии «Оскар» с шестилетней малышкой в постели.

В дверь постучали. Я подхватила халат, открыла дверь. Передо мной стояла корзина с двумя дюжинами красных роз и запиской: «Я люблю тебя с того дня, как мы познакомились. Пытался с этим покончить, но ничего не выходит. Оставь его, ma belle, и выходи за меня. Пожалуйста. Целую и обнимаю, М.»

50

– На этом мы пока остановимся, – говорит Эвелин.

Она права. Уже поздно, и я подозреваю, что у меня на телефоне куча пропущенных звонков и имейлов, на которые нужно ответить, в том числе и голосовое сообщение от Дэвида.

– Хорошо. – Я закрываю блокнот и выключаю диктофон.

Эвелин собирает какие-то бумаги и выпитые за день кофейные чашки.

Я проверяю телефон. Два пропущенных звонка от Дэвида. Один от Фрэнки. Один от моей матери.

Прощаюсь с Эвелин и выхожу на улицу.

Там теплее, чем ожидалось, поэтому я снимаю пальто. Вытаскиваю телефон из кармана. Сначала прослушиваю голосовое сообщение, оставленное мамой, так как не уверена, что хочу знать, что именно мне собирается сказать Дэвид. Я и сама не знаю, что хочу сказать ему, а потому лучше не знать, чем он может расстроить меня, пока сам этого не сказал.

«Привет, милая, – говорит мама. – Звоню тебе только лишь для того, чтобы напомнить: я скоро приеду! Вылетаю в пятницу вечером. Знаю, ты станешь настаивать на том, чтобы встретить меня в аэропорту, потому что к тому времени метро уже будет закрыто, но об этом не беспокойся. Не надо. Я уж как-нибудь сама разберусь, как мне добраться до квартиры дочери из Дж. Ф. К.[30]30
  Нью-йоркский аэропорт имени Джона Фицджеральда Кеннеди (сокр.).


[Закрыть] или Ла-Гуардии. О боже, ты ведь не думаешь, что я могла заказать билет на рейс до Ньюарка? Нет, туда я точно не прилетаю. Да и не могла я так ошибиться. В любом случае с нетерпением жду встречи с тобой, моя маленькая пышечка. Люблю тебя».

Я начинаю смеяться еще до того, как сообщение заканчивается. Маме уже доводилось теряться в Нью-Йорке – и не раз, а несколько. И это всегда происходит из-за того, что она отказывается взять такси. Утверждает, что вполне может добраться до меня и на общественном транспорте, хотя родилась и выросла в Лос-Анджелесе и потому даже не представляет, где и как пересесть с одного вида транспорта на другой.

Мне не нравится, когда она называет меня своей «маленькой пышечкой». Мы обе знаем, что это намек на то, какой толстушкой я была ребенком и как похожа была на раздувшуюся клецку.

Еще до конца сообщения я успеваю написать ответ – «Буду очень рада тебя видеть! Встречу в аэропорту. Только скажи, куда именно ты прилетаешь» – и спускаюсь в метро.

Я легко могла бы убедить себя, что сообщение Дэвида следует прослушать, когда я доберусь до Бруклина. И я почти убедила. Но вместо этого останавливаюсь у лестницы и прослушиваю запись.

«Привет, – говорит он таким знакомым мне раскатистым голосом. – Я отправил тебе сообщение, но так и получил ответа. Я… Я в Нью-Йорке. Дома. То есть здесь, в квартире. В нашей квартире. Точнее… в твоей. В общем, так или иначе я здесь. Жду тебя. Знаю, что не предупредил, но разве нам не нужно кое-что обсудить? Разве нам нечего сказать друг другу? Начинаю заговариваться, так что пока. Надеюсь вскоре тебя увидеть».

Как только сообщение заканчивается, я сбегаю вниз по лестнице, прикладываю карточку и заскакиваю в уже почти отходящий поезд. Протискиваюсь чуть дальше от выхода в битком набитом вагоне и, пока поезд грохочет от станции к станции, пытаюсь успокоиться.

Какого черта он делает у меня дома?

Я выхожу из поезда и надеваю пальто, когда меня обдает свежим ветерком. В Бруклине в этот вечер гораздо прохладнее, чем на Манхэттене.

Изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не перейти на бег. Стараюсь сохранять хладнокровие, оставаться собранной. Не нужно нестись домой сломя голову, говорю я себе. К тому же я не хочу показаться перед ним запыхавшейся, и уж точно не хочу растрепать прическу.

Войдя в подъезд, быстро поднимаюсь к своей квартире.

Поворачиваю ключ в замке.

Ну да, он тут как тут.

Дэвид.

В моей кухне, моет тарелки, словно живет здесь.

– Привет, – говорю я, уставившись на него.

Он все тот же. Голубые глаза, густые ресницы, коротко постриженные волосы. На нем темно-бордовая в крапинку футболка и темно-серые джинсы.

Когда мы только познакомились и полюбили друг друга, помню, я думала: тот факт, что он белый, станет лишь плюсом для наших отношений, потому что я знала, – он никогда не скажет мне, что я недостаточно черная. Интересно, что чувствовала Эвелин, когда впервые услышала, что ее горничная говорит на испанском.

Помню, я думала: если он не слишком начитан, то никогда не скажет мне, что я плохая писательница. Теперь же я думаю о том, как Селия сказала Эвелин, что та не очень уж хорошая актриса.

Помню, я думала, что поскольку привлекательнее его, то могу не беспокоиться – он никогда меня не бросит. Теперь же я думаю о том, как третировал Эвелин Дон, несмотря на то что она, возможно, самая красивая женщина в мире.