Автор книги: Юрий Лебедев
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: 12+
сообщить о неприемлемом содержимом
Николай Михайлович Языков (1803–1846)
«С появлением первых стихов Языкова, – писал Н. В. Гоголь, – всем послышалась новая лира, разгул и буйство сил, удаль всякого выраженья, свет молодого восторга и язык, который в такой силе, совершенстве и строгой подчинённости господину ещё не являлся дотоле ни в ком. Имя Языков пришлось ему недаром. Владеет он языком, как араб диким конём своим, и ещё как бы хвастается своей властью. Откуда ни начнёт период, с головы ли, с хвоста, он выведет его картинно, заключит и замкнёт так, что остановишься поражённый. Всё, что выражает силу молодости, не расслабленной, но могучей, полной будущего, стало вдруг предметом стихов его. Так и брызжет юношеская свежесть ото всего, к чему он ни прикоснётся».
«Всё, что вызывает в юноше отвагу: море, волны, буря, пиры и сдвинутые чаши, братский союз на дело, твёрдая как кремень вера в будущее, готовность ратовать за отчизну, – выражается у него с силой неестественной. Когда появились его стихи отдельной книгой, Пушкин сказал с досадой: “Зачем он назвал их: “Стихотворения Языкова”! их бы следовало назвать просто: “хмель”! Человек с обыкновенными силами ничего не сделает подобного; тут потребно буйство сил”. Живо помню восторг его в то время, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слёзы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию: “Суровый славянин, я слёз не проливал, но понимаю их”). Я помню те строфы, которые произвели у него слёзы: первая, где поэт, обращаясь к России, которую уже было признали бессильною и немощной, взывает так:
Чу! труба продребезжала!
Русь! тебе надменный зов!
Вспомяни ж, как ты встречала
Все нашествия врагов!
Созови из стран далёких
Ты своих богатырей,
Со степей, с равнин широких,
С рек великих, с гор высоких,
От осьми твоих морей!
И потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвование, – предать огню собственную столицу со всем, что ни есть в ней священного для всей земли:
У кого не брызнут слёзы после таких строф? Стихи его точно разымчивый хмель; но в хмеле слышна сила высшая, заставляющая его подыматься кверху. У него студентские пирушки не из бражничества и пьянства, но от радости, что есть мочь в руке и поприще впереди, что понесутся они, студенты,
На благородное служенье
Во славу чести и добра».
«Свет молодого восторга», наполняющий стихи Языкова, заключён во взлёте самосознания юной нации, одержавшей победу в Отечественной войне. На волне живоносного единства русских людей перед лицом общей опасности как раз и возникло это чувство абсолютной свободы и лёгкого дыхания. За всем личным, интимным, бытовым стоял у Языкова величественный образ богатырской России, частью которой он себя ощущал и как человек, и как поэт-студент, и как поэт-историк. «Языков был влюблён в Россию. Он воспевал её, как пламенный любовник воспевает свою красавицу, ненаглядную, несравненную, – замечал П. А. Вяземский. – Когда он говорит о ней, слово его возгорается, становится огнедышащим, и потому глубоко и горячо отзывается оно в душе каждого из нас»:
Я здесь – Да здравствует Москва!
Вот небеса мои родные!
Здесь наша матушка-Россия
Семисотлетняя жива!
Здесь всё бывало: плен, свобода,
Орда, и Польша, и Литва,
Французы, лавр и хмель народа,
Всё, всё!.. Да здравствует Москва!
Какими думами украшен
Сей холм давнишних стен и башен,
Бойниц, соборов и палат!
Здесь наших бед и нашей славы
Хранится повесть! Эти главы
Святым сиянием горят!
О! проклят будь, кто потревожит
Великолепье старины,
Кто на неё печать наложит
Мимоходящей новизны!
Сюда! на дело песнопений,
Поэты наши! Для стихов
В Москве ищите русских слов,
Своенародных вдохновений!
(«Ау!», 1831)
Студенческие «Песни» (1823) Языкова – это ликующий гимн свободной жизни с её звонкими радостями, с богатырским размахом чувств, молодостью, здоровьем. В ряду этих вечных, простых и неразложимых ценностей жизни оказывается у поэта-студента и вольнодумство. Типичное для лирики декабристов чувство здесь очеловечивается, теряя налёт одической торжественности:
Приди сюда хоть русский царь,
Мы от бокалов не привстанем.
Хоть громом Бог в наш стол ударь,
Мы пировать не перестанем.
Приди сюда хоть русский царь,
Мы от бокалов не привстанем.
Исследователи творчества Языкова замечают, что «взамен величавого парения поэзии классицизма XVIII века и тяжеловесной риторики, сковывавшей мысль и чувство гражданских поэтов начала XIX века», Языков утвердил в поэзии «живой поэтический восторг».
Свободу Языков ценил превыше всего. Поражение декабристов он воспринял трагически. Приговор и казнь пяти товарищей 7 августа 1826 года вызвали из груди поэта стихи, являющиеся вершиной его вольнолюбивой лирики:
Не вы ль убранство наших дней,
Свободы искры огневые, —
Рылеев умер, как злодей! —
О, вспомяни о нём, Россия,
Когда восстанешь от цепей
И силы двинешь громовые
На самовластие царей!
Поэт никогда не терял веры в торжество свободолюбивых порывов человеческого духа. В 1829 году он написал стихотворение «Пловец» («Нелюдимо наше море…»), которое вскоре стало одной из любимых песен русской молодёжи. Силе могучей природной стихии противостоит в этом стихотворении мужество отважных пловцов, устремлённых к общей и светлой цели:
Смело, братья! Туча грянет,
Закипит громада вод,
Выше вал сердитый встанет,
Глубже бездна упадёт!
Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна:
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
Но туда выносят волны
Только сильного душой!..
Смело, братья, бурей полный,
Прям и крепок парус мой.
В своих вольнолюбивых стихах Языков кажется смелее и прямее декабристов. Это тем более удивительно, что поэт ни в какие тайные общества не вступал и в политические программы декабристов посвящён не был. Секрет в том, что поэзия Языкова упорно пробивается к прямому авторскому слову, не отягощённому традиционными поэтическими формулами школы «гармонической точности». Вслед за Пушкиным он выступил против условных поэтических украшений, выдвинув требование «нагой простоты», возвратив поэтическому слову прямой, предметный смысл. И это усилило художественный эффект его вольнолюбивых стихов.
В летние месяцы 1826 года Языков, студент Дерптского университета, вместе со своим однокурсником А. Н. Вульфом гостил в Тригорском и дружески общался с Пушкиным. В итоге этого общения явился цикл стихов: «О ты, чья дружба мне дороже…»(1826), «П. А. Осиповой» (1826), «Тригорское» (1826), «К няне Пушкина» (1827). Обращаясь в стихах к Арине Родионовне, Языков писал:
Свет Родионовна, забуду ли тебя?
В те дни, как, сельскую свободу возлюбя,
Я покидал для ней и славу, и науки,
И немцев, и сей град профессоров и скуки,
Ты, благодатная хозяйка сени той,
Где Пушкин, не сражён суровою судьбой,
Презрев людей, молву, их ласки и измены,
Священнодействовал при алтаре Камены, —
Всегда приветами сердечной доброты
Встречала ты меня, мне здравствовала ты,
Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета,
Ходил я навещать изгнанника-поэта <…>
С каким радушием – красою древних лет —
Ты набирала нам затейливый обед!
Сама и водку нам, и брашна подавала,
И соты, и плоды, и вина уставляла
На милой тесноте старинного стола!
Ты занимала нас – добра и весела —
Про стародавних бар пленительным рассказом:
Мы удивлялися почтенным их проказам,
Мы верили тебе – и смех не прерывал
Твоих бесхитростных суждений и похвал;
Свободно говорил язык словоохотный,
И лёгкие часы летели беззаботно!
В стихах пушкинского цикла Языков выступил мастером пейзажной живописи, изображающим природу в движении, в смене времён. В стихотворении «Тригорское», посвящённом П. А. Осиповой, Языков так передаёт наступление утра и восход солнца:
Бывало, в царственном покое,
Великое светило дня,
Вослед за раннею денницей,
Шаром восходит огневым
И небеса, как багряницей,
Окинет заревом своим;
Его лучами заиграют
Озёр живые зеркала;
Поля, холмы благоухают;
С них белой скатертью слетают
И сон, и утренняя мгла;
Росой перловой и зернистой
Дерев одежда убрана;
Пернатых песнью голосистой
Звучит лесная глубина.
К концу 1830-х – началу 1840-х годов вольнолюбивые мотивы в лирике Языкова замолкают, уступая место иным, патриотическим. Поэт примыкает к славянофильскому направлению в русской общественной мысли и обрушивается с критикой на отечественных «западников». Владея боевым стихом, он создаёт убийственные памфлеты: «К ненашим» (1844), «Николаю Васильевичу Гоголю» (1841), «К Чаадаеву» (1844). В советский период они расценивались как реакционные. Было принято считать, что патриотическое направление убило талант поэта. Всё это далеко от истины. Обращаясь к врагам России, Языков писал:
Народный глас – он Божий глас, —
Не он рождает в вас отвагу:
Он чужд, он странен, дик для вас.
Вам наши лучшие преданья
Смешно, бессмысленно звучат;
Могучих прадедов деянья
Вам ничего не говорят;
Их презирает гордость ваша.
Святыня древнего Кремля,
Надежда, сила, крепость наша —
Ничто вам! Русская земля
От вас не примет просвещенья,
Вы страшны ей: вы влюблены
В свои предательские мненья
И святотатственные сны!
Хулой и лестию своею
Не вам её преобразить,
Вы, не умеющие с нею
Ни жить, ни петь, ни говорить!
Умолкнет ваша злость пустая,
Замрёт неверный ваш язык:
Крепка, надёжна Русь святая,
И русский Бог ещё велик!
(«К ненашим»)
П. А. Вяземский так откликнулся на ранний уход Языкова: «Смертью Языкова русская поэзия понесла чувствительный и незабвенный урон. В нём угасла последняя звезда Пушкинского созвездия, с ним навсегда умолкли последние отголоски пушкинской лиры. Пушкин, Дельвиг, Баратынский, Языков, не только современностью, но и поэтическим соотношением, каким-то семейным общим выражением образуют у нас нераздельное явление. Ими олицетворяется последний период поэзии нашей; ими, по крайней мере доныне, замыкается постепенное развитие её. <…> Эта потеря тем для нас чувствительнее, что мы должны оплакивать в Языкове не только поэта, которого уже имели, но ещё более поэта, которого он нам обещал. Дарование его в последнее время замечательно созрело, прояснилось, уравновесилось и возмужало».
Вопросы и задания
1. Почему для характеристики стихов Языкова его современники использовали такие образы, как «хмель», «пламя», «буйство сил»?
2. Каковы излюбленные мотивы лирики Языкова в молодые и в зрелые годы?
3. Проанализируйте стихотворение Языкова «Д. В. Давыдову» («Жизни баловень счастливой…»). Как соединяются в нём историческая реальность и поэтический восторг?
4. Сопоставьте стихотворение Языкова «Няне А. С. Пушкина» со стихотворением Пушкина «Няне».
5. Оцените стихи Языкова, посвящённые критике русских либералов-западников («К ненашим», «Николаю Васильевичу Гоголю», «К Чаадаеву»).
Евгений Абрамович Баратынский (1800–1844)
Е. А. Баратынский родился в имении Мара Тамбовской губернии в небогатой дворянской семье. В 1808 году Баратынские перебрались в Москву, но в 1810 году умер отец семейства, и мать вынуждена была отдать сына на казённое содержание в Петербург, в Пажеский корпус. В 1816 году за мальчишескую шалость Баратынского исключили из корпуса без права поступать на службу, кроме военной, и то не иначе, как рядовым. Это событие сыграло драматическую роль в жизненной судьбе поэта.
После двухлетнего перерыва, в 1818 году, он вынужден был определиться на службу солдатом в лейб-гвардии егерский полк, расквартированный в Петербурге. Здесь Баратынский сближается с поэтами лицейского кружка: Дельвигом, Кюхельбекером, Пушкиным. Но 4 января 1820 года его производят в унтер-офицеры и переводят в Нейшлотский пехотный полк, располагавшийся в Финляндии, за триста вёрст от Петербурга. Там он служит четыре с половиной года под началом Н. М. Коншина, заметного в те годы поэта, ставшего верным другом Баратынского. Наездами поэт бывает в Петербурге. Здесь его особенно опекает Дельвиг, видя в нём второго после Пушкина поэта-«изгнанника». В 1821 году Баратынский становится действительным членом «Вольного общества любителей российской словесности». Здесь он сближается с К. Рылеевым и А. Бестужевым, печатается в альманахе «Полярная звезда» и даже доверяет издателям альманаха в 1823 году подготовку и публикацию первой книжки своих стихотворений.
Но его раннее творчество, с точки зрения декабристских друзей, слишком интимно и камерно, слишком обременено традициями французского классицизма. В кругу романтиков он слывёт «маркизом» и «классиком». Даже его юношеская поэма «Пиры», примыкавшая к традиции Батюшкова и поэтов лицейского круга, резко выделяется на фоне эпикурейской поэзии слишком явными нотками скептицизма.
«Певец пиров и грусти томной» – так определил Пушкин суть раннего творчества Баратынского, отметив в нём то, что не было характерно для пиров лицейского братства, – «томную грусть». Дело в том, что этот «маркиз» и «классик» острее многих своих друзей переживал кризис идеалов Просвещения, ещё не утративших своей власти над поэтами 1820-х годов. Вера в неизменную добрую природу человека дала трещину уже в юношеские годы Баратынского.
В апреле 1825 года поэт получает офицерский чин, берёт четырёхмесячный отпуск, уезжает в Москву, 9 июня 1826 года женится на Анастасии Львовне Энгельгардт, дочери подмосковного помещика, а 31 января 1826 года уходит в отставку и поселяется в доме матери в Москве. Освобождение Баратынского сопровождается трагическими событиями в Петербурге: крахом восстания 14 декабря и следствием по делу декабристов. На эти горестные вести Баратынский откликается в стихотворении «Стансы» (1827):
Ко благу пылкое стремленье
От неба было мне дано;
Но обрело ли разделенье,
Но принесло ли плод оно?..
Я братьев знал; но сны младые
Соединили нас на миг:
Далече бедствуют иные,
И в мире нет уже других.
Просветители верили во всемогущество человеческого разума, способного управлять чувством и приводить жизнь к абсолютному совершенству, к полной гармонии разума с естественной, изначально доброй природой человека. Баратынский усомнился в этом всемогуществе. В центре его элегий оказывается раскрепощённый, «чувствующий разум». Баратынский отпускает этот разум на полную свободу и с грустью наблюдает, как он несовершенен, как в несовершенстве его проявляется противоречивая, дисгармоничная природа человека.
Одухотворённое чувство в лирике Баратынского глубоко и сильно, но всегда неполноценно, в него постоянно закрадывается обман. И причина этого обмана лежит не во внешних обстоятельствах, подсекающих полноту «мыслящего чувства», а в самом этом чувстве, несущем в себе черты человеческой ущербности.
Присмотримся внимательно к одной из классических элегий Баратынского «Признание» (1823):
Притворной нежности не требуй от меня,
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нём уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой, и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.
Я не пленён красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлёкся я душою.
Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.
Верь, жалок я один. Душа любви желает,
Но я любить не буду вновь;
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
Нас только первая любовь.
Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной;
Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви – кто знает? – изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
И назову её моею;
И весть к тебе придёт, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим,
Мы не сердца под брачными венцами —
Мы жребии свои соединим.
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даём поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Что отличает элегию Баратынского от предшественников его в этом жанре? Вспомним элегию Батюшкова «Мой гений». Основное в ней – гибкий, плавный, гармоничный язык, богатый эмоциональными оттенками, а также живописно-пластический облик любимой, хранящийся в памяти сердца и данный в одной эмоциональной тональности: «Я помню голос… очи… ланиты… волосы златые».
У Баратынского всё иначе. Он стремится прежде показать движение чувства во всей его драматической сложности – от подъёма до спада и умирания. По существу, дан контур любовного романа в драматическом напряжении и диалоге двух любящих сердец. Баратынского в первую очередь интересуют переходные явления в душевном состоянии человека. Чувства в его элегиях даются всегда в движении и развитии.
При этом поэт изображает не чувство в живой конкретности и полноте, как это делают Жуковский или Пушкин, а чувствующую мысль, анализирующую самоё себя. Поэтому любовная тема получает в его элегии как психологическое, так и философское осмысление: «сердца хлад печальный», который овладел героем, связан не только с перипетиями «жизненных бурь», приглушивших любовь, но и с природой любви, изначально трагической и в трагизме своём непостоянной.
Позднее в элегии «Любовь» (1824) Баратынский прямо скажет об этом:
Мы пьём в любви отраву сладкую;
Но всё отраву пьём мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
Огонь любви – огонь живительный,
Все говорят; но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую им!
Трагизм элегии «Признание» заключается в контрасте между прекрасными идеалами и предопределённой их гибелью. Герой и томится жаждой счастья, и с грустью сознаёт исчезновение «прекрасного огня любви первоначальной». Этот огонь – кратковременная иллюзия молодых лет, с неизбежностью ведущая к охлаждению. Сам ход времени гасит пламя любви, и человек бессилен перед этим, «не властен в самом себе».
В «Разуверении» (1821), элегии, ставшей известным романсом на музыку М. Глинки, поэт уже прямо провозглашает своё неверие в любовь:
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
Изображается трагическая коллизия, не зависящая от воли людей. Герой отказывается от любви не потому, что его возлюбленная изменила ему. Напротив, она всей душой возвращает ему былую нежность. Безысходность ситуации в том, что герой потерял свою любовь: от некогда сильного чувства осталось в его душе лишь «сновиденье». Излюбившее сердце способно лишь на «слепую тоску». Утрата способности любить подобна роковой, неизлечимой болезни, от которой никому не уйти и в которую, как в «сладкое усыпленье», погружается онемевшая душа
Во всём этом видит Баратынский один, общий для всех исток, общую для всех причину – трагическую неполноценность человека, наиболее сильно выраженную им в стихотворении «Недоносок» (1833):
Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И, едва до облаков
Возлетев, паду, слабея.
Как мне быть? Я мал и плох;
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землёй и небесами…
Вспомним, что романтики провозглашали могущество человеческого духа, в высших взлётах своих вступающего в контакт с Богом. У Баратынского подчёркнуто другое – неполноценность человека, существа неприкаянного. Его порывы в область Божественной свободы бессильны, он чужд и не нужен ни земле, ни небу:
Мир я вижу как во мгле;
Арф небесных отголосок
Слабо слышу… На земле
Оживил я недоносок.
В контексте стихотворения чувствуется ориентация Баратынского на державинскую оду «Бог»:
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей Ты телесных,
Где начал ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Но «срединность» эта, по Державину, не только не умаляет, а возвышает человека. Для Баратынского же она – признак человеческого ничтожества, «недоношенности». Под сомнением оказываются не только просветительские идеалы, но и религиозные романтические упования.
Кризис веры в просветительский разум Баратынский показал с неведомым до него в русской литературе бесстрашием. Такова его философская элегия «Последняя смерть» (1827). Здесь Баратынский пророчествует о трагической судьбе человечества в момент полного торжества его разума. Когда человек полностью подчинит себе природу, окружит себя невиданным комфортом, научится управлять климатом, мир покажется ему дивным садом, восторжествует мечта просветителей о божественном всесилии разума, способного собственными усилиями создать рай на земле:
Вот, мыслил я, прельщённый дивным веком,
Вот разума великолепный пир!
Врагам его и в стыд и в поученье,
Вот до чего достигло просвещенье!
Но торжество это окажется иллюзией, потому что на глазах у поэта произойдёт далее трагическое перерождение людей, возомнивших себя богами и попавших в плен своего несовершенного разума:
И в полное владение своё
Фантазия взяла их бытиё,
И умственной природе уступила
Телесная природа между них:
Их в эмпирей и в хаос уносила
Живая мысль на крылиях своих;
Но по земле с трудом они ступали,
И браки их бесплодны пребывали.
Стихи заканчиваются картиной гибели всего человечества:
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.
Последний сборник своих стихов Баратынский символически назовёт «Сумерки» (1842) и откроет его стихотворением «Последний поэт» (1835):
Век шествует путём своим железным,
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчётливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
Тревога о судьбе поэзии возникла у Баратынского не на пустом месте. К 1830-м годам изменилось время, изменился и сам читатель. В литературной жизни всё решительнее и наглее стало заявлять о себе так называемое «торговое направление». Редактор «Библиотеки для чтения» О. И. Сенковский прямо утверждал, что «стихотворство – болезнь из рода нервных болезней». «Зачем писать стихи, если время их для нас прошло?» – вторил ему Н. Полевой.
Баратынский был последним поэтом пушкинской плеяды и самобытным творцом в ведущем жанре той поры – элегии. Необычность его элегий заметили современники. Пушкин в статье «Баратынский» сказал: «Он у нас оригинален, ибо мыслит». П. А. Плетнёв писал Пушкину: «До Баратынского Батюшков и Жуковский, особенно ты, показали едва ли не все лучшие элегические формы, так что каждый новый поэт должен был непременно в этом роде сделаться чьим-нибудь подражателем, а Баратынский выплыл из этой огненной реки – и вот что особенно меня удивляет в нём».
Вопросы и задания
1. Что отличает элегии Баратынского от стихотворений его предшественников и современников, написанных в этом жанре? Какие открытия делает Баратынский, наблюдая за динамикой человеческих чувств и отношений? Почему двойственность человеческой природы вызывает у поэта глубокую грусть?
2. Подготовьте доклад на тему «Место Е. А. Баратынского в русской поэзии 19 века». Раскройте в нём художественное новаторство поэта, философско-психологическую глубину его произведений.
