Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Вопросы и задания

1. Какое влияние на талант Кольцова оказал Воронежский край и образ жизни поэта в семье?

2. В чём заключается своеобразие фольклорных начал в «русских песнях» Кольцова?

3. Как передаёт Кольцов в своих песнях поэзию земледельческого труда, духовный мир крестьянина-пахаря, особенности его религиозного мировосприятия?

4. Как относится герой Кольцова к трудностям и невзгодам на жизненном пути? Каковы народно-национальные черты его характера? В каком соотношении у Кольцова находится природный мир и человеческий характер?

Михаил Юрьевич Лермонтов (1814–1841)

О своеобразии художественного мироощущения Лермонтова

Преобладающий мотив творчества М. Ю. Лермонтова – это бесстрашный самоанализ и связанное с ним обострённое чувство личности, отрицание любых ограничений, любых посягательств на её свободу. Именно таким поэтом с гордо поднятой головой он и пришёл в русскую литературу со стихами «Смерть поэта» (1837). В них он смело высказал светскому обществу то, о чём стыдливо умалчивали даже пушкинские друзья. Он пригрозил «наперсникам разврата» не только «железным» стихом, «облитым горечью и злостью», но и Страшным Судом, от которого не уйдут они за гробом. Он ворвался в нашу поэзию как воин, подхвативший знамя из рук поверженного собрата. И тут же, в 1837 году, был наказан за свою дерзость ссылкой на Кавказ. Поспешили избавиться от непокорного поэта-героя. Повторилось то, что было и с Пушкиным, но только в ещё более ускоренном ритме: две ссылки и – смерть на дуэли, скорее похожая на сознательное, рассчитанное убийство. Только четыре года прожил Лермонтов с рокового январского дня 1837 года. Но эти четыре года составили целый этап в развитии русской литературы. Лермонтов оказался не только преемником Пушкина, но и гениальным его продолжателем.

О его глубоком отличии от Пушкина свидетельствует уже тот образ погибшего поэта, который Лермонтов создаёт в своих стихах. Это образ далёкий от личности Пушкина, который не мог по складу своей души умереть «с напрасной жаждой мщенья». Поэтому и слова сожаления, адресованные Пушкину, не свидетельствуют о полноте понимания Лермонтовым его характера. Тема противостояния поэта светской черни появляется у Пушкина лишь однажды в стихотворении «Поэт и толпа». Она отнюдь не является для Пушкина сквозной и постоянной. У Лермонтова, напротив, эта тема пронизывает всю поэзию, проникает как навязчивый и устойчивый мотив даже в стихи, посвящённые гибели русского национального поэта.

В стихотворении «Пророк» (1841) Лермонтов даёт пушкинскому взгляду на судьбу поэта своё, трагическое осмысление. Лермонтовский пророк пытается исполнить на деле тот Божественный призыв, который получил пророк Пушкина – «И, обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей»:

 
Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.
 

Пророк Лермонтова поруган и не принят миром. Вместо сердечного отклика на свои огненные глаголы он получает от людей ненависть и презрение. В слабости своей они не хотят прислушиваться к его словам, зовущим на добрые дела любви и правды. Слабовольным и ленивым, им гораздо легче обвинить пророка в гордости и неуживчивости, чем взять на себя тяжкий крест борьбы со злом. И поруганный пророк вынужден оставить людей:

 
Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи.
 

Лермонтов использует здесь мотивы из 4 Книги Царств о пророке Елисее: «Когда он шёл дорогою, малые дети вышли из города и насмехались над ним и говорили ему: иди, плешивый! иди, плешивый! Он оглянулся и увидел их и проклял их именем Господним» (4 Цар. 2: 23–24). В своём «Пророке» Лермонтов предвосхищает проблемы, остро поставленные и разрешённые Достоевским. В «Братьях Карамазовых» Инквизитор, богоотступник, будет упрекать самого Христа в гордости, ибо Он, по мнению Инквизитора, дал людям слишком высокие и непосильные идеалы. Толпа, побивающая пророка каменьями, так же оправдывает свои гонения на правдолюбца: «Он горд был, не ужился с нами!» Лермонтов говорит о трагической судьбе высокой поэзии, зовущей человека на трудное дело и часто остающейся не понятой и не принятой людьми в силу их слабостей и склонностей к пороку.

Такого неверия и гордого презрения к людским немощам не знала поэзия пушкинской эпохи, более доверчивая к жизни. Молодость Пушкина совпала с торжеством России в Отечественной войне 1812 года. Эту молодость окрылял исторический оптимизм. «Звезда пленительного счастья», светившая Пушкину, в эпоху Лермонтова, после краха движения декабристов, исчезла с русского горизонта. Лермонтов входил в жизнь, не имея твёрдых мировоззренческих опор.

Мы говорим об универсальности и «всемирной отзывчивости» пушкинского гения. Лермонтов как будто бы унаследовал от него широту ренессансного творческого диапазона: он и поэт, и прозаик, и лирик, и драматург, и создатель лиро-эпических поэм. А кроме того, он ещё и замечательный художник, и незаурядный музыкант. Одним словом, личность широкая и универсальная, на которой ещё лежит отблеск пушкинской эпохи. Но в тематическом отношении творчество Лермонтова значительно уже пушкинского. В его поэзии от юношеских опытов до зрелых стихов варьируется, уточняется и углубляется несколько устойчивых тем и мотивов.

Так, у Пушкина южного периода встречается стихотворение «Демон». Но этот образ появляется у него всего лишь один раз, в разгар довольно скоро изжитого увлечения поэзией Байрона. У Лермонтова наоборот: образ Демона настолько захватывает его, что проходит через всё творчество, начиная с раннего стихотворения и кончая поэмой «Демон». Эта поэма имеет восемь редакций, в которых образ Демона всё более и более обогащается, уточняется и проясняется от одной редакции к другой.

Уступая Пушкину в тематическом многообразии, Лермонтов активизирует в поэзии и прозе психологическое начало. Лирика Лермонтова не столь отзывчива на голоса внешнего мира, потому что она глубоко погружена в тайны одинокой и страдающей души. На первом плане у Лермонтова не созерцание внешнего мира, а самоанализ замкнутого в самом себе, обдумывающего каждый свой шаг и поступок героя. Поэт открывает историческую значимость самых интимных, самых сокровенных переживаний человека. История дышит не только в грандиозных событиях или глубоких социальных переворотах. Она обнаруживается в том, как думает и что чувствует «герой своего времени», как он любит, как ненавидит, как дружит или ссорится, как видит мир. По состоянию отдельной души можно судить о положении общества, государства, нации в ту или иную историческую эпоху. Открытие Лермонтова использует потом Лев Толстой в романе-эпопее «Война и мир». Не случайно Белинский, читая Лермонтова, воскликнул: «Ведь у каждой эпохи свой характер!»

В романе «Герой нашего времени» Лермонтов сказал: «История души человеческой… едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа». Так думал не только Лермонтов, но и целое поколение людей 1830-х годов, к которому он принадлежал. Энергии политического действия, воодушевлявшей декабристов, они противопоставили энергию самопознания. При этом «история души человеческой» никак не противопоставлялась «истории народа». «В полной и здоровой натуре, – писал Белинский, – тяжело лежат на сердце судьбы родины; всякая благородная личность глубоко сознаёт своё кровное родство, свои кровные связи с отечеством… Живой человек носит в своём духе, в своём сердце, в своей крови жизнь общества: он болеет его недугами, мучится его страданиями, цветёт его здоровьем…»

Поэзия Лермонтова, по мнению Белинского, явила новую фазу в истории русского самосознания, глубоко отличающуюся от пушкинской эпохи: «В первых своих лирических произведениях Пушкин явился провозвестником человечности, пророком высоких идей общественных; но эти лирические стихотворения были столько же полны светлых надежд, предчувствия торжества, сколько силы и энергии. В первых лирических произведениях Лермонтова… также виден избыток несокрушимой силы духа и богатырской силы в выражении; но в них уже нет надежды, они поражают душу читателя безотрадностью, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства… Нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни; но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце… Да, очевидно, что Лермонтов поэт совсем другой эпохи и что его поэзия – совсем новое звено в цепи исторического развития нашего общества».

Отличительным признаком эпохи Лермонтова Белинский считает бесстрашный самоанализ и доходящее до самых глубинных противоречий человеческой природы самопознание. «Наш век, – утверждает он, – есть век сознания, философствующего духа, размышления, “рефлексии”. <…> Он громко говорит о своих грехах, но не гордится ими; обнажает свои кровавые раны, а не прячет их под нищенскими лохмотьями притворства. Он понял, что сознание своей греховности есть первый шаг к спасению. Он знает, что действительное страдание лучше мнимой радости».

Детские годы Лермонтова

Михаил Юрьевич Лермонтов родился 3 (15) октября 1814 года в семье армейского капитана Юрия Петровича Лермонтова и Марии Михайловны Лермонтовой (урождённой Арсеньевой). Русская ветвь рода Лермонтовых вела своё начало от Георга Лермонта, выходца из Шотландии, который в эпоху Смуты начала XVII века в составе шведского ополчения попал в Россию, принял русское подданство и получил поместья в Галичском уезде Костромской губернии. Внуки Георга называли своим предком шотландского вельможу Лермонта, из числа «породных людей Английской земли». Ту же фамилию носил легендарный шотландский поэт-пророк XIII века Томас Лермонт, которому Вальтер Скотт посвятил балладу «Томас рифмач», рассказывающую о том, как Томас попал в царство фей и получил там вещий, пророческий дар.

Юный Лермонтов гордился своим шотландским происхождением и зачитывался Байроном, чувствуя в нём не только «властителя дум», но и кровно родственную душу. Он называл Шотландию своей далёкой родиной и считал себя «последним потомком отважных бойцов». В семье Лермонтовых существовало ещё одно пленившее мальчика предание о том, что шотландские Лермонты были в кровном родстве с испанским герцогом Лерма. С этим связано увлечение юного Лермонтова сюжетами из испанской жизни: драма «Испанцы», первые наброски «Демона», написанный маслом портрет испанского предка, явившегося юноше Лермонтову во сне.

Однако к началу XIX века род Лермонтовых совершенно обрусел. Поэт С. Н. Марков в стихотворении «Прадеды» писал о «костромских» Лермонтовых так:

 
Не сосчитать всех звеньев
Трудного их пути.
На Нею-реку, в Парфентьев
Им довелось прийти.
И завели починок
Они в стороне глухой,
Перепахали суглинок
Березовою сохой.
Сдвинули с места горы,
Горе свалили с плеч,
Из Джорджей – вышли в Егоры,
Нашу познали речь.
 

Юрий Петрович Лермонтов пленил свою богатую невесту красотой и русским добродушием. Несмотря на решительные протесты властной и гордой матушки, Елизаветы Алексеевны Арсеньевой (урождённой Столыпиной), дочь её Мария вышла замуж. Но её семейное счастье было омрачено недоброжелательством и постоянными ссорами Елизаветы Алексеевны со своим зятем. В 1817 году Мария Михайловна заболела скоротечной чахоткой и умерла в возрасте 21 года, оставив своего единственного сына сиротой. «Когда я был трёх лет, то была песня, от которой я плакал: её не могу теперь вспомнить, но уверен, что если б услыхал её, она бы произвела прежнее действие. Её певала мне покойная мать», – записал шестнадцатилетний Лермонтов в своём дневнике. Стихотворение «Ангел» (1831), вероятно, навеяно Лермонтову смутным воспоминанием о небесных звуках материнской песни, которая не раз звучала над его колыбелью:

 
По небу полуночи ангел летел
     И тихую песню он пел;
И месяц, и звёзды, и тучи толпой
     Внимали той песне святой.
Он пел о блаженстве безгрешных духов
     Под кущами райских садов;
О Боге великом он пел, и хвала
     Его непритворна была.
Он душу младую в объятиях нёс
     Для мира печали и слёз;
И звук его песни в душе молодой
     Остался – без слов, но живой.
И долго на свете томилась она,
     Желанием чудным полна;
И звуков небес заменить не могли
     Ей скучные песни земли.
 

Бабушка решительно отказала Юрию Петровичу в желании оставить сына у него, ссылаясь на бедность армейского капитана, которая не позволит дать мальчику хорошее образование. Сразу же после смерти матери она увезла любимого внука в своё имение Тарханы Пензенской губернии. Здесь она окружила Лермонтова заботой и лаской, не жалела средств для развития таланта мальчика, рано проснувшегося в нём. С детских лет он писал стихи, рисовал, увлекался музыкой. Но семейная драма наложила отпечаток на характер Лермонтова. Редкие свидания с отцом оставили в его душе глубокую рану. Сердце мальчика разрывалось между доброй бабушкой и любимым отцом:

 
Ужасная судьба отца и сына
Жить розно и в разлуке умереть,
И жребий чуждого изгнанника иметь
На родине с названьем гражданина! <…>
Но ты простишь мне! я ль виновен в том,
Что люди угасить в душе моей хотели
Огонь Божественный, от самой колыбели
Горевший в ней, оправданный Творцом?
 

Всё это способствовало раннему пробуждению в Лермонтове сложных чувств любви и обиды на самых близких людей, недоверчивости к их добру и ласке. В детстве Лермонтов много болел. Тяжёлый ревматизм надолго приковывал его к постели, приучал к задумчивости и одиночеству. В неоконченной автобиографической повести «Переписка» Лермонтов сказал: «Лишённый возможности развлекаться обыкновенными забавами детей», я «начал их искать в самом себе… В продолжение мучительных бессонниц, задыхаясь между подушек», я «уже привыкал побеждать страдания тела, увлекаясь грёзами души».

Возник разлад между миром поэтических грёз и повседневной жизнью. Мальчик рано почувствовал себя одиноким и не понятым даже самыми близкими людьми. Его часто охватывала тоска по «душе родной», такой же неприкаянной и одинокой, способной понять его и утешить.

Когда Лермонтову исполнилось 10 лет, бабушка увезла мальчика на Кавказ лечить его ревматическую болезнь. Здесь Лермонтов пережил первую детскую любовь. В автобиографических заметках 16-летний Лермонтов писал: «Кто мне поверит, что я знал уже любовь, имея 10 лет от роду? Мы были большим семейством на водах Кавказских: бабушка, тетушка, кузины. – К моим кузинам приходила одна дама с дочерью, девочкой лет 9. Я её видел там. Я не помню, хороша собою была она или нет. Но её образ и теперь ещё хранится в голове моей; он мне любезен, сам не знаю почему. <…> Надо мной смеялись и дразнили, ибо примечали волнение в лице. Я плакал потихоньку без причины, желал её видеть; а когда она приходила, я не хотел или стыдился войти в комнату».

С тех пор Лермонтов считал Кавказ своей поэтической родиной. В 1830 году в стихотворении «Кавказ» он писал:

 
Я счастлив был с вами, ущелия гор;
Пять лет пронеслось: всё тоскую по вас.
Там видел я пару божественных глаз;
И сердце лепечет, воспомня тот взор:
     Люблю я Кавказ!..
 

Годы учения в Московском благородном пансионе. Юношеская лирика

В 1827 году бабушка привезла его в Москву для продолжения образования. После отличной домашней подготовки в 1828 году Лермонтов был принят сразу в IV класс Московского университетского Благородного пансиона. Четырнадцатилетний отрок оказался в самом центре русского «любомудрия». Всеобщее увлечение немецкой классической философией, творчеством Шиллера и Гёте, постоянный самоанализ, стремление к личному совершенствованию, разработка своего «я» – вот к чему жадно устремилась тогда Россия.

Член литературного кружка С. Е. Раича, будущий профессор Московского университета С. П. Шевырёв поучал на страницах «Московского вестника»: «Говори чаще с самим собой, – о, как эта беседа богата мыслями! Она требует напряжённого внимания, а ты знаешь – степенью внимания измеряется гений человека. Тот мудрец истинный, кто умеет говорить с самим собой».

Всем предшествующим жизненным опытом, кратким по времени, но глубоким по сути, Лермонтов радостно откликается на этот призыв, на этот общественный запрос. Он очень интенсивно работает. Поток стихов заполняет одну тетрадь за другой. Стихи связаны между собой и напоминают дневник души, занятой напряжённым самоанализом. Слово «дума» является в них ключевым: «боренье дум», «тревоги ума», «пытки бесполезных дум», «всегда кипит и зреет что-нибудь в моём уме».

Он считает самосознание «божественным огнём души», даром Творца. «Назвать вам всех, у кого я бываю? – спрашивает юный Лермонтов в одном из своих писем и отвечает: – Я сам та особа, у которой бываю с наибольшим удовольствием. <…> В конце концов я нашёл, что лучший мой родственник – это я сам».

Юный Лермонтов размышляет о двойственности человека, о борьбе в его душе «небесных» и «земных» начал. Эта тема порождена умственной жизнью Москвы начала 1830-х годов. В январском номере журнала «Атеней» за 1830 год учитель В. Г. Белинского Н. И. Надеждин писал: «Дух человеческий есть гражданин двух противоположных миров. Как свободная сила разумения, он есть дух чистый, бессмертный – пришлец от обители горней, незримой земле; но сей дух облечён вместе плотию, слепленной из земного брения, – есть обитатель дольней видимой вселенной. Сия двойственность, различая самоё себя через самосознание, составляет основное начало человеческого бытия».

В творчестве Лермонтова эта двойственность осознается как источник трагического противоречия. В стихотворении «Ангел», которое мы приводили, душа помнит о своей небесной родине, тянется к ней, «скучные песни земли» не могут заменить ей «звуков небес». И потому душа, скованная земными оковами, страдает и тоскует об утраченном рае, стремится к совершенству, но никогда не достигает его. В стихотворении «Небо и звёзды» Лермонтов пишет:

 
     Тем я несчастлив,
Добрые люди, что звёзды и небо —
Звёзды и небо! – а я человек!..
 

Поэт не сомневается в бессмертии души и в том, что, отделившись от тела, она вернется на свою небесную родину. Русский поэт и религиозный философ Серебряного века Д. С. Мережковский писал: «Когда я сомневаюсь, есть ли что-нибудь, кроме здешней жизни, мне стоит вспомнить Лермонтова, чтобы убедиться, что есть».

Но одновременно в поэзии Лермонтова появляется другой, противоположный мотив – любви к грешной земле. В стихотворении «Земля и небо» он пишет:

 
Как землю нам больше небес не любить?
     Нам небесное счастье темно;
Хоть счастье земное и меньше в сто раз,
     Но мы знаем, какое оно.
 

Примирить «землю» и «небо», увидеть в земной красоте отблеск лучей небесной славы Лермонтов ещё не может. Он видит причину этого разлада в помрачённой грехом природе человека, находит «корень мук в себе самом». А в счастливые мгновения он готов примириться с небом и поверить в возможность союза его с землей:

 
Когда б в покорности незнанья
Нас жить Создатель осудил,
Неисполнимые желанья
Он в нашу душу б не вложил,
Он не позволил бы стремиться
К тому, что не должно свершиться.
Он не позволил бы искать
В себе и в мире совершенства,
     Когда б нам полного блаженства
     Не должно вечно было знать.
 

Здесь Лермонтову раскрывается смысл земной жизни. Он заключается в совершенствовании, духовном росте, открытии в себе божественной сущности:

 
Но чувство есть у нас святое
Надежда, Бог грядущих дней, —
Она в душе, где всё земное,
Живёт наперекор страстей;
Она залог, что есть поныне
На небе иль в другой пустыне
Такое место, где любовь
Предстанет нам, как ангел нежный,
И где тоски её мятежной
Душа узнать не может вновь.
 

Однако мгновенные прозрения или просветы вновь сменяются у Лермонтова сомнениями. Конфликт «земного» с «небесным», периодически возобновляясь, пройдёт через всё его творчество и достигнет максимальной степени напряжения в двух зрелых романтических поэмах: «Демон» и «Мцыри».

То неустойчивое и переменчивое состояние духа, в котором находился Лермонтов-поэт, Белинский называл «рефлексией». Это «переходное состояние», «в котором человек распадается на два человека»: «один живёт, а другой наблюдает за ним и судит о нём». «Тут нет полноты ни в каком чувстве, ни в какой мысли, ни в каком действии: как только зародится в человеке чувство, намерение, действие, тотчас какой-то скрытый в нём самом враг уже подсматривает зародыш, анализирует его, верна ли, истинна ли эта мысль, действительно ли чувство. И человек, пленённый противоречиями собственной природы, кружится и бьётся внутри себя самого, переходя от одного состояния к другому и нигде не находя для себя полноты и самоуспокоения».

Лирика Лермонтова во многом предвосхищает Достоевского: она разрушает иллюзию человеческой «самодостаточности». Отдаваясь последовательному и бесстрашному самоанализу, Лермонтов обнаруживает корень противоречивости и дисгармоничности внутри самого человека, совмещающего в своей глубине «священное с порочным». Главный источник мук и бед он усматривает не только во внешних обстоятельствах, но и в болезненном состоянии человеческой души. Именно в этом заключается одна из ключевых особенностей лирики Лермонтова, которая получит развитие в творчестве Достоевского и Толстого.

У юного Лермонтова есть острое ощущение социальной несправедливости, порой рождающее стихи, близкие по своей проблематике к лирике декабристов. В «Жалобах турка» (1829), прибегая к обычному иносказанию, поэт пишет:

 
Ты знал ли дикий край, под знойными лучами,
Где рощи и луга поблёкшие цветут?
Где хитрость и беспечность злобе дань несут?
Где сердце жителей волнуемо страстями?
     И где являются порой
Умы и хладные и твёрдые как камень?
Но мощь их давится безвременной тоской.
И рано гаснет в них добра спокойный пламень.
Там рано жизнь тяжка бывает для людей,
Там за утехами несётся укоризна,
Там стонет человек от рабства и цепей!..
     Друг, этот край… моя отчизна!
 

Но примечательно всё же, что и в этом явно спроецированном на лирику декабристов стихотворении политическая тема осложняется иной. «Умы и хладные и твёрдые как камень» у Лермонтова душатся не только гнётом политического режима, не только тиранической властью, а ещё и «безвременной тоской», от которой «рано гаснет в них добра спокойный пламень».

Тенденция к самоанализу ощутима здесь и в самом характере лирического монолога: начало его напоминает известные стихи из «Миньоны» Гёте, очень любимые романтиками школы Жуковского. Но у Лермонтова они наполняются смыслом, диаметрально противоположным. Райской стране, в которой «цветут лимоны» и «негой Юга дышит небосклон», Лермонтов противопоставляет «дикий» край, где рощи и луга «поблёкли», а люди одержимы разрушительными «страстями». Причём этот симбиоз поэтической системы Жуковского с поэтической системой декабристов не воспринимается как пародия. Традиционные поэтизмы у Лермонтова перестают восприниматься как «слова-сигналы», но принимают ярко выраженную субъективную окрашенность: за ними стоит личность автора – индивидуально неповторимого творца этого лирического монолога.

Одно из юношеских стихотворений Лермонтов так и называет – «Монолог» (1829):

 
     Поверь, ничтожество есть благо в здешнем свете.
     К чему глубокие познанья, жажда славы,
Талант и пылкая любовь свободы,
Когда мы их употребить не можем?
 

Казалось бы, мысль должна повести поэта далее к обличению современных общественных условий, не дающих возможности развернуться лучшим общественным стремлениям. Но у Лермонтова – иной ход:

 
Мы, дети севера, как здешние растенья,
Цветём недолго, быстро увядаем…
 

Мотивировка вялости и бессилия уводит читательское восприятие в сторону от привычных ассоциаций. Речь идёт о предопределённости этих качеств самой природой человека, живущего в суровом северном краю, где, безотносительно к общественной ситуации, «жизнь пасмурна, как солнце зимнее на сером небосклоне», и мгновенна, как короткое северное лето. Будто бы намечается возврат к политической проблематике. Но это скорее лёгкий намёк на неё, поглощаемый обычными у Лермонтова горькими сетованиями на недостатки и пороки своего поколения:

 
Средь бурь пустых томится юность наша,
И быстро злобы яд её мрачит,
И нам горька остылой жизни чаша;
И уж ничто души не веселит.