Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Вопросы и задания

1. Почему любовь Гоголя к Пушкину сопровождалась полемикой с ним?

2. В чём причина неприятия Белинским Гоголя и резкого спора с ним? Каковы последствия этого спора в понимании основного пафоса творчества Гоголя последующими поколениями русских читателей, критиков и литературоведов?

3. Дайте целостную характеристику «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Что является причиной весёлости и грусти автора в этой книге?

4. Докажите, что сборник «Миргород» является новым этапом в творческом развитии Гоголя.

5. Покажите, какие приемы «овеществления» человека и комического воодушевления, побеждаемого чувством грусти, использует Гоголь.

6. Как изображает Гоголь абсурдность бездуховного мира и враждебность его искусству в петербургских повестях «Невский проспект», «Нос», «Записки сумасшедшего», «Портрет»?

7. На основе анализа комедии «Ревизор» объясните, почему Гоголь остался недоволен её сценической трактовкой.

8. В чём своеобразие сюжета «Мёртвых душ», какую идейно-художественную роль играет в нём образ дороги?

9. Какие неожиданные штрихи при описании каждого из помещиков нарушают однозначные выводы, которые готов сделать читатель по поводу характеров этих героев?

10. Какие обстоятельства детства и юности сформировали жизненные цели и идеалы Чичикова, какие черты его характера вызывают всеобщую симпатию и почему его кипучая деятельность всякий раз заканчивается катастрофой?

11. Объясните смысл мажорного финала первого тома «Мёртвых душ».

12. Раскройте полемику Белинского с К. Аксаковым по поводу поэмы Гоголя «Мёртвые души».

13. Какова композиция повести «Шинель» и в чём её содержательный смысл?

14. Что вызвало резкую полемику Белинского с Гоголем по поводу книги «Выбранные места из переписки с друзьями»?

Иван Александрович Гончаров (1812–1891)

О своеобразии художественного таланта И. А. Гончарова

В 1873 году в связи с голодом в Самарском крае в кругу петербургских литераторов возникла идея издания сборника «Складчина» в пользу пострадавших от неурожая. Был избран редакционный комитет. В обязанности Гончарова-редактора входили чтение и отбор рукописей, а также переписка с авторами. Достоевский, называвший себя писателем, «одержимым тоскою по текущему», представил в «Складчину» очерк «Маленькие картинки». Гончаров дал о нём подробный отзыв, в котором высказал опасение по поводу образа «священника-ухаря», который «очерчен так резко и зло, что впадает как будто в шарж, кажется неправдоподобен». В ответ на возражение Достоевского, что «зарождается такой тип» священника, Гончаров заметил: «…если зарождается, то ещё это не тип. Вам лучше меня известно, что тип слагается из долгих и многих повторений или наслоений явлений и лиц – где подобия тех и других учащаются в течение времени и, наконец, устанавливаются, застывают и делаются знакомыми наблюдателю. Творчество (я разумею творчество объективного художника, как Вы, например) может явиться только тогда, по моему мнению, когда жизнь установится, с новою, нарождающеюся жизнию оно не ладит: для неё нужны другого рода таланты…»

«Тип, я разумею, с той поры и становится типом, когда он повторился много раз или много раз был замечен, пригляделся и стал всем знаком. В этом смысле можно про него сказать то же самое, что про звук. Звук тогда только становится звуком, когда звучит кому-нибудь, то есть когда есть ухо, которое его слышит, а дотоле он есть только сотрясение или колебание воздуха. <…> Под типами я разумею нечто очень коренное – долго и надолго устанавливающееся и образующее иногда ряд поколений. Например, Островский изобразил все типы купцов-самодуров и вообще самодурских старых людей, чиновников, иногда бар, барынь – и также типы молодых кутил. Но и эти молодые типы уже не молоды, они давно наплодились в русской жизни – и Островский взял их, а других, новейших, которые уже народились, не пишет потому именно, мне кажется, что они ещё не типы, а молодые месяцы – из которых неизвестно, что будет, во что они преобразятся и в каких чертах застынут на более или менее продолжительное время, чтобы художник мог относиться к ним, как к определенным и ясным, следовательно и доступным творчеству образам».

По Гончарову получалось, что современная русская жизнь, стремительно движущаяся по пути перемен, враждебна литературному творчеству, что в ней трудно уследить нечто устоявшееся, неизменное, получившее завершённость и чёткое оформление.

Не только во взглядах на призвание писателя, но и по складу своего характера Иван Александрович Гончаров далеко не похож на людей, которых рождали энергичные и деятельные 1840-60-е годы XIX века. В его биографии много необычного для этой эпохи, в общественной атмосфере того времени она – сплошной парадокс. Гончарова как будто не коснулась борьба партий, не затронули различные течения бурной общественной жизни. Он родился 6 (18) июня 1812 года в Симбирске, в купеческой семье. Окончив Московское коммерческое училище, а затем словесное отделение философского факультета Московского университета, он вскоре определился на чиновничью службу в Петербурге и служил честно и беспристрастно фактически всю свою жизнь. Человек медлительный и флегматичный, Гончаров и литературную известность обрёл не скоро. Первый его роман «Обыкновенная история» увидел свет, когда автору было уже 35 лет.

У Гончарова-художника был необычный для того времени дар – спокойствие и уравновешенность. Это отличает его от писателей середины и второй половины XIX века, одержимых духовными порывами, захваченных общественными страстями. Достоевский увлечён человеческими страданиями и поиском мировой гармонии, Толстой – жаждой истины и созданием нового вероучения, Тургенев опьянён прекрасными мгновениями быстротекущей жизни. Напряжённость, сосредоточенность, импульсивность – типичные свойства писательских дарований второй половины XIX века. А у Гончарова на первом плане – трезвость, уравновешенность, простота.

Лишь один раз Гончаров удивил современников. В 1852 году по Петербургу разнёсся слух, что этот человек де-Лень – ироническое прозвище, данное ему приятелями – собрался в кругосветное плавание. Никто не поверил, но вскоре слух подтвердился. Гончаров действительно стал участником кругосветного путешествия на парусном военном фрегате «Паллада» в качестве секретаря начальника экспедиции вице-адмирала Е. В. Путятина.

Но и во время путешествия он сохранял привычки домоседа. В Индийском океане, близ мыса Доброй Надежды, фрегат попал в шторм: «Шторм был классический, во всей форме. В течение вечера приходили раза два за мной сверху, звать посмотреть его. Рассказывали, как с одной стороны вырывающаяся из-за туч луна озаряет море и корабль, а с другой – нестерпимым блеском играет молния. Они думали, что я буду описывать эту картину. Но как на моё покойное и сухое место давно уж было три или четыре кандидата, то я и хотел досидеть тут до ночи; но не удалось…

Я посмотрел минут пять на молнию, на темноту и на волны, которые всё силились перелезть к нам через борт.

– Какова картина? – спросил меня капитан, ожидая восторгов и похвал.

– Безобразие, беспорядок! – отвечал я, уходя весь мокрый в каюту переменить обувь и бельё».

«Да и зачем оно, это дикое и грандиозное? Море, например? Бог с ним! Оно наводит только грусть на человека: глядя на него, хочется плакать. Сердце смущается робостью перед необозримой пеленой вод… Горы и пропасти созданы тоже не для увеселения человека. Они грозны и страшны… они слишком живо напоминают нам бренный состав наш и держат в страхе и тоске за жизнь…»

Гончарову дорога милая его сердцу равнина, благословлённая им на вечную жизнь русская Обломовка. «Небо там, кажется, напротив, ближе жмётся к земле, но не с тем, чтобы метать сильнее стрелы, а разве только чтобы обнять её покрепче, с любовью: оно распростёрлось так невысоко над головой, как родительская надёжная кровля, чтоб уберечь, кажется, избранный уголок от всяких невзгод».

В гончаровском недоверии к бурным переменам и стремительным порывам заявляла о себе определённая писательская позиция. Не без основательного подозрения относился Гончаров к начавшейся в 1850–60-е годы ломке всех старых устоев патриархальной России. В столкновении патриархального уклада с нарождающимся буржуазным Гончаров усматривал не только исторический прогресс, но и утрату духовных ценностей. Острое чувство нравственных потерь, подстерегающих человека на путях «машинной» цивилизации, заставляло его с любовью вглядываться в то, что Россия теряла.

В этом прошлом Гончаров многое не принимал: косность и застой, страх перемен, вялость и бездействие. Но патриархальная Россия привлекала его теплотой и сердечностью отношений между людьми, уважением к национальным традициям, гармонией ума и сердца, чувства и воли, духовным союзом человека с природой. Неужели всё это обречено на слом? И нельзя ли избрать человечеству более гармоничный путь прогресса, чтобы новое не отрицало старое с порога, а органически продолжало и развивало то ценное и доброе, что старое несло в себе?

Гончаров недоверчив к быстро текущей русской жизни середины и второй половины ХIХ века. С нарождающимися, переменчивыми формами жизни настоящее искусство, по его мнению, не ладит. Чтобы в бурном, стремительном потоке времени ХIХ столетия увидеть неподатливые на изменения, незыблемые и вечные «устои», надо было долго и внимательно вглядываться в эту переменчивую жизнь.

Не в этом ли секрет загадочной, на первый взгляд, медлительности Гончарова-художника? За всю свою жизнь он написал всего лишь три романа, в которых развивал и углублял один и тот же конфликт между двумя укладами русской жизни, патриархальным и буржуазным, между героями, выращенными двумя этими укладами. Причём работа над каждым из романов занимала у Гончарова не менее десяти лет. «Обыкновенную историю» он опубликовал в 1847, роман «Обломов» в 1859, а «Обрыв» в 1869 году.

Белинский в отклике на роман «Обыкновенная история» отметил, что в таланте Гончарова главную роль играет «изящность и тонкость кисти», «верность рисунка», преобладание художественного изображения над прямой авторской мыслью и приговором. Вслед за Белинским классическую характеристику особенностям таланта Гончарова дал Добролюбов в статье «Что такое обломовщина?». Он подметил три характерных признака писательской манеры Гончарова.

Есть писатели, которые сами берут на себя труд объяснения с читателем и на протяжении всего рассказа поучают и направляют его. Гончаров, напротив, доверяет читателю и не даёт от себя никаких готовых выводов: он изображает жизнь такою, какой её видит как художник, и не пускается в отвлечённую философию и нравоучения.

Вторая особенность Гончарова заключается в умении создавать полный образ предмета. Писатель не увлекается какой-либо одной стороной его, забывая об остальных. Он «вертит предмет со всех сторон, выжидает совершения всех моментов явления».

Наконец, своеобразие Гончарова-писателя Добролюбов видит в спокойном, неторопливом повествовании, стремящемся к максимальной объективности, к полноте непосредственного изображения жизни.

Эти три особенности в совокупности позволяют Добролюбову назвать талант Гончарова объективным талантом.

Роман «Обыкновенная история»

Первый роман Гончарова «Обыкновенная история» увидел свет на страницах журнала «Современник» в мартовском и апрельском номерах за 1847 год. В центре романа – столкновение двух характеров, двух философий жизни, выпестованных на почве двух общественных укладов: патриархального, деревенского (Александр Адуев) и буржуазно-делового, столичного (его дядюшка Пётр). Александр Адуев – юноша, только что закончивший университет, исполненный возвышенных надежд на вечную любовь, на поэтические успехи (как большинство юношей, он пишет стихи), на славу выдающегося общественного деятеля. Эти надежды зовут его из патриархальной усадьбы Грачи в Петербург. Покидая деревню, он клянётся в вечной верности соседской девушке Софье, обещает дружбу до гробовой доски университетскому приятелю Поспелову, который прискакал в усадьбу Грачи за сто шестьдесят вёрст, чтобы проститься с Александром.

Романтической мечтательностью Александр сродни герою романа Пушкина «Евгений Онегин» Владимиру Ленскому. Но в отличие от романтизма Ленского, душевный настрой Александра не вывезен из Германии, а выращен здесь, в России. Этот романтизм питает многое. Во-первых, далёкая от жизни университетская наука. Во-вторых, юность с её широкими, зовущими вдаль горизонтами, с её душевным нетерпением и максимализмом. Наконец, эта мечтательность связана с русской провинцией, с патриархальным укладом, с деревенским простодушием, с православно-христианской совестливостью.

Описание провинциальной усадьбы Грачи окрашивается у Гончарова в райские тона: «С балкона в комнату пахнуло свежестью. От дома на далёкое пространство раскидывался сад из старых лип, густого шиповника, черёмухи и кустов сирени. Между деревьями пестрели цветы, бежали в разные стороны дорожки, далее тихо плескалось в берега озеро, облитое к одной стороне золотыми лучами утреннего солнца и гладкое, как зеркало; с другой – тёмно-синее, как небо, которое отражалось в нём, и едва подёрнутое зыбью. А там нивы с волнующимися, разноцветными хлебами шли амфитеатром и примыкали к тёмному лесу».

Однако Александр Адуев увлечён мечтою о другой «обетованной земле»: он грезит Петербургом и плохо слушает предостережения своей матушки: «“Погляди-ка, – говорила она, – какой красотой Бог одел поля наши! Вон с тех полей одной ржи до пятисот четвертей сберём; а вон и пшеничка есть, и гречиха; только гречиха нынче не то, что прошлый год: кажется, плоха будет. А лес-то, лес-то как разросся! Подумаешь, как велика премудрость Божия! И ты хочешь бежать от такой благодати, ещё не знаешь куда, в омут, может быть, прости Господи… Останься!” Он молчал. – “Да ты не слушаешь, – сказала она. – Куда это ты так пристально загляделся?” Он молча и задумчиво указал рукой вдаль. Анна Павловна взглянула и изменилась в лице. Там, между полей, змеёй вилась дорога и убегала за лес, дорога в обетованную землю в Петербург» (Курсив мой. – Ю. Л.).

В романтизме Александра есть юношеская гордыня, ведущая к соблазну. Петербург манит его вечным искушением – «и будете, как боги». Неспроста дорога туда «вьётся змеёй». Матушка Александра чувствует этот угрожающий сыну соблазн: «Погоди, погоди – выслушай, что я хочу сказать! Бог один знает, что там тебя встретит, чего ты наглядишься, и хорошего и худого. Надеюсь, Он, Отец мой Небесный, подкрепит тебя; а ты, мой друг, пуще всего не забывай Его, помни, что без веры нет спасения нигде и ни в чём».

Эту материнскую заповедь Александр пропускает мимо ушей. Так, в самом начале романа центральное событие – отъезд молодого романтика в Петербург – приобретает у Гончарова символический подтекст. За преходящим и злободневным проступает вечное – воскресает библейский мотив искушения и грехопадения человека.

В первые дни пребывания в столице Александр готов видеть друга в каждом встречном, юный провинциал привык встречать глаза людей, излучающие человеческое тепло и участие: «Он вышел на улицу – суматоха, все бегут куда-то, занятые только собой, едва взглядывая на проходящих, и то разве для того, чтоб не наткнуться друг на друга. Он вспомнил про свой губернский город, где каждая встреча, с кем бы то ни было, почему-нибудь интересна. <…> А здесь так взглядом и сталкивают прочь с дороги, как будто все враги между собою. <…> Он посмотрел на домы – и ему стало ещё скучнее: на него наводили тоску эти однообразные каменные громады, которые, как колоссальные гробницы, сплошною массою тянутся одна за другою. “Вот кончается улица, сейчас будет приволье глазам, – думал он, – или горка, или зелень, или развалившийся забор”, – нет, опять начинается та же каменная ограда одинаких домов, с четырьмя рядами окон. <…> Заглянешь направо, налево – всюду обступили вас, как рать исполинов, дома, дома и дома, камень и камень, всё одно да одно… нет простора и выхода взгляду: заперты со всех сторон, – кажется, и мысли и чувства людские также заперты».

Но в то же время Петербург искушает провинциала своим величием. Когда Александр добрался до Адмиралтейской площади, он остолбенел и «с час простоял перед Медным всадником, но не с горьким упрёком в душе, как бедный Евгений, а с восторженной думой. Взглянул на Неву, окружающие её здания – и глаза его засверкали. Он вдруг застыдился своего пристрастия к тряским мостам, палисадникам, разрушенным заборам. Ему стало весело и легко. И суматоха, и толпа – всё в глазах его получило другое значение. Замелькали опять надежды, подавленные на время грустным впечатлением; новая жизнь отверзала ему объятия и манила к чему-то неизвестному».

Гончаров мобилизует в своём первом романе не только библейский, но и литературный подтекст. Горький смысл поэмы Пушкина «Медный всадник», связанный с судьбою бедного Евгения, суждено пережить Александру на своём жизненном опыте. Пока он ещё не подозревает, какой суровый урок готовит ему столичная жизнь. Простодушие провинциала и романтическая гордыня идут у него рука об руку друг с другом.

Александр верит в семейные чувства. Он думает, что петербургские родственники примут его с распростертыми объятиями, как принято в деревенском усадебном быту. А он «расцелует хозяина и хозяйку, станет говорить им ты, как будто двадцать лет знакомы: все подопьют наливочки, может быть, запоют хором песню»… Но тут молодого романтика-провинциала ждет горькое разочарование. «Куда! на него едва глядят, морщатся, извиняются занятиями; если есть дело, так назначают такой час, когда не обедают и не ужинают… Хозяин пятится от объятий, смотрит на гостя как-то странно».

Деловой петербургский дядюшка Пётр, на первый взгляд, выгодно отличается от племянника отсутствием неумеренной восторженности, умением трезво смотреть на вещи. В разговорах с Александром он учит руководствоваться в жизни рассудком, который, по его мнению, способен управлять страстями: «Восторги, экзальтация: тут человек всего менее похож на человека, и хвастаться нечем. Надо спросить, умеет ли он управлять чувствами; если умеет, то и человек…» – «По-вашему, и чувством надо управлять, как паром, – заметил Александр, – то выпустить немного, то вдруг остановить, открыть клапан или закрыть…» – «Да, этот клапан недаром природа дала человеку – это рассудок, а ты вот не всегда им пользуешься – жаль! а малый порядочный!»

Так читатель начинает замечать в трезвости дядюшки сухость и расчетливость, однобокий рационализм и эгоизм. Неспроста Александр сравнивает дядюшку с пушкинским Демоном. Петр Адуев «отрезвляет» молодого человека с каким-то недобрым удовольствием. Он безжалостен к юной душе, к её прекрасным порывам. Стихи Александра он употребляет на оклейку стен в кабинете, а вместо стихов предлагает перевод агрономических статей о навозе; вместо серьёзной государственной деятельности он определяет племянника чиновником, занятым перепискою деловых бумаг; подаренный любимой Софьей талисман с локоном её волос – «вещественный знак невещественных отношений» – он ловко швыряет в форточку.

«“Это ужасно, ужасно, дядюшка! стало быть, вы никогда не любили?” – взмолился Александр. – “Знаков терпеть не мог”. – “Это какая-то деревянная жизнь! – сказал в сильном волнении Александр, – прозябание, а не жизнь! прозябать без вдохновенья, без слез, без жизни, без любви…” – “И без волос!” – прибавил дядя».

Принцип художественного контрапункта часто используется Гончаровым. Он основан на реалистическом переосмыслении свойственного романтизму двоемирия, контраста возвышенной поэзии и «презренной прозы». Вот Александр Адуев, испытывая прилив вдохновения, сочиняет стихи, а рядом его слуга Евсей чистит ваксой сапоги. «Тут он громко вздохнул, подышал на сапог и опять начал шмыгать щёткой. Он считал это занятие главною и чуть ли не единственною своею обязанностью и вообще способностью чистить сапоги измерял достоинство слуги и даже человека; сам он чистил с какою-то страстью. – “Перестань, Евсей! ты мне мешаешь дело делать своими пустяками!” – кричал Адуев. – “Пустяки, – ворчал про себя Евсей, – как не пустяки: у тебя так вот пустяки, а я дело делаю. Вишь ведь, как загрязнил сапоги, насилу отчистишь, – он поставил сапог на стол и гляделся с любовью в зеркальный лоск кожи. – Поди-ка, вычисти кто этак, – примолвил он, – пустяки!”»

Под влиянием дядюшки, под воздействием отрезвляющих впечатлений делового, чиновничьего Петербурга разрушаются романтические иллюзии Александра. Гибнут надежды на вечную любовь. Если в романе с Наденькой герой ещё романтический влюбленный, то в истории с Юлией он уже скучающий любовник, а с Лизой – пошлый соблазнитель.

Увядают идеалы вечной дружбы. Однажды он пришел к тётке в припадке какого-то злобного расположения духа на весь род людской. «Вы хотите знать, – начал он тихо, торжественно, – что меня теперь волнует, бесит? Слушайте же: вы знаете, я имел друга, которого не видал несколько лет, но для которого у меня всегда оставался уголок в сердце. <…> Дня три назад иду по Невскому проспекту и вдруг вижу его. Я остолбенел, по мне побежали искры, в глазах явились слезы. Я протянул ему руки и не мог от радости сказать ни слова: дух захватило. Он взял одну руку и пожал. “Здравствуй, Адуев!” – сказал он таким голосом, как будто мы вчера только с ним расстались. “Давно ли ты здесь?” Удивился, что мы до сих пор не встретились, слегка спросил, что я делаю, где служу, долгом счёл уведомить, что он имеет прекрасное место, доволен и службой, и начальниками, и товарищами, и… всеми людьми, и своей судьбой… потом сказал, что ему некогда, что он торопится на званый обед – слышите, matante? при свидании, после долгой разлуки, с другом, он не мог отложить обеда…»

Разбиваются вдребезги мечты о славе поэта и государственного деятеля: «Утром Петр Иваныч привёз племянника в департамент, и пока сам он говорил с своим приятелем – начальником отделения, Александр знакомился с этим новым для него миром. Он ещё мечтал всё о проектах и ломал себе голову над тем, какой государственный вопрос предложат ему решить, между тем всё стоял и смотрел. “Точно завод моего дяди! – решил он наконец. – Как там один мастер возьмёт кусок массы, бросит её в машину, повернёт раз, два, три, – смотришь, выйдет конус, овал или полукруг; потом передаёт другому, тот сушит на огне, третий золотит, четвертый расписывает, и выйдет чашка, или ваза, или блюдечко. И тут: придёт посторонний проситель, подаст, полусогнувшись, с жалкой улыбкой, бумагу – мастер возьмёт, едва дотронется до неё пером и передаст другому, тот бросит её в массу тысячи других бумаг, – но она не затеряется: заклеймённая нумером и числом, она пройдёт невредимо чрез двадцать рук, плодясь и производя себе подобных. <…> И каждый день, каждый час, и сегодня и завтра, и целый век, бюрократическая машина работает стройно, непрерывно, без отдыха, как будто нет людей, – одни колеса да пружины…”»

В изображении эволюции молодого романтика, на которого отрезвляюще действует деловая петербургская жизнь, Гончаров сталкивается с проблемой, вступающей в противоречие с требованиями его эстетики. Согласно художественным установкам Гончарова, настоящее искусство имеет дело лишь с устойчивыми типами. Как же показать изменения в характере главного героя, не нарушая этих эстетических установок? Гончаров делит жизненный путь Александра на стадии, в пределах которых Александр предстаёт в завершённой и устойчивой типологической форме. Сам процесс перехода Александра из одной стадии в другую у Гончарова не изображается. Три типологических картины любовных романов Александра сменяются в «Обыкновенной истории» так, как меняли диапозитивы в старом волшебном фонаре. Время между отдельными стадиями не изображается, оно лишь фиксируется Гончаровым в виде авторских ремарок: «Мелькнуло несколько месяцев»… «Прошло с год после описанных в последней главе первой части сцен и происшествий».

Этой же цели служат у Гончарова так называемые опорные точки повествования. Через весь роман проходит цикл повторяющихся сюжетных мотивов: порыв Александра обнять дядюшку, всякий раз наталкивающийся на преграду и только в конце романа удовлетворённый; «презренный металл», постоянно предлагаемый Александру и с возмущением отвергаемый им вплоть до финала, где герой обращается к дядюшке с просьбой об его одолжении; разговор о «жёлтых цветах, озере и тётке», крайне неприятный для дядюшки, так как он напоминает ему о юности и пережитом тогда романтизме.

Этот художественный приём, помогающий Гончарову показать жизнь в отдельных фазах её движения, напоминает повторы сюжетных мотивов в фольклоре – в русских народных сказках и особенно в былинах. Опорные точки повествования чётко закрепляют те перемены в характере Александра, которые не схватываются художественным изображением и предстают в виде смены статичных картин, фиксирующих разные стадии в развитии характеров и отношений между героями.

Разочарованный и разбитый, Александр бежит домой, в «страну обетованную», в усадьбу Грачи. Но обрести утраченную гармонию ему уже не дано, возврата к прошлому быть не может. Он ходит по дому словно туча, смотрит в землю – ничего не мило ему в родной стороне. Матушка находит ему невесту, но слышит в ответ: «Я не полюблю маменька, я уж отлюбил». В отчаянии Анна Павловна хочет вернуть сыну потерянную веру. Но и в сельском храме герой не испытывает молитвенного возрождения. «Он мысленно пробежал своё детство и юношество до поездки в Петербург; вспомнил, как, будучи ребенком, он повторял за матерью молитвы, как она твердила ему об ангеле-хранителе, который стоит на страже души человеческой и вечно враждует с нечистым; как она, указывая ему на звёзды, говорила, что это очи Божиих ангелов, которые смотрят на мир и считают добрые и злые дела людей; как небожители плачут, когда в итоге окажется больше злых, нежели добрых дел, и как радуются, когда добрые дела превышают злые. Показывая на синеву дальнего горизонта, она говорила, что это Сион… Александр вздохнул, очнувшись от этих воспоминаний. «Ах! если б я мог ещё верить в это! – думал он. – Младенческие верования утрачены, а что я узнал нового, верного?.. ничего: я нашёл сомнения, толки, теории… и от истины ещё дальше прежнего…»

Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1847 года», высоко оценивая художественные достоинства романа Гончарова, увидел его пафос в развенчании романтизма: «Места – свидетели его детства – расшевелили в Александре прежние мечты, и он начал хныкать о их невозвратной потере, говоря, что счастие в обманах и призраках. Это общее убеждение всех дряблых, бессильных, недоконченных натур».

Однако в разочарованиях героя не в меньшей, если не в большей степени повинен трезвый, бездушный практицизм столичной жизни, с которой сталкивается молодой и пылкий юноша. В характере Александра, наряду с книжными иллюзиями и провинциальной ограниченностью, есть и другая сторона: романтична любая юность. Его максимализм, его вера в безграничные возможности человека – ещё и признак молодости, неизменный во все эпохи и все времена.

Петра Адуева не упрекнешь в мечтательности, в отрыве от жизни. Однако и его характер подвергается не менее строгому суду устами его жены Елизаветы Александровны. Она говорит о «неизменной дружбе», «вечной любви», «искренних излияниях» – о тех ценностях, которых лишен Пётр и о которых любил рассуждать Александр. Но теперь эти слова звучат далеко не иронически. Вина и беда дядюшки в его пренебрежении к тому, что является в жизни главным, – к духовным порывам, к цельным и гармоническим отношениям между людьми. А беда Александра оказывается не в том, что он верил в истину высоких целей жизни, а в том, что эту веру растерял.

В эпилоге романа герои меняются местами. Пётр Адуев осознает ущербность своей жизни в тот момент, когда Александр, отбросив все романтические побуждения, становится на деловую и бескрылую дядюшкину стезю. Этот поворот Белинский считал художественным просчётом романа: «Его романтизм был в его натуре; такие романтики никогда не делаются положительными людьми. Автор имел бы скорее право заставить своего героя заглохнуть в деревенской дичи апатии и лени, нежели заставить его выгодно служить в Петербурге и жениться на большом приданом».

Мимо Белинского, мимо последовавших за ним критиков и литературоведов прошёл более глубокий, философский смысл романа. За отношениями юного племянника и зрелого дядюшки скрываются размышления автора о движении истории человечества, проходящей через те же самые возрастные стадии, что и отдельная человеческая жизнь. Усадебная провинция – это юность рода человеческого, сменяющаяся зрелостью современной промышленной цивилизации. Неспроста на сетования Александра по поводу петербургской жизни дядюшка отвечает: «Век такой». Гончаров связывает прагматизм дядюшки не с врождённым свойством его натуры, но с возрастом, в который, пройдя через кризис перехода от юности к зрелости, вступает в эпилоге романа и его племянник – Александр. В прошлом ведь Пётр Адуев был таким же восторженным юношей. И вот, пройдя через искушение зрелостью, постаревший дядюшка с ностальгией мечтает о прошлом, о своей далёкой юности, о первой влюблённости, «о жёлтых цветах, озере и тётке». И в таком финале его жизни скрывается авторский оптимизм относительно исторических судеб человечества. Прагматизм промышленной цивилизации на новом витке исторической спирали сменится возвратом к ценностям, которые согревали юность рода человеческого.

Итак, на одном полюсе романа – наивная вера в осуществимость высоких духовных помыслов, на другом – бескрылый расчёт, холодный рассудок. Где же истина? Вероятно, посередине: наивна оторванная от жизни мечтательность, но страшен и деловой, расчетливый прагматизм. Буржуазная проза лишается поэзии, в ней нет места высоким духовным порывам, нет места таким ценностям жизни, как любовь, дружба, преданность, вера в высшие нравственные побуждения. Пройдя через искушение буржуазной предприимчивостью, человечество должно повернуться к утраченным надеждам и верованиям, свойственным юности рода человеческого, как Пётр Адуев в старости испытал ностальгический поворот к утраченной юности.

Деловая проза жизни современного Петербурга, олицетворяемая Петром Адуевым, однобока и скудна. Но в истинной прозе жизни, как её понимает Гончаров, таятся зёрна высокой поэзии. У Александра Адуева есть в романе спутник, слуга Евсей. Что дано одному – не дано другому. Александр прекраснодушно духовен, Евсей прозаически прост. Но их связь в романе не ограничивается контрастом высокой поэзии и презренной прозы. Она выявляет еще и другое: комизм оторвавшейся от жизни высокой поэзии и скрытую поэтичность повседневной прозы.