Читать книгу "Русская Литература XIX века. Курс лекций для бакалавриата теологии. Том 1"

Бабушка

Хранительницей устоев русской жизни в романе является бабушка, в самой фамилии которой – Бережкова – есть намёк на устойчивые жизненные берега. Под её присмотром усадьба Райского Малиновка превращается в обетованный уголок, напоминающий об утраченном рае: «Какой эдем распахнулся ему в этом уголке, откуда его увезли в детстве… Какие виды кругом – каждое окно в доме было рамой своей особенной картины! С одной стороны Волга с крутыми берегами и Заволжьем; с другой – широкие поля, обработанные и пустые, овраги, и всё это замыкалось далью синевших гор. С третьей стороны видны села, деревни и часть города. Воздух свежий, прохладный, от которого, как от летнего купанья, пробегает по телу дрожь бодрости.

Дом весь был окружен этими видами, этим воздухом, да полями, да садом. Сад обширный около обоих домов, содержавшийся в порядке, с тёмными аллеями, беседкой и скамьями… Подле сада, ближе к дому, лежали огороды. Там капуста, репа, морковь, петрушка, огурцы, потом громадные тыквы, а в парнике арбузы и дыни. Подсолнечники и мак, в этой массе зелени, делали яркие, бросавшиеся в глаза, пятна; около тычинок вились турецкие бобы.

На маленький домик с утра до вечера жарко лились лучи солнца, деревья отступили от него, чтоб дать ему простора и воздуха. Только цветник, как гирлянда, обвивал его со стороны сада, и махровые розы, далии и другие цветы так и просились в окна. Около дома вились ласточки, свившие гнезда на кровле; в саду и роще водились малиновки, иволги, чижи и щеглы, а по ночам щёлкали соловьи.

Двор был полон всякой домашней птицы, разношёрстных собак. Утром уходили в поле и возвращались к вечеру коровы и козёл с двумя подругами. Несколько лошадей стояли почти праздно в конюшнях. Над цветами около дома реяли пчёлы, шмели, стрекозы, трепетали на солнце крыльями бабочки, по уголкам жались, греясь на солнышке, кошки, котята».

Всё в этом описании напоминает «рай сладости», лучшее место на земле, которое Бог дал нашим прародителям. В райском мире, ещё не замутнённом грехопадением, они жили в постоянном общении с Богом, возделывая дарованную им землю, где не было ни губительных страстей, ни страха, ни смерти, ни воздыхания и печали. Природа райского сада ласкала их теплом, светом и довольствием. Растения, птицы и животные не знали раздора и вражды и были в полном подчинении у человека, доверчиво признавая в нём своего хозяина.

После грехопадения мечта об утраченном рае сохранилась в генетической памяти человечества. Отголоски её слышатся в русских народных легендах о благодатной земле с молочными реками и кисельными берегами. В этой стране зимы не бывает, и люди живут в справедливости, не обременяя себя непосильным трудом.

Вот и в Малиновке птицы как бы приручены человеком: и ласточки, доверчиво вьющие гнёзда на кровле, и полный двор всякой домашней птицы, котят и кошек, разношёрстных собак. Мир Малиновки хранит следы жизни до грехопадения: всё в этом царстве обращено к человеку и одомашнено. Сами утром уходят в поле, а вечером возвращаются домой коровы и козы. И девочки, Вера и Марфенька, под нестеснительной опекой бабушки живут в Малиновке, как «птички небесные». А Бабушка, подобно доброму пастырю, содержит, возделывает этот райский уголок.

У бабушки – своя жизненная философия. Она считает, что во всех бедах и несчастьях, случающихся с человеком, повинны в первую очередь не внешние обстоятельства, не «среда», как думают молодые либералы в кругу Райского, а сам пострадавший: «Если кто несчастен, погибает, свихнулся, впал в нищету, в крайность, как-нибудь обижен, опорочен и поправиться не может, значит, – сам виноват».

Источник неудач – греховные дела и поступки человека, греховные его помыслы. Если будешь работать над собой, совершенствоваться духовно, раскаиваться искренно в своих грехах, – Бог простит. «А кто всё спотыкается, падает и лежит в грязи, значит, не прощён, а не прощён потому, что не одолеет себя».

Марфенька

Чудесным цветком райского сада бабушки является её младшая внучка Марфенька. Она летает, как сильф, по грядкам и цветнику, блестя красками здоровья, весёлостью серо-голубых глаз. Вся она кажется Райскому какой-то радугой из этих цветов, лучей, тепла и красок весны.

Её желания и помыслы не выходят из очерченных бабушкой границ, и когда Райский спрашивает Марфеньку, не хочется ли ей испытать другой жизни, она отвечает: «Нет, чего не знаешь, так и не хочется. Вон Верочка, той всё скучно… всё ей будто чужое здесь… она не здешняя. – А я – ах, как мне здесь хорошо: в поле с цветами, с птицами, как дышится легко!.. Нет, нет, я здешняя, я вся вот из этого песочку, из этой травки! Не хочу никуда».

Вера

Но в поэтическую тему возвращённого рая, связанную с бабушкой и Марфенькой, вторгается в роман другой библейский мотив – искушения и грехопадения. Даже в идиллическом описании райской обители появляются диссонансы: старый дом в глубине сада, как бельмо в глазу, – серый, полинявший, с забитыми окнами и поросшим крапивой крыльцом; обрыв, которым заканчивается бабушкин сад, с жутковатым преданием о страшном преступлении, разыгравшемся некогда на дне оврага.

Отец Райского приказал выкопать ров, чтобы чётко обозначить границу сада, за её пределы никто из старых жителей усадьбы не дерзал выходить, а тем более спускаться на дно оврага. Но с тех пор много воды утекло. Пришли новые времена, новые люди. «Плетень, отделявший сад Райских от леса, давно упал и исчез. Деревья из сада смешались с ельником и кустами шиповника и жимолости, переплелись между собою и образовали глухое, дикое место, в котором пряталась заброшенная полуразвалившаяся беседка».

В контексте романа этот «пейзаж» приобретает не только бытовой, но ещё и глубоко символический смысл. Для родителей Райского границы сада были священны, но современный человек, назвав предрассудками Богом данные заповеди, легко через них переступил. Символична в этой связи и та часовня перед обрывом неподалёку от сада, в которой тщетно ищет защиты от соблазнов юная Вера. Здание её обветшало, образ Спасителя «почернел от времени, краски местами облупились», так что «едва можно было рассмотреть черты Христа». Эта часовня – метафора, зеркало запущенных душ современных людей.

«Привередница, дикарка!» – так определяет строптивую Веру бабушка. С детских лет она тянется к независимости и свободе, терпеть не может никаких стеснений, стараясь избавиться от опеки. В Малиновке Веру притягивает прежде всего то, что пугает и отталкивает всех её обитателей: старый дом, окутанный какой-то страшной тайной, пустой и заброшенный; обрыв и беседка на дне его; заросшие и заброшенные уголки сада.

Ещё девочкой Вера тянется к своеволию, ей хочется вкусить запретный плод: она любит тихонько срывать вороняшку – «чёрную, приторно-сладкую ягоду, растущую в канавах и строго запрещённую бабушкой». Вера охотно откликается на всё необычное, эксцентрическое, выходящее за пределы признанных в обществе традиций, преданий и авторитетов. Именно в ней наиболее ярко представлены сильные и слабые стороны молодой России, освобождающейся от бремени авторитарной морали и попадающей в плен своевольных, эгоистических страстей.

«Просветитель» Веры – нигилист Марк Волохов

Любовный роман Веры и Марка Волохова напоминает богословско-философский поединок. Вера убеждена, что всякая любовная связь мужчины и женщины, не освящённая таинством брака, греховна и безнравственна. Брак обязывает супругов хранить верность друг другу, идти на взаимные уступки и жертвы, поступаться личными желаниями во имя общего семейного блага и святости брачных уз.

Марк Волохов, напротив, убеждён, что все эти нравственные ограничения – призрачная выдумка приверженцев старины, ветошь, которую нужно выбросить. «Правду» любви он видит лишь в том, чтобы отдаваться влечениям желаний и страстей, отдаваться безоглядно, не смущаясь и не размышляя. «Аргументация Марка, – пишет Ю. М. Лощиц, – носит, так сказать, “естественнонаучный” характер… Птички небесные греха не знают. Звери и животные над этим понятием голову напрасно не ломают. Пестики и тычинки живут безо всяких покровов. Весь животный мир плодится и размножается без угрызений совести, только люди зачем-то придумали стыд и грех»[51]51
  Лощиц Юрий. Гончаров. ЖЗЛ. М., 1977. – С. 278.


[Закрыть].

А потому Марк предлагает Вере «срочную» любовь без всяких предварительных условий и обязательств: «…не насиловать привязанности, а свободно отдаваться впечатлению и наслаждаться взаимным счастьем», пока оно есть, а кончится страсть – разойтись в разные стороны, «не унося с собой никаких «долгов», «правил» и «обязанностей».

В потрясённой и смятённой России, переживающей кризис духовных основ бытия, в человеке высвобождаются животные инстинкты. Охваченная жестокой страстью, Вера говорит Райскому: «Все вы звери». Понижение человека до животного уровня нигилисты обосновывают теоретически. Марк Волохов «развенчал человека в один животный организм, отнявши у него другую, не животную сторону. В чувствах видел только ряд кратковременных встреч и грубых наслаждений, обнажая их даже от всяких иллюзий, составляющих роскошь человека, в которой отказано животному». И когда Вера спрашивает Марка: «Вы, конечно, несерьёзно указали вокруг, на природу, на животных…», – Марк грубо перебивает её: «А вы – не животное? Дух, ангел – бессмертное создание?»

Символичен в романе сон Викентьева о превращении людей в скотоподобные существа: «…“Я будто иду по горе, к собору, а навстречу мне будто Нил Андреич, на четвереньках, голый… А верхом на нём будто Полина Карловна, тоже… Сзади будто Марк Иванович погоняет Тычкова поленом, а впереди Опёнкин со свечой, и музыка…” Все захохотали». Однако в контексте романа сон этот приобретает далекий от комедийной окраски смысл.

Известная русская пословица «Бог шельму метит» связана с вековым наблюдением: человек всегда уподобляется тому, во что он верит. Марк не только в теории низводит человека до животного. Он и внешне похож на него. Этот «безбожник», который никогда в церковь не ходит и смеётся над религией, приобрёл хищные, волчьи повадки. Руки у него длинные, кисти их цепкие, примечателен смелый и вызывающий взгляд его серых глаз. «Сжавшись в комок», он сидит неподвижно, но за этим таится зоркость и чуткость, подобная той, «какая заметна иногда в лежащей, по-видимому, покойно и беззаботно собаке».

Он и ведёт себя так, что заслуживает данную ему Верой характеристику: «Прямой вы волк!» В спорах с Верой Марк трясёт головой, «как косматый зверь», и, не добившись своего, покидает её «непокорным зверем, уходящим от добычи». А когда наступила минута его торжества, он поднял Веру «на грудь» и «как зверь, помчался в беседку, унося добычу…»

В изображении этого обольстителя и искусителя молодых душ современная Гончарову критика обратила внимание на его обытовлённый, поверхностный нигилизм и стала говорить о том, что писатель опошлил тип современного радикала. Однако следует обратить внимание на то, что «странности» в поведении героя несут в романе не только буквальный, бытовой, но и символический смысл. Начнём с имени героя. Оно ведь у него апостольское, потому что Марк претендует на роль проповедника нового вероучения среди гимназистов, а Евангелие от Марка было адресовано римской молодёжи.

Совращая молодых людей с «прямой дороги», Волохов не любит входить в дом дверью, а, как всякий богоотступник и слуга лукавого, «влазит в окно». За странными, на первый взгляд, бытовыми привычками героя таится глубокий христианский подтекст: «Истинно, истинно говорю вам, кто не дверью входит в дом овчий, но прелазит инде, тот вор и разбойник. А входящий дверью есть пастырь овцам» (Ин. 10: 1–2).

На протяжении всего романа образ Марка сопровождают притчевые ситуации из Ветхого и Нового Завета. Представитель «умственного прогресса», «мудрый, как змей», Марк искушает Веру запретным плодом, яблоком из «райского» сада бабушки, а проповедуя Вере своё учение, он буквально повторяет слова библейского змея-искусителя: «И будем как боги!».

В разговоре с Райским Марк называет себя и себе подобных «легионом, пущенным в стадо», намекая на евангельскую притчу об изгнании нечистых духов из бесноватого: «Иисус спросил беса: “Как тебе имя?” Он сказал: “Легион”, потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны (с обрыва!) в озеро, и потонуло» (Лк. 8: 30–33). С этой притчей связано и название романа Гончарова – «Обрыв», равно как и романа «Бесы» у Достоевского.

Присутствие в Марке этих сатанинских начал чувствуется постоянно. Возвращаясь с охоты, он стреляет в голубей, «чтобы ружьё разрядить», вызывая гнев Нила Андреевича, который кричит, что это грех и кощунство. Так оно и есть, ибо в христианской традиции голубь являлся зримым образом Святого Духа. В виде голубя Он явился над водами Иордана во время крещения Иисуса Христа. Голубь же прилетел к Ною в ковчег радостным вестником того, что вода сошла с лица земли.

Парадоксальной и странной может показаться форма вызова Веры на свидание ружейными выстрелами, которую практикует Марк. Но ведь и нашествие злых духов, как замечает святитель Игнатий (Брянчанинов), сопровождается шумом, стукотнёю, звуками и криком, подобно тому беспорядку, который производят неблаговоспитанные юноши и разбойники.

Нил Андреевич Тычков неспроста называет Марка Вараввой-разбойником, которого Пилат поставил вместе с Христом перед иудеями, предложив освободить одного из них. Варавва участвовал в мятежах, за что и попал под стражу. Иудеи освободили Варавву и предали смертной казни Христа. Связь Волохова с Вараввой нужна Гончарову, чтобы ещё раз подчеркнуть вечный смысл дилеммы, которая встаёт перед Россией: Христос или Варавва? Христианская символика придаёт героям романа обобщённый смысл, приподнимает всё происходящее над сиюминутным течением исторического времени.

Грехопадение Веры

В «Предисловии к роману ‘‘Обрыв’’» Гончаров подчеркнул, что Волохов лжёт не умышленно, что он грубо обманывается на этот счёт, воображая себя важным агитатором, думая, что за ним идут целые толпы. Именно субъективная честность Марка и покорила на первых порах Веру. Сначала она пожалела его, как одинокого изгнанника, которого никто в городе не понимал, потом она решила его перевоспитать, направить на истинный путь, но впала в соблазн и не выдержала искушения.

Что же произошло? В чём причина «падения» Веры? Диагноз случившегося поставлен бабушкой, и, как всегда у этой мудрой женщины, он безупречен и точен: «Ты горда, Вера!.. Не Бог вложил в тебя эту гордость!» Вера хотела вернуть Марка на евангельские пути, посвящая его не в правду христианских истин, а в правду своей любви, в идеалы «человеческого», а не «животного» счастья. Лишь потом она намеревалась повести своего избранника дальше, к высотам истинной веры. Но не слишком ли самонадеянным и гордым оказалось это решение: начать с любви к себе, а кончить любовью к Христу? В отношениях с Марком самоуверенное «я» Веры оказалось на первом месте, а всё остальное – на втором.

Вот почему и остаются тщетными попытки Веры призвать себе на помощь благодатное возбуждение. Оно не приходит, силы Небесные оставляют её один на один с закосневшей в гордыне душой. Да и молится она как-то по-своему, не соборной молитвой в храме, а в заброшенной часовне, являющейся своеобразной «метафорой», зеркалом запущенных, находящихся в небрежении душ современных людей. Образ Спасителя тут тоже «почернел от времени, краски местами облупились», так что «едва можно было рассмотреть черты Христа». «Ни креста не слагали её пальцы, ни молитвы не шептали губы…» Вера «глядела напряжённо на образ: глаза Его смотрели задумчиво, бесстрастно. Ни одного луча не светилось в них, ни призыва, ни надежды, ни опоры. Она с ужасом выпрямилась, медленно вставая с колен… Раздался… выстрел. Она стремительно бросилась по лугу к обрыву».

Яркий свет на существо религиозной драмы Веры бросает её сон: «Я была где-то на берегу, у моря, передо мной какой-то мост, в море. Я побежала по мосту – добежала до половины: смотрю, другой половины нет, её унесла буря…» Этот «поэтический», по определению Райского, сон Веры содержит ассоциацию с известным евангельским эпизодом о маловерии Петра. Однажды ученики Иисуса отправились на другой берег моря. Лодка была уже на середине, когда поднялся ветер, и началось страшное волнение. В этот момент они увидели Христа, идущего по морю к лодке. Они перепугались, думая, что это призрак, и в страхе закричали. Иисус сказал: «Это Я, не бойтесь». «Господи! Если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде», – попросил Пётр. Иисус сказал: «Иди». «И, выйдя из лодки, Пётр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: “Господи, спаси меня”. Иисус тотчас простёр руку, поддержал его и говорит ему: “Маловерный! Зачем ты усомнился?”» (Мф. 14: 22–23).

О том, что Вера действительно сбивается с пути и оказывается в мучительном состоянии маловерия, свидетельствует её монолог по поводу проповеди «нового апостола» Марка Волохова: «Правда и свет, – сказал он, – думала она, идучи, – где же вы? Там ли, где он говорит, куда влечёт меня сердце?.. Или правда здесь?.. – говорила она, выходя в поле и подходя к часовне. Молча, глубоко глядела она в смотрящий на неё задумчивый взор образа. – Ужели он не поймет этого никогда и не воротится – ни сюда… к этой вечной правде… ни ко мне, к правде моей любви? – шептали её губы. – Никогда! Какое ужасное слово!».

«Правда любви» тут начинает уже расходиться с «вечной правдой», вступать с нею в противоречие. Лишаясь благодатного покрова, «правда любви» теряет духовный якорь и поддается гибельному самообольщению. Без путеводного ориентира она невольно катится вниз, к безрассудной, стихийной, неуправляемой страсти, увлекающей Веру в «обрыв», в «бездну падения».

Грехопадение Веры не только в том, что она отдалась Марку Волохову. Гораздо важнее другое, духовное падение героини, поддавшейся невольному искушению. Главная коллизия романа совершается не на бытовом поле, а на христианских высотах. «Грех» Веры совершён против высших заветов Евангельской правды.

Трагедия Веры потрясает жизнь обитателей Малиновки до самого основания. К напряжённой внутренней работе над собой приходит Райский. И вот «биением сердца и трепетом чистых слёз он начинает ощущать, среди грязи и шума страстей, подземную работу в своём человеческом существе какого-то таинственного духа, зовущего его, сначала тихо, потом громче и громче, к трудной и нескончаемой работе над собой, над своей собственной статуей, над идеалом человека».

Пройдя через искушение страстными помыслами, Райский начинает освобождаться от губительного эстетизма. Неуёмное творчество эстетических миражей начинает уступать место труду нравственному в соответствии с голосом «чистого гения», голосом совести, данным каждому человеку Творцом и закреплённым в великой истине Евангелия: «Царство Божие внутри вас».

Страсть к Вере вытесняется наконец у Райского чувством покаяния и сострадания, в котором так нуждается теперь её грешная душа. Райский вовремя приходит к ней на помощь, бережно следит за её внутренним состоянием, выполняет самые трудные её поручения, сообщает бабушке о случившемся, на всё откликается и за всех болеет душой. Потрясение, пережитое Райским, освобождает его от эгоистического самодовольства, даёт ему полное душевное бескорыстие, по достоинству оценённое бабушкой и воскресающей к новой жизни Верой.

Тяжёлую ношу покаяния и искупления случившегося в Малиновке греха берёт на свои плечи бабушка. Со словами «Мой грех!» она начинает крестный путь из глубины обрыва, с самого дна его, на высокую гору, к храму. Здесь реализм Гончарова уже не скрывает своего прямого родства с художественной символикой. Поднимаясь вверх, преодолевая крутизну с нечеловеческой силой, оставляя клочки платья и шали на цепких кустах, совершает бабушка своё покаянное восхождение. «Бог посетил, не сама хожу, – говорит она. – Его сила носит – надо выносить до конца».

«“Это не бабушка!” – с замиранием сердца, глядя на неё, думал Райский. Она казалась ему одной из тех женских личностей, которые внезапно из круга семьи выходили героинями в великие минуты, когда падали вокруг тяжкие удары судьбы и когда нужны были людям не грубые силы мышц, не гордость крепких умов, а силы души – нести великую скорбь, страдать, терпеть и не падать!»

За бабушкой в сознании Райского встают героини всемирной и русской истории: великая Марфа-посадница, «сохранившая в тюрьме своей величие и могущество скорби по погибшей славе Новгорода», русские царицы, менявшие по воле мужей свой сан на сан инокинь, боярыни и княгини, шедшие в заточение вслед за своими мужьями, неся в себе и их, и свою беду. Райскому кажется, что такую же великую силу – «стоять под ударом грома, когда всё падает вокруг» – имеет и русская женщина из народа. Райский понимает и духовный источник, из которого она черпает силы: «Только верующая душа несёт горе так», как несла его бабушка.

На помощь погибающей Вере бабушка приходит не с жалостью, а с высоким чувством христианского сострадания, способного принять чужое горе на себя. Бабушка говорит Вере о том, что она такая же грешница и, может быть, в грехе Веры виновата в большей мере, чем Вера сама: «Прости меня, Вера, прежде ты. Тогда и я могу простить тебя… Я думала, что грех мой забыт, прощён. Я молчала и казалась праведной людям: неправда! Я была – как “окрашенный гроб” среди вас, а внутри таился неомытый грех! Вот он где вышел наружу – в твоём грехе! Бог покарал меня в нём… Прости же меня от сердца».

Бабушка вспоминает утаённый грех, случившийся с нею ещё в юности, когда она, нарушив запрет родителей, вступила в тайную связь с любимым человеком Титом Никонычем Ватутиным. А не прошедший через горнило покаяния, не отпущенный на исповеди грех страшной тяжестью ложится не только на плечи согрешившего, но и на весь род его, на всё потомство: «Боже мой! – говорила как будто в помешательстве Татьяна Марковна, вставая, складывая руки и протягивая их к образу Спасителя, – если б я знала, что этот гром ударит когда-нибудь в другую… в моё дитя, – я бы тогда же на площади, перед собором, в толпе народа, исповедала свой грех!»

Теперь, когда Бабушка взяла горе Веры на себя, стёрла своей виной её вину, Вере стало легче. «Она внутренне вставала на ноги, будто пробуждалась от сна, чувствуя, что в неё льётся волнами опять жизнь, что тихо, как друг, стучится мир в душу, что душу эту, как тёмный, запущенный храм, осветили огнями, наполнили опять молитвами и надеждами. Могила обращалась в цветник».