Читать книгу "Девы"

16

Наверное, если б я жил в Древней Греции, моему рождению предшествовало бы множество мрачных предзнаменований: солнечные затмения, огненные кометы и другие предрекающие беду зловещие знаки природы.

Однако я – дитя иной эпохи, и мой приход в этот мир обошелся вообще без происшествий. Отец – человек, сломавший мне жизнь, превративший меня в чудовище, – даже не присутствовал при родах. Он до поздней ночи резался с рабочими на ферме в карты, курил сигары и хлестал виски.

Порой я, прикрыв веки, пытаюсь представить себе маму во время родов, и тогда передо мной встает смутный, расплывчатый образ прелестной девятнадцатилетней девушки.

Она лежит на койке в отдельной палате. Слышно, как в другом конце коридора болтают и смеются медсестры. Мама совсем одна, но это ее не тревожит. Наоборот, в одиночестве она находит покой: можно погрузиться в размышления, не боясь очередной вспышки гнева мужа. Мама радуется будущему ребенку, потому что младенцы не разговаривают.

Хотя мама знает, что муж хочет мальчика, в душе она отчаянно надеется, что будет девочка. Ведь из мальчика вырастет мужчина. А мужчинам нельзя доверять.

Схватки приносят облегчение: они отвлекают от раздумий. Мама сосредотачивает внимание на телесных ощущениях: дыхании, подсчете времени между схватками и пронзающей боли, которая одним махом изгоняет из головы все мысли, стирает, будто мел со школьной доски. Мама с готовностью растворяется в ней, теряя саму себя.

Наконец на рассвете появляюсь я.

Узнав, что ребенок – не девочка, мама была глубоко разочарована. Отец же, наоборот, пришел в бурный восторг: фермерам, как и королям, требуется много сыновей. Я был его первенцем.

Чтобы отметить это событие, отец притащил в роддом бутылку дешевого шампанского.

Но был ли то повод для радости или, напротив, большое несчастье? Может, высшие силы уже тогда предрешили мою участь и никто не смог бы ничего изменить? Не милосерднее ли было бы со стороны родителей задушить меня во младенчестве или обречь на смерть и тление, бросив одного среди пустынных холмов?

Догадываюсь, как бы отреагировала мама, если б узнала о моих поисках виновного. Она бы этого не потерпела.

«Не стоит никого винить, – сказала бы она. – Не надо воображать, что события в твоей жизни происходят неслучайно, и выискивать какие-то причинно-следственные связи. На самом деле они не значат ровным счетом ничего. Жизнь вообще напрасна и бессмысленна. И смерть тоже».

Но когда-то мама считала иначе.

В юности она была другой: хранила высушенные цветы, читала поэзию. Этот ее секрет я раскрыл, найдя в глубине шкафа коробку из-под обуви. Там мама прятала старые фотографии, цветочные лепестки и стихотворные признания в любви, которые отец, делая массу орфографических ошибок, писал в начале их отношений. Однако увлечение стихами у отца быстро прошло. А следом – и у мамы.

Она вышла замуж за человека, с которым была едва знакома. А он отнял у нее все, что она любила. Отец привел маму в мир тяжкого труда и лишений. Отныне ей приходилось работать от зари до зари: взвешивать овец, кормить их и стричь. Изо дня в день, из года в год.

Конечно, были в маминой жизни и радостные, светлые моменты. Например, ее любимая пора – сезон ягнения, когда на свет появлялись крошечные, невинные создания, словно белые грибочки.

Мама научилась не привязываться к ним и никогда не позволяла себе прикипеть к ягнятам.

Худшей частью фермерского уклада была смерть – бесконечная, непрерывная череда смертей – и все, что с ней связано. Мама собственноручно помечала овец, которых предстояло забить: слишком худых, слишком толстых, не дававших потомства. А потом появлялся мясник в жутком, забрызганном кровью фартуке. Отец всегда ошивался рядом, горя желанием помочь. Он обожал резать скот. Похоже, убийства доставляли ему наслаждение.

Во время бойни мама уходила в душ, тайком прихватив с собой бутылку водки, надеясь, что шум воды заглушит ее рыдания.

А я убегал в самый дальний конец фермы и закрывал уши, но все равно слышал отчаянное блеяние овец.

Когда я возвращался к дому, отовсюду исходило зловоние смерти. В открытой части сарая были разложены разделанные тушки. В сточных канавах бурела кровь. Рядом, в кухне, мама и отец взвешивали и упаковывали мясо, распространявшее тошнотворный запах. По столу, к которому прилипали кусочки плоти, растекались багровые лужицы. Над ними вились толстые мухи.

Кишки и другую требуху, не годящуюся в пищу, отец выкидывал в выгребную яму на краю фермы.

К этой яме я старался не приближаться. Она вселяла в меня ужас. Отец грозился похоронить меня там живьем, если я не буду слушаться, хорошо себя вести и хранить его секреты.

«Никто никогда не узнает, – говорил он. – Никто тебя не найдет».

Мысленно я представлял, как лежу в яме, среди смердящих останков животных, в которых кишат черви, личинки и другие отвратительные насекомые-падальщики, и трясся от страха.

Я и сейчас содрогаюсь, когда думаю об этом.

17

Утром Мариана отправилась на встречу с профессором. Ровно в десять, с первым ударом часов на церкви, она приблизилась ко входу в преподавательский сад.

Фоска, в темно-сером вельветовом пиджаке, ее ждал. Верхние пуговицы белой рубашки были расстегнуты, а волосы свободно падали на плечи.

– Доброе утро, – поздоровался он. – Рад вас видеть. Я боялся, что вы не придете.

– Я пришла.

– Вы очень пунктуальны. Интересно, Мариана, что это о вас говорит?

Мариана не ответила на улыбку Фоски, желая внешне выглядеть сдержанной и хладнокровной.

Профессор распахнул перед ней деревянную калитку и сделал приглашающий жест рукой.

– Прошу!

Вслед за ним Мариана шагнула за ограду.

Сад был предназначен исключительно для преподавателей и их гостей. Студенты сюда не допускались. Мариана оказалась здесь впервые, и ее поразила умиротворенность и живописность этого места. Сад, выдержанный в тюдоровском стиле, располагался в низине. Его окружала старая кирпичная стена, которую постепенно разрушала прорастающая сквозь щели алая валериана. По всему периметру сада пестрели цветы: розовые, голубые и огненно-красные.

– Как тут хорошо! – восхитилась Мариана.

– Да, очень. – Фоска кивнул. – Я часто здесь гуляю.

Они неспешно побрели по дорожке. Фоска продолжал разглагольствовать о красоте Кембриджа в целом и сада в частности.

– Тут присутствует какое-то волшебство. Согласны? – Он взглянул на Мариану. – Уверен, вы это сразу ощутили, как и я. Легко могу представить вас юной студенткой. Мне знакомы эти чувства, когда приезжаешь в новую страну для новой жизни, простодушный и одинокий… Так?

– Вы сейчас обо мне или о себе?

– Пожалуй, об обоих, – улыбнулся Фоска. – Скорее всего, у нас были схожие переживания.

– Сомневаюсь.

Профессор покосился на нее, словно хотел что-то спросить, но потом передумал. Какое-то время они шли молча. Наконец Фоска снова подал голос:

– Вы очень неразговорчивы. Я-то ожидал совсем другого.

– Чего именно?

Профессор пожал плечами.

– Даже не знаю. Наверное, допроса с пристрастием.

– Допроса?

– Ну или просто множества вопросов. – Достав сигарету американской марки, с белым фильтром, он предложил ее Мариане.

Та покачала головой.

– Не курю.

– Теперь, кроме меня, никто не курит. Я пытался бросить – и не смог. Не хватило силы воли.

Он чиркнул спичкой и, затянувшись, выпустил длинную струйку дыма, растаявшую в воздухе.

– Я пригласил вас сюда, потому что, полагаю, нам нужно поговорить, – начал Фоска. – Я слышал, вы мной интересуетесь, расспрашиваете обо мне студентов… Кстати, я беседовал с деканом. Он уверяет, что не просил вас общаться со студентами ни о пережитом потрясении, ни вообще. Следовательно, Мариана, я хотел бы знать… какого черта вам от меня надо?

Мариана повернулась к нему. Фоска буравил ее глазами, вероятно, пытаясь прочитать по лицу мысли. Отведя взгляд, она пожала плечами.

– Да я так, из любопытства…

– Насчет меня?

– Нет, насчет Дев.

– Дев? – Профессор явно удивился. – Почему?

– Ведь это же странно, что вы выделяете кучку особенных, приближенных к вам учениц. Наверняка у других студентов это не вызывает ничего, кроме зависти и недовольства.

Улыбнувшись, Фоска снова затянулся.

– Вы занимаетесь групповой психотерапией, так? Значит, уж вам-то должно быть известно, что в малых группах лучшие умы прекрасно развиваются и процветают. Я просто создаю для них благоприятную обстановку, вот и всё.

– Этакий кокон для лучших умов?

– Хорошо сказано.

– При этом все лучшие умы исключительно женского пола?

Фоска уставился на Мариану.

– Да, среди наиболее одаренных людей больше всего женщин, – холодно ответил он. – Неужели с этим так сложно смириться? Я никому не делаю ничего плохого. Я вообще славный парень, разве что пью многовато. Если на наших уроках кого и обижают, так только меня.

– Обижают? Кто сказал, что кого-то обижают?

– Мариана, не увиливайте. Вы считаете меня злодеем, тираном, который третирует беззащитных студенток. Но вы ведь уже познакомились с этими юными леди и убедились, что они отнюдь не беззащитны. На наших встречах не происходит ничего предосудительного. Мы проводим семинары, обсуждаем поэзию, наслаждаемся вином и интеллектуальной беседой.

– Вот только одной из этих девушек больше нет в живых.

Фоска нахмурился. В его глазах мелькнул гнев.

– Думаете, что видите меня насквозь? – глядя на Мариану в упор, процедил он.

Смутившись, она потупилась.

– Нет… разумеется, нет. Я не хотела…

– Ладно, забудьте, – неожиданно миролюбиво и беззлобно перебил он и снова затянулся сигаретой. – Как вам известно, термин «психотерапевт» происходит от греческих слов psyche – душа и therapeia – лечение. Значит, вы врачуете души? А мою исцелите?

– Нет. Это под силу только вам.

Фоска кинул сигарету на землю и придавил ногой.

– Вы как будто убеждены, что я конченый негодяй. Не понимаю почему.

С легким раздражением Мариана обнаружила, что и сама не понимает.

– Не пора ли нам возвращаться? – предложила она.

Они направились к выходу. Фоска шел, искоса поглядывая на Мариану.

– Вы меня заинтриговали. Поймал себя на том, что гадаю, о чем вы думаете.

– Я не думаю. Я… слушаю.

Мариана сказала чистую правду. Пусть она не была детективом или следователем, зато, поработав психотерапевтом, научилась слушать – не только то, что говорят, но и то, о чем молчат. Она подмечала ложь и отговорки, утаиваемые чувства, скрытые симпатии и антипатии собеседника. Не оставляла без внимания ни одно психологическое явление, возникающее при взаимодействии людей.

В психотерапии есть такой феномен – «перенос», при котором ситуации из прошлого начинают влиять на то, как пациент воспринимает мир и выстраивает отношения с людьми в настоящем. Достаточно уловить все эмоции Фоски, которые он проявляет, сам того не желая, и Мариана узнает об этом человеке все, что нужно: его характер, секреты… Конечно, при условии, что к чувствам Фоски не будут примешиваться ее собственные.

Мариана прислушалась к себе и поняла, что напряжена: зубы стиснуты, в груди что-то жжет, кожу неприятно покалывает. Все это говорило о гневе.

Но сама Мариана не злилась.

Нет, злился Фоска.

Да, теперь Мариана отчетливо ощущала его ярость. Конечно, сам он ни за что в этом не признался бы. Профессор молчал, однако внутри у него клокотало бешенство. Похоже, ему действовала на нервы ее непредсказуемость. Фоска не мог понять, чего Мариана хочет, ему трудно было с ней общаться, и это его сердило. «Раз Фоска так легко и быстро выходит из себя, что же будет, если я по-настоящему его спровоцирую?» – неожиданно задалась вопросом Мариана. Проверять это на себе ей, пожалуй, не хотелось.

Дойдя до калитки, Фоска остановился. Посмотрел на Мариану, явно что-то прикидывая, и, приняв решение, предложил:

– Я тут подумал… что, если мы продолжим нашу беседу за ужином? Может, завтра? – В ожидании ответа он внимательно следил за ее реакцией.

Мариана, не моргнув, выдержала его взгляд.

– Хорошо.

Фоска улыбнулся.

– Отлично! Давайте встретимся у меня, в восемь. И еще…

И прежде, чем Мариана успела среагировать, он наклонился – и поцеловал ее в губы.

Поцелуй длился всего секунду. Мариана еще не опомнилась, а профессор уже повернулся и, насвистывая, вышел из сада.

Мариана брезгливо отерла рот кулаком.

Как он посмел?!

Она чувствовала себя так, словно Фоска напал на нее и глубоко оскорбил. Похоже, из сегодняшнего разговора он вышел победителем, сумев захватить ее врасплох, смутить и вывести из равновесия.

Мариану бросало то в жар, то в холод. Стоя под лучами утреннего солнца, она ощутила новый прилив гнева – на этот раз не чужого, а своего собственного.

18

После прогулки с профессором Мариана вытащила картонную подставку из-под пивной кружки, на которой Фред записал свой номер, и, набрав его, предложила встретиться у входа в колледж Святого Христофора.

Двадцать минут спустя молодой человек уже был там. Он привязал велосипед к ограде и выудил из сумки два красных яблока.

– Это у меня вместо завтрака. Хочешь?

Мариана собиралась отказаться, но вдруг поняла, что проголодалась, и кивнула.

Фред явно обрадовался. Выбрав из двух яблок лучшее, потер его о рукав и протянул Мариане.

– Спасибо.

Мариана вгрызлась в сочный плод, сладкий и хрустящий.

Фред прожевал кусок яблока и улыбнулся.

– Я рад, что ты позвонила. Вчера ты ушла очень… внезапно. Я подумал, ты почему-то расстроилась… может, я тебя чем-то обидел…

Мариана пожала плечами.

– Ты не виноват. Я расстроилась из-за Наксоса.

– Из-за Наксоса? – растерялся Фред.

– Просто… там погиб мой муж. Он утонул.

– Боже мой! – Глаза Фреда расширились. – Господи Иисусе! Прости, пожалуйста…

– А ты не знал?

– Нет, конечно! Откуда мне знать?

– Значит, это совпадение? – Мариана пристально посмотрела на Фреда.

– Ну… я же говорил, что немножко ясновидящий. Возможно, я что-то такое почувствовал, поэтому Наксос и пришел мне в голову.

Мариана нахмурилась.

– Извини, но я не верю.

– И все же это правда. – Чтобы сгладить неловкость, Фред торопливо добавил: – Мне очень жаль, что я причинил тебе боль…

– Всё в порядке. Ничего страшного. Не переживай.

– Ты поэтому меня позвала? Чтобы поговорить о Наксосе?

Мариана покачала головой. Она сама не понимала, зачем пригласила Фреда на встречу. Наверное, напрасно она так поступила. Мариана убеждала себя, что нуждается в помощи Фреда, но настоящая причина, скорее всего, в том, что ей было грустно и одиноко после общения с Фоской.

Мариана разозлилась на себя за такую слабость, однако поздно: парень уже приехал. А раз так, стоит этим воспользоваться.

– Пойдем, Фред. Я тебе кое-что покажу.

Войдя в колледж, они пересекли Мейн-Корт и через арку прошли в Эрос-Корт.

Мариана взглянула на окна Зои, хотя знала, что племянница сейчас на занятиях у Клариссы. Мариана специально не стала рассказывать Зои о Фреде, потому что понятия не имела, как представить нового знакомого и чем объяснить его появление.

Подойдя к лестнице, ведущей в ту часть здания, где жила Тара, Мариана кивнула на одно из окон первого этажа.

– Это комната Тары. По словам горничной, в тот вечер, когда произошло убийство, Тара без четверти восемь вышла из дома.

– И повернула туда? – Фред указал на ворота в задней части Эрос-Корт, за которыми располагался парк.

– Нет. Вот сюда. – Мариана ткнула пальцем в другую сторону, в арку. – Она пошла в Мейн-Корт.

– Хм… странно. Через ворота можно выйти прямиком к реке. Это самый короткий путь к заповеднику «Пэрэдайз».

– Значит, она направлялась куда-то еще.

– К Конраду? Как он и сказал?

– Возможно. – Мариана задумалась. – И еще одна деталь: Моррис, главный консьерж, утверждает, что ровно в восемь вечера Тара покинула колледж через парадный вход. Значит, если она вышла из дома без пятнадцати восемь…

– …на то, чтобы пройти двухминутный путь, Таре почему-то потребовалась четверть часа, – закончил за нее Фред. – Да, понимаю… Ну мало ли что ее задержало? Может, она писала кому-нибудь сообщение, или встретила друга, или…

В этот момент взгляд Марианы упал на располагавшуюся прямо под Тариным окном клумбу с розовыми и лиловыми наперстянками, и в глаза бросился валявшийся на земле сигаретный окурок.

Наклонившись, Мариана подняла его. На конце окурка белел фильтр.

– Американская марка, – заметил Фред.

– Да. Прямо как у Фоски.

– Кстати, я наслышан о Фоске. – Он понизил голос. – У меня есть друзья в колледже Святого Христофора. Они рассказывали, какие слухи о нем ходят.

Мариана повернулась к Фреду.

– Слухи? Ты о чем?

– Ну Кембридж – маленький городок. Здесь все друг о друге сплетничают.

– И что же говорят о Фоске?

– Что он прославился… или, лучше сказать, ославился на всю округу. По крайней мере, если не он сам, то уж его вечеринки – точно.

– Какие вечеринки? Что тебе о них известно?

Фред пожал плечами.

– Немногое. На эти вечеринки допускаются только его ученики. Я слышал, там творится какое-то безумие. – Он внимательно посмотрел на Мариану, стараясь что-нибудь прочесть по ее лицу. – Ты думаешь, Фоска имеет отношение к убийству?

Мариана замялась и, помолчав, наконец сдалась.

– Мне надо тебе кое-что рассказать.

Они медленно двинулись по периметру двора. Мариана поведала Фреду обо всем: о Тариных обвинениях в адрес Фоски, о его упорном отрицании всяческой вины, об алиби, которое подтвердили студентки, и, наконец, о том, что она все равно не перестает подозревать Фоску.

Мариана ожидала, что Фред рассмеется, презрительно фыркнет или в лучшем случае просто ей не поверит, но тот воспринял ее слова всерьез, и Мариана была ему за это благодарна. Она поймала себя на том, что стала относиться к Фреду гораздо теплее, чем в начале их знакомства, и впервые за эти месяцы не чувствует себя такой уж одинокой.

– Если Вероника, Серена и другие девушки не врут, значит, Фоска был с ними и выходил всего на пару минут – выкурить сигарету, – закончила Мариана.

– Если он, например, увидел Тару в окно, ему с лихвой хватило бы времени выйти к ней в Мейн-Корт, – прикинул Фред.

– И договориться о встрече в заповеднике «Пэрэдайз» в десять вечера?

– Именно.

Мариана пожала плечами.

– Все равно не сходится. Тару убили в десять, а Фоска ни за что не поспел бы в «Пэрэдайз» так быстро. Туда идти минимум минут двадцать, а если на машине, так еще дольше.

– А если он двигался не в обход, а напрямик?

– В смысле? – удивилась Мариана.

– Может, он переплыл реку на лодке.

– На лодке? – Предположение Фреда звучало так нелепо, что Мариана чуть не рассмеялась.

– Почему бы и нет? Никто не наблюдает за рекой и лодками, особенно поздно вечером. Фоска вполне мог, никем не замеченный, перебраться на другой берег к «Пэрэдайз» и спустя две минуты таким же способом вернуться.

Мариана задумалась.

– Может, ты и прав.

– Ты умеешь управлять лодкой с помощью шеста?

– Не ахти как.

– А я отлично умею. – Фред улыбнулся. – Не люблю хвастаться, но что есть – то есть. Попробуем?

– Что?

– Одолжим на лодочной станции плоскодонку и проверим, насколько быстро можно добраться до заповедника.

Мариана не успела ответить: у нее зазвонил мобильный. На экране высветилось имя племянницы.

– Зои? Всё в порядке?

– Ты где?

По напряженному, взволнованному тону Зои Мариана сразу поняла: что-то случилось.

– На территории колледжа. А ты?

– На занятиях у Клариссы. Только что приходили из полиции…

– Почему? Что стряслось?

Повисла пауза. Зои прерывисто вздохнула, пытаясь не расплакаться, и прошептала:

– То же самое… опять…

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мариана и замерла в ожидании ответа, хотя уже догадалась, что произошло.

– Убийство, – пролепетала Зои. – Нашли еще одно тело.

Часть III

Требуется, чтобы хорошая фабула была скорее простой, а не «двойной», как некоторые говорят, и представляла переход не от несчастья к счастью, а наоборот, от счастья к несчастью, – переход не вследствие преступности, а вследствие большой ошибки человека.

Аристотель, «Поэтика»[5]5
  Перевод с древнегр. Н. Новосадского.


[Закрыть]

1

Тело было найдено на самом краю заповедника «Пэрэдайз», на поле, которое еще со времен Средневековья использовалось как общинный выгон. Жертву убийцы утром обнаружил местный фермер, пригнавший на выпас стадо коров.

Мариана заторопилась, понимая, что надо добраться до места преступления как можно скорее. Зои порывалась пойти с ней, но Мариана ей отказала: она твердо решила ограждать племянницу от любых потрясений, тем более от таких жестоких.

Раскрыв карту на телефоне, Фред включил навигатор, и они с Марианой отправились в путь. Шагали молча вдоль реки, мимо университетских зданий и цветочных лугов. Вдыхая ароматы влажной земли и деревьев, Мариана словно вновь перенеслась в ту далекую осень, когда впервые прибыла в Восточную Англию, променяв греческую жару на тусклое серое небо и мокрую от дождя траву.

Мариана всегда восхищалась английскими сельскими пейзажами… вплоть до сегодняшнего дня. Теперь ее восхищение сменилось тошнотворным ужасом. Поля, которые она так любила, тропинки, где бродили они с Себастьяном, – все эти места, вызывавшие раньше у Марианы самые счастливые воспоминания, отныне были осквернены смертью и кровью.

Через двадцать минут Фред жестом указал перед собой.

– Вон там.

Впереди простиралось поле, а вдоль проселочной дороги выстроились в ряд полицейские машины и передвижные телестанции.

Мариана и Фред поспешили туда и вскоре оказались около полицейского кордона. Служители порядка следили, чтобы журналисты не просочились за оградительную ленту.

Рядом собралась небольшая толпа зевак. Они напомнили Мариане тех отвратительных пляжников, которые с извращенным, восторженным любопытством, замаскированным под сочувствие, глазели, как из воды вытаскивают тело Себастьяна. Боже мой, как она их ненавидела! И теперь от одного взгляда на этих людей, с точно таким же выражением лиц наблюдавших за происходящим, Мариане стало дурно.

– Пойдем скорее, – потянула она Фреда.

Не двинувшись с места, тот слегка растерянно уточнил:

– Куда?

Мариана указала за оцепление.

– Туда.

– Нас же не пропустят…

Мариана огляделась.

– Давай так: ты отвлекаешь полицейских, а я незаметно прохожу мимо них.

– Хорошо, давай.

– Или ты тоже хочешь осмотреть место преступления?

Потупившись, Фред покачал головой.

– Честно говоря, мне становится плохо от вида крови, трупов и всего такого. Я лучше тут подожду.

– Ладно. Я быстро.

– Удачи.

Собравшись с духом, Фред обратился к полицейским с каким-то вопросом, а Мариана, улучив момент, подняла натянутую ленту и юркнула за ограждение. Не успела она сделать и пары шагов, как ее остановил чей-то окрик:

– Эй! Куда пошла?!

Мариана обернулась. К ней направлялся полицейский.

– Сюда нельзя! Вы вообще кто?

Мариана собиралась что-то ответить, но тут из временно поставленной возле ограждения полицейской палатки появился Джулиан.

– Все нормально! – махнув рукой бдительному стражу порядка, заявил он. – Это со мной. Коллега.

Полицейский недоверчиво прищурился, однако спорить не стал. Подождав, пока он отойдет подальше, Мариана поблагодарила Джулиана. Тот улыбнулся.

– А ты так просто не сдаешься, да? Ну и молодец. Главное, не нарваться на инспектора. – Он подмигнул Мариане. – Хочешь взглянуть на труп? Только надо согласовать это с судмедэкспертом. Он мой старый приятель.

Вслед за Джулианом Мариана приблизилась к палатке, возле которой мужчина лет сорока, абсолютно лысый, с внимательными голубыми глазами, набирал сообщение в телефоне.

– Куба, – обратился к нему Джулиан, – ты не против, если коллега посмотрит на убитую?

– Да ради бога, – с заметным польским акцентом отозвался тот и кивнул Мариане. – Предупреждаю, зрелище не самое приятное. Еще хуже, чем в прошлый раз.

Он указал на что-то позади палатки. Собравшись с духом, Мариана свернула за угол.

Открывшаяся картина была настолько жуткой, что казалась ненастоящей. Мариану охватил парализующий ужас. Никогда она не видела ничего страшнее.

Тело девушки, лежащее на траве, было исполосовано вдоль и поперек. Вместо туловища – чудовищное месиво из крови, грязи и внутренних органов. Нетронутой осталась только голова. Широко распахнутые глаза были неподвижно устремлены вверх, и в них отражалась сама смерть.

Этот пугающий, застывший взор горгоны Медузы словно обратил Мариану в камень: она смотрела в лицо убитой, не в силах отвести взгляд.

В уме всплыла строчка из «Герцогини Мальфи»: «В глазах мутится. Ей лицо закрой! Да, молодою умерла она…»

Эта девушка тоже умерла молодой. Слишком молодой. На следующей неделе ей исполнилось бы двадцать. Она собиралась устроить вечеринку по случаю своего дня рождения.

Мариана сразу узнала убитую.

Это была Вероника.