Читать книгу "Максимовна и гуманоиды"

Глава тридцать седьмая
Как Максимовна, собиралась стать мадам Крюковой

– Вон глянь, Санечка, и Крюков зажился и Гутенморген денег из Москвы приволок целую кучу, а тебе только «Форда» за твоего космического «козла» дали! А ведь это ты, майор Бухарцев, стал знаменитостью. Ведь это твоя машина покоряла космические просторы вселенной, а не их! – сказала жена подполковника Бубу, лежа в кровати с кружками огурцов на глазах.

– Ты, бу, молчала бы, курица! Гутенморген и Крюков гуманоида, спасали и планету Земля, от вторжения инопланетных захватчиков. Если бы император Хо умер, нашей цивилизации пришел бы конец. А я планету не спасал и мне только, компенсировали бу, потерю служебного транспорта, – сказал Бубу, перелистывая журнал «На страже закона». – Во, глянь, дура! Участковый подполковник Бухарцев признан лучшим участковым года! О! И, гля, и портрет мой, бу, есть! – сказал Бубу и, взяв с глаза жены кружок огурца, съел его от приятного волнения.

– Что ты, Санечка, делаешь?! Это же моя маска! – заорала жена, видя одним глазом, как муж с хрустом поедает ее косметические примочки.

– Ты, и так хороша, кобыла! Тебе один, бу, хрен за Балалайкиной не угнаться, бу! Она у нас в деревне, бу, как африканская газель – молода и свежа!

– Да, Максимовне повезло, – со вздохом сказала жена. – Ни харю себе сметаной не мазала, ни огурцы на бельмы свои не клала. Шестьдесят годов ей, что корова языком слизала! Замуж на днях выходить! – сказала жена и, еще раз вздохнув, сняла с глаза второй огурчик.

– За кого? – спросил Бубу, поднимая очки на лоб.

– За кого, за кого, за этого твоего Крюкова!

– Ти, дурен тот Крюков? У них разница, бу, в шестьдесят лет! Да она ж ему в бабки годится?!

– Ты, Санечка, сам дурак! Женщины они возрасту не имеют! Сколько им на вид – столько и по пачпорту! А Максимовна, та на двадцать лет смотрится, и пачпорт, ты ей помог получить! Чай, Санечка, не задарма? Бабка—то тогда уже на Новый год в самом соку была! – сказала жена, намекая на возможную интимную связь мужа с Балалайкиной.

– Дура ты! Я верность тебе, бу, блюду уже двадцать годов! Ни с какими шалавами не вязался! Во, я знал, что Максимовна, бу, в девку молодую обернется, как Елена Прекрасная из жабы болотной.

– Ты, Санечка, сам дурень! Ты полицейский, али дырка от бублика? Да у тебя нюх должон быть, как у овчарки! Ты должон был чуять, что в Горемыкино твориться! – сказала жена и, дернув за шнурок, погасила настенную лампу…

Через неделю, как императору Хо вернули его символ вселенской власти бессмертия, он впервые выполз на улицу. За это время император Нубиры заметно поправился, благодаря усердию Коли Крюкова, который не отходит от больного гуманоида ни на шаг. Приняв пришельца всей своей душей, словно родного сына, он и вложил в него столько души и сердца, сколько вкладывает отец в своего ребенка.

Хо сидел на лавочке около дома, греясь в лучах теплого майского солнца. С каждым днем его утраченная за полгода молодость стала возвращаться к нему, придавая его лицу цвет свежей весенней зелени.

– Хорошо выглядите ваше высочество, – сказал Коля, присев рядом.

– Красиво! – сказал гуманоид, щурясь в лучах солнца. – Ваша планета самая лучшая во всей вселенной!

– Да, Гзаар нам говорил! Планета у нас хорошая, да только дуракам досталась! Ты давай, брат по разуму, выздоравливай, я тебя на свою свадьбу приглашаю, – сказал Коля Крюков, положив руку на плечо гуманоида.

– Это что такой свадьба?! – спросил инопланетянин, делая удивленные глаза.

– Это, ваше высочество, когда мужчина и женщина любят друг друга и хотят жить вместе! Хотят иметь детей и воспитывать их, а потом умереть в один день.

– Мне эта тоже свадьба давай! Я люблю тебя и Петровну, и хочу с Петровной жить вместе!

Коля Крюков похлопал гуманоида по плечу и сказал:

– Это, ваше высочество невозможно! Вам надо улетать на свою Нубиру. Там Семен, Гзаар и ваш звездолет к полету готовят, после свадьбы лететь хотят на Нубиру!

Император Хо промолчал и Коля в этот момент увидел, как из его глаза по щеке прокатилась слеза.

– Привет, ваше высочество, —сказала Балалайкина подойдя к лавочке.– Ты, Коля, всем рассказал о нашей свадьбе? – спросила Максимовна с упреком.

– Пока еще нет! – ответил Крюков.

– А этот, что плачет? – спросила Максимовна, присаживаясь на корточки напротив императора Хо.

Она нежно взяла его руку и, поглаживая, спросила:

– Ты вы что, ваше высочество плачете? Все же хорошо! Вы уже поправился и скоро сможешь лететь на свою планету.

– Хо хочет остаться на Земле! Император Хо, любит вас! Император Хо, хочет свадьба давай! – сказал он и положил свою руку на руку Максимовны.

В эту минуту что—то сильное кольнуло в сердце Максимовны. Нет, это была не физическая боль, это было что—то совсем другое. За это время, которое гуманоиды прожили в Горемыкине, все местные жители настолько привязались к этим зелененьким человечкам, что ощущали их частью горемыкинского социума.

В тот миг какой—то механизм в мозгах людей щелкнул, и перед глазами предстал убитый ими же мир, который еще совсем недавно излучал тепло и благодать.

Что произошло тогда с деревенским народом, так никто и не понял. Взглянув на себя как бы со стороны, они воочию увидели ту мрачную картину своего морального и духовного падения. Всем жителям Горемыкино в одночасье стало настолько стыдно за себя перед пришельцами, за свое село, как бывает стыдно перед гостями неряшливой хозяйке за плохо прибранный дом.

Мало кто мог поверить в то, что село Горемыкино когда—ни будь поднимется с колен, и все, кто когда—то покинул свои родные места, смогут вернуться к своим кровным и духовным истокам.

Пока «криминальные друзья» Зиновия Шнипельбаума, внука первого фотографа Ленина, словно истинные революционеры времен Ильича, парили нары в бутырской тюрьме, Зиновий появился в Горемыкино, гонимый страстью своего обогащения. Первое, что он увидел, поразило его взор до самой глубины души. Горемыкино с приходом весны, словно заново расцвело. Восстановленные из руин металлические крашеные заборы из профиля и некогда бывшие покосившиеся хаты, этой весной выглядели на удивление прилично. Деревня засияла свежестью масляных красок и цветом свежеструганных бревен. Вся деревня готовилась к знаменательной дате. Каждому жителю села Горемыкино хотелось от всей души внести в инопланетную дружбу свою лепту.

– Мария Максимовна, здрасте! – сказал Зиновий, традиционно приподнимая свою шляпу. – Я как услышал, что вы выходите замуж, посчитал своим долгом присутствовать на вашей свадьбе в качестве фотографа! Такой день в судьбе молодых должен быть увековечен на цифровой фотоаппарат фирмы «Никон». Вы против не будете?! – спросил Зиновий, прогибаясь в поясе.

В ту секунду Максимовна, словно очнулась от сна. А ведь действительно свадьба с Колей Крюковом была на носу, а фотографировать это торжество было некому. Никто в деревне и даже в районе, так виртуозно не владел фотокамерой, как Зиновий Шнипельбаум.

– Пожалуй, фотограф нам будет нужен?! – ответила Максимовна. – В ближайшую субботу у нас будет роспись в ЗАГСе города Бормотухин, а уж потом венчание в церкви. Будьте добры присутствовать на нашей свадьбе, – сказала Максимовна, не подозревая, каким страстям предстоит разыграться в день ее четвертого похода замуж. —Цену обговорим в день свадьбы!

Вышел Зяма из дома Максимовны в ликующем настроении. Половина намеченного дела была им сделана. Теперь нужно было только дождаться свадебного застолья, чтобы в пылу свадебного кутежа выкрасть по традиции невесту и подменить оригинальный «нубирит» на фальшивый. Сердце Зиновия прыгало от необычайного удовольствия и он…

Глава тридцать восьмая
Как Максимовна свадьбу играла…

Предсвадебный мальчишник был в самом разгаре. Коля Крюков, как виновник торжества сидел за столом, сплошь заставленным горячительными напитками и, скрестив на груди руки, застыл в ожидании. Его деревенские друзья сидели рядом с приготовленными оцинкованными ведрами. Инопланетяне, впервые присутствовавшие на свадьбе жителей планеты Земля, хохотали над мужиками, видя, как им не терпится выпить.

Каждые пять минут Коля поглядывал на часы, словно чего—то ждал. От нетерпения он закуривал и, выкурив сигарету, бросал в пепельницу окурок и, тут же закуривал новую. В перерывах между перекурами, он вытаскивал из носа тампоны и принюхивался к налитому стакану. Убедившись, что еще час веселья не подошел, он вновь затыкал нос, и погружался в состояние дежурного ожидания.

В этот вечер, приготовив на всякий случай оцинкованные ведра, жители деревни Горемыкино замерли за накрытыми столами. Все ждали того часа, той минуты, когда пришелец по имени Гзаар отключит свой ужасный агрегат, который делал спиртные напитки, непригодными к употреблению.

Жители Горемыкино, Худолеевки и Малых бобров знали об этом радостном событии. Еще за неделю до этого дня на стене местного сельпо висело объявление:

«По причине бракосочетания Николая Крюкова с Марией Балалайкиной, в антиалкогольной блокаде административной территории деревень Горемыкино, Худолеевка и Малые бобры открывается „окно“ 21 мая с 21 часа, по 00 часов 01 минуту 22 мая. Все желающие могут присоединиться к торжественному мероприятию распития алкогольной продукции без ущерба для собственного здоровья»

Администрация колхоза имени Карла Маркса

В тот вечер, Максимовна, как и ее жених Коля Крюков, собрала своих подруг на девичник. По причине зависти многие подруги на вечеринку не пришли, посвятив свое время внукам и правнукам. Возраст давал о себе знать. Зависть к омолодившейся Максимовне, выплеснулась в те дни наружу, навсегда исключив Балалайкину, из неформального «клуба горемыкинский пенсионер». Только Клавдия Семеновна по кличке «Телескоп», да Танька Канониха сохранили верность девичьей дружбе, и как в молодые годы, заявились к Балалайкиной, притащив с собой вишневую наливочку настоянную на чудотворном бальзаме. Это были самые верные подруги, с которыми Максимовна когда—то бежала из немецкого вагона, который в те далекие годы, увозил их на рабские работы в Германию.

Поставив на стол большой пузатый самовар, Максимовна суетилась около печи, подавая свои подругам всевозможные кушанья.

– Ты мне вот, что Машка, скажи: ты рада, что выходишь замуж за моего внука, – спросила Канониха, наливая себе из самовара чай.

– А нявошь! Теперь она молода, собой хороша, да на куплёном гробу нам пирогов напекла! Одно объедение! – сказала Семеновна, откусывая сочную ватрушку.

– И правда, что ты Максимовна свой гроб спалила? – спросила Канониха удивляясь.

– А на что теперь он мне?! До моей смерти он все равно рассохнется на чердаке, да и шведы его в пыль поточат, – ответила Максимовна. – А тебе подарить так у меня рука не поднялась! Дурная примета! Вот я и спалила! Вам девчонки, ватрушек да пирогов, напекла!

– Спалить гроб каждый дурак может! Ты, Машка, дура, я бы сама у тебя его купила. Чай, покойный Мирон строгал? А он по гробам был настоящий мастер! И шкаф, и тебе гроб, и самопрялку мог сделать. Таких мастеров сейчас нет! – сказала Канониха, глубоко вздыхая и поглядывая на ходики, которые мерно отмеривали время, до отключения блокады.

– Ну что, скоро уже там?!

Максимовна глянула на часы и сказала:

– Не, еще пять минут!

– Во жизнь пошла, не то что раньше! Раньше пей, сколько в глотку влезет. Я бывало, на дню по двадцать бутылок продавала, да и гнала столько же, чтобы пополнить закрома! А сейчас сиди, жди, когда эти гуманоиды свою гадкую аппаратуру отключат. Уж скорее бы валили к себе домой! – со вздохом сказала Канониха.—Ни житья от них, ни приработка!

– Ты, Танька, только о своем пойле заботишься! Всех мужиков споила деревне, никто тебе работать не хочет! А гуманоид етый прилетел, так той хоть порядок навел. Даже Колька Шумахер машину себе купил и гусей три сотни завел. Фуагру какую—то из них будет делать!

– Так у нас в деревне все алкаши машин в кредит набрали!

– Так это же хорошо бабёнки! Народ заживаться, богатеть стал!

– Во—во! Только и знают, что кредиты! Деньги теперь на карточку кладут, а телефоны в кармане носят. – сказала Канониха.– Мне вон внук мой Колька по случаю вашего бракосочетания купил телефон – бабафоном его зовут! Тут одна красная кнопка есть. Нажмешь её, как смерть придет, так и скорая и пожарная и даже полиция приезжает! Во до чего прогресс дошел, спокойно помереть не дадут: – сказала Канониха, и достав из кармана телефон, положила на стол.

Семеновна взяла мобилник и, покрутив его в руках, спросила:

– Тань, ти эта кнопка?

– Она самая, – сказала Канониха. – Как натиснешь её пальцем, так тут же скорая помощь приезжает. Канониха открыла бутылочку вишневой наливки и разлив, её по рюмкам, спросила. – Ну—ка, Машка, глянь, на часы, может пора уже?!

Максимовна глянула на ходики, которые уже полвека исправно отсчитывали время, и сказала:

– Давай, наливай, кукушка калитку уже свою открыла, сейчас орать будет!

Калитка на часах действительно приоткрылась. Оттуда показался клюв деревянной птицы. В точно установленное время дверка, хлопнув, полностью отворилась и деревянная кукушка, выскочив из нее, заорала, словно резаная свинья. Бабы, сидящие за столом, даже вздрогнули и переглянулись между собой.

– Что—то там сломалось! Третий год так орет, – сказала Максимовна. – Хотела выбросить, а жалко, привыкла уже!

– Тю, я чуть со страху не померла, – сказала Танька. – Эх, бабы, пора на душу принять наливочка моя – вкуснотища неописуемая! Давай за нас, за баб и нашу вечную молодость!

Старухи и Максимовна выпили наливку и загрустили.

– Умеешь наливку делать, —сказала Балалайкина. —Эх, нам бы всем вот так вот красиво вторую жизнь прожить! Кабы я знала раньше я бы вас подруги мои хоть на десять лет, но сделала моложе…

– …ух хорошо пошла, – хором сказали мужики, выпив по стакану водки.

В ту самую секунду когда Гзаар отсоединил «Телепатон» в Горемыкино, Худолеевке и Малых бобрах все от мала и до велика подняли, наполненные до краев граненые стаканы спиртными напитками.

Никому не хотелось упускать момента, когда традиционные русские напитки вновь превратятся в добрую и заводящую на подвиги водку. За полгода антиалкогольного карантина деревенские мужики привыкли к своему новому образу жизни. Эти минуты снятой блокады они мечтали напиться до упада, но стойкое отвращение к алкоголю, выработанное в мозге каждого жителя «района национального бедствия», приостановило этот процесс.

– Я что—то не понял, – сказал Семен Гутенморген, глядя на дно стакана.—Что это было?

Император Хо и его правая рука, министр Гзаар, косились на мужиков и хихикали себе под нос.

– И я не понял, – ответил Колька Шумахер, и посмотрев на улыбающихся гуманоидов, сказал в их адрес.—Вы что пришельцы тут нам чудите? То у нас водка дерьмом воняет, теперь из—за вас, нам её почему—то пить не хочется!

– Ну вот и все, – поднявшись из—за стола, сказал император Хо.– Теперь вы земляне, сами можете решать нужно вам это или нет. Кто хочет пусть пьет – это теперь не опасно! А кто не хочет, тому и томатный сок будет в радость!

Мужики загомонили, словно стая гусей, обсуждая удивительный эффект от длительного применения «Телепатона».

В то же время в деревнях Горемыкино, Худолеевка и Малые бобры стали развиваться удивительные события. Народ, лишенный тяги к алкоголю, первые минуты пребывал в полном ступоре. Водки было много! Блокада была снята! А пить её никому не хотелось! Все смотрели на стаканы и рюмки, и ни кто не решался сделать первый шаг. Страх вкусить кошачьего дерьма стойко сидел в мозге каждого колхозника.

– А, была не была, – сказал кузнец подняв граненый стакан, – да я один хрен, назло этим гуманоидам выпью, даже если в стакане будет сидеть гремучая змея!

Он, одну рюмку за другой, закидывал водку в рот, но почему—то никакого удовольствия не испытывал, словно это был не алкоголь, а простая колодезная вода.

И вот прорыв блокады свершился. Через полчаса из открытых окон деревенских хат на улицу понеслось радостное фольклорное пение:

– «Эх, мороз, мороз – не морозь меня! Не морозь меня – моего коня – я – я – я!!!»

На другой улице пели; – «Запрягайте хлопцы кони, та лягайте спочевать! А я пийду у сад зеленый сокриниченку копать…

Вот тут—то гуманоиды и поняли: Русский мужик, если захочет выпить, его не остановит ни одна сила во всей вселенной. Водка —это не просто традиционный русский напиток —это философия! Это ритуал сближающий и объединяющий не просто нации, но и цивилизации, ради созидания и сотворения мира во всем мире! Это тот процесс, который невозможно остановить никакими антиалкогольными гипнотическими «Телепатонами». Уже через час снятия блокады в деревенский клуб, стал подтягиваться народ. Разгорячённые алкогольной продукцией по поводу помолвки Коли Крюкова и Марии Балалайкиной, а также в честь святого праздника Великой Победы, жители села Горемыкино желали хлеба и зрелищ.

Музыка грянула и из колонок. На волю вырвались звуки, напоминающие кошачьи концерты в период марта. Звуки музыки, словно допинг подхлестнул жителей деревни, и они ринулись покорять танцпол.

– Вы, Гзаар, сегодня с императором «Нубиры» лучше посидите дома, – сказал Коля Крюков, предупреждая инопланетных гостей о возможных эксцессах с местным населением.

Коля, как прошедший горнило колхозного становления и воспитания знал, что многие либерально настроенные жители села Горемыкино, никогда не простят гуманоидам их вторжение в национальные традиции. Они обязательно постараются взять реванш и отомстить за посягательство на их право выбора.

Гзаар выслушал Колю, махнул своей головой в знак согласия, но втянутый во всеобщее и всенародное ликование, решил все же посетить «храм местной культуры», чтобы до самого конца, влиться в культурный слой местных традиций.

А тем временем, предчувствуя беду, жена участкового подполковника Бухарцева напутствовала своего кормильца.

– Ты бы, Санечка, в клуб сходил! Сегодня наши отморозки будут бить этих милых и несчастных пришельцев. А сегодня, между прочим – праздник Победы! А ты власть! Ты еще пока участковый! Ты, должен защищать наших гостей! Кабы не они, так никто в России не знал, что есть такой подполковник полиции Бухарцев, машина которого вокруг Земли по орбите летает! – сказала жена майору Бубу.

– Летала! Пока не сбили ракетой С—400 по приказу Президента! Возьму—ка я с собой табельный пистолет! Авось пригодиться! Вещует мне сердце, бу, что наши мужики пойдут сегодня в разнос, – сказал жене участковый и, надев фуражку, вышел на улицу.

Теплый майский вечерний ветерок приятно ласкал чуб новоиспеченного подполковника, который залихватски торчал из—под фуражки. Закурив, Бубу вальяжно направился к деревенскому клубу, отдаваясь созерцанию местных красот и великолепных просторов.

Время, определенное гостями на прием спиртных напитков неумолимо двигалось к концу. Участковый опасался, что народ в самую последнюю минуту воспрянет духом и пойдет по всей стране бунт страшный и беспощадный.

Как обычно кузнец Прохор, не смотря на все ухищрения инопланетного разума остановить повальное пьянство, ввалился в «храм культуры» уже изрядно «приняв на грудь». Все же достала его водка, а иммунитет выработанный организмом, не устоял перед былой страстью. Из всех деревенских мужиков, Прохор по причине физического здоровья был самым крепким и заводным. Его появление в культурных местах, почти во все времена заканчивалось феерическим рукоприкладством в область челюстно—лицевой части, несогласных с ним оппонентов. Но сегодня был день особый. В этот день Великой Победы он, как внук фронтовика и героя войны, непременно должен был показать инопланетным «захватчикам» всю русскую решительность и бесстрашие.

Как всегда, чирикая и посвистывая, словно дельфины, нубирийцы, облаченные в торжественные белые одеяния, появились в тот момент, когда почти заканчивалось действие антиалкогольного моратория. Кто—то за это время успел достаточно опьянеть, а кто—то находился в пограничном состоянии и требовал еще больших вливаний.

Вот тут и случилось самое интересное, о чем люди обычно слагают настоящие легенды, которые потом живут в веках.

Гзаар и император планеты «Нубира» Хо, появились в «храме деревенской культуры» с официальным и дружеским визитом, в тот самый момент, когда Прохор уже стоял на сцене клуба. Держа в руках микрофон, он призывал местное население, изгнать гостей с планеты «Нубира» за пределы солнечной системы.

– До каких пор, мы будем терпеть выходки этих лунатиков? Пущай они забирают свои приборы и валят на свои планеты! Нам экспериментов над нашим здоровьем проводить не надо! Мы люди! Мы не белые мыши вселенной! Мы не желаем жить по графику! Мы хотим кушать напитки, столько, сколько в нас влезет, а не сколько, нам дадут их светлости!

По залу прошел ропот: вошедшие в клуб нубирийцы, плавно плыли над полом в сторону сцены, где стоял Прохор. Народ, предчувствуя беду, затих. Через секунду было даже слышно, как жужжит муха на окне, стараясь проникнуть на улицу сквозь стекло.

– Ты, бы Прошенька, пошел бы домой в кроватку спать! А то, я тебя бу, сейчас в «обезьяннике» устаканю на пятнадцать суток – сказал подполковник Бубу. —Хватить тебе водку кушать да народ к подбивать к смутьянству! Тут тебе Прошка, не Болотная площадь, чуть что и по рылу получить можно!

– Оставь его, он сам поймет свои сомнения – сказал император, подойдя вплотную к смутьяну. – Пришли мы с миром, чтобы вам поведать, о том, что мы хотим вернуться в отчий дом – сказал император Хо.

– Что наглумились над народом, а теперь сваливаете к себе, – завопил кузнец. —А кто нам контрибуцию платить будет за испорченное здоровье и наши нервы!?

В разговор вмешался подполковник Бубу:

– Хорош, мне тут демагогии разводить! Собрался, и свалил домой, пока я тебя не призвал к ответу.

– Это что мне хорош? Это мне Прохору Петровичу Горемыкину – хватить демагогии разводить?! – заорал кузнец. Он схватил микрофонную стойку и завязал ее на своей шее, словно галстук. – Да я, может, еще хочу выпить, а эти гуманоиды – мать их, лишают меня законного права на отдых?! Сатрапы! Я знаю! Они —эти чертовы лунатики тебя участковый, за золотой «Форд» купили! Ты же Бубу, на весь горемыкинский район настоящий оборотень в этих самых, в погонах!

Вот тут—то и началось! Майор Бубу, выйдя из себя, схватил кузнеца за его «железный галстук» и выволок из «храма культуры», приковав наручниками к прицепному устройству трактора «Белорус».

Тем временем император Хо вышел на сцену, и разведя руки в стороны, сказал:

– Друзья мои – земляне! Пришла пора покинуть ваш гостеприимный дом, чтоб нам вернуться навсегда, – сказал гуманоид.– Решили мы в знак дружбы нашей оставить память вам на долгие века.

– Это что значит, – спросил подполковник Бубу.– Кодировать нас от водки будете?

– Придет время и тайну познаешь ты вселенной, – сказал император Хо, – и тогда знания кои мы дадим вам, окунут тебя в вечное совершенство и духовное очищение.

Гуманоиды затянул какую—то песню больше походившую на завывания якутских шаманов и перед глазами деревенского народа появились объемные голографические картины дальних планет, где миром правит справедливость и гармония. Диковинные животные, птицы, рыбы леса, поля, моря и горы, все это появлялось перед глазами, заставляя их сердца и мозг поглощать тайный вселенной, все больше и больше, погружаясь своим сознанием в информационное поле.

Тем временем, когда народ медитировал, Прошка, сидел прикованный к трактору с металлической трубой от микрофонной стойки, затянутой на шее своей недюжинной кузнецкой силой и пьяным голосом выл на Луну, словно кабель по кличке Барбос.

– Люди, да где это в этой стране справедливость? Да я, узник– настоящий совести! Я между прочим инакомыслящий! – орал он, – свободу Луису Корвалану! Свободу Чигиваре! Свободу академику Сахарову! – Свободу Прохору Горемыкину!

Народ никакого внимания на Прохора не обращал, ибо в клубе в тот миг происходило такое, чего ни кто не мог себе даже представить. Инопланетяне, используя возвращенный им «нубирит», так ловко владели сознанием народа, что каждый из колхозников почувствовал свою личную причастность не только к своей планете, но и к вселенной. Где—то в душе у каждого появилась некая нить, которая сквозь пространство и время уходила куда—то туда, где миром правил Создатель. Как показалось деревенским, пришельцы в этот миг ярко светились, излучая божественный свет, и наполняя души землян чем —то необъяснимым и таким загадочно святым. Через мгновение и аура всеобщего блаженства вырвалась на улицу, наполняя пространство мириадами искр, которые несли свет, тепло и безмерную любовь по всей деревне.