Читать книгу "Максимовна и гуманоиды"

Глава двадцать первая
О том, как знаменитая примадонна обманула Максимовну

Впервые за последний месяц Максимовна сдав в аренду «нубирит» почувствовала какой—то внутренний физический дискомфорт. Не было тех приятных ощущений, которые проникали сквозь кожу и заставляли каждую клеточку организма вибрировать от исходящих волн загадочного и магического камня.

Возвращенный примадонной кулон с магическим символом простой безделицей висел на груди и был как бы мертв. Это недоброе ощущение насторожило бывшую старуху и она почувствовала подвох. Сейчас, когда на кону стояло участие Максимовны в телешоу «Лучший голос России» ей стало не хватать, магических свойств камня, который радикально решал её проблемы с самочувствием и харизмой. Зато, те грандиозные перемены, которые происходили с «примадонной», бросались в глаза Максимовны каким—то ярким и воскресшим образом. Ее фигура значительно стала тоньше, а лицо помолодело, словно побывала не под скальпелем пластического хирурга, а за пазухой у самого господа. Морщины на лице исчезли, будто их никогда не было, а кожа стала бархатной и свежей, как у младенца.

Максимовна почувствовала, что «звезда» воспользовавшись её доверием, обманула ее. Максимовна боялась, что все перемены, которые она так ценила и трепетно берегла, начнут обратный отсчет к старости с ускоренной скоростью. Допустить этого Балалайкина не могла, и она решила любыми путями вернуть себе назад «нубирит», а фальшивку подкинуть примадонне.

К ее великому сожалению Максимовны «звезда российской эстрады» окружила себя такой охраной, что подойти к ней даже на дальность выстрела было практически невозможно. На все просьбы о серьезном разговоре «примадонна» отвечала отказом, ссылаясь на свою занятость.

Утратив надежду на встречу и тайное возвращение фальшивого символа вселенской власти на оригинал, Максимовна в сердцах и печалях покинула проект «Лучший голос России» и просто так отправилась гулять по вечерней столице, обдумывая хитроумный план. Бесполезная фальшивая «игрушка» болталась на ее шее, словно холодный кусок стекла.

Черный БМВ пятой серии выскочил из—за угла. Скрипнув тормозами, он остановился рядом с Максимовной. Из машины вышел импозантный мужчина в широкой черной шляпе, который был похож на Михаила Боярского. Он грациозно подошел к Максимовне и рассыпая хвалебные комплементы предложил ей букетик роз.

Максимовна не чувствуя подвоха приняла цветы и растаяла как московский пломбир в жаркие летние дни.

– Вам одиноко, – спросил незнакомец и приподнял над глазами поля шляпы.

Во рту он держал спичку которая перекатывалась из одного уголка рта в другой. Незнакомец приветливо улыбнулся и сквозь зубы процедил:

– Я барышня за вашим автографом! Я видел вас, на экране телевизора и ваш безбрежный талант потряс мое воображение! Хотелось представиться – я продюсер крупнейшей американской фирмы звукозаписи «Хоум– блю соунд Рекордс» Анатолий Золотницкий– Валуа! Внук князя Андрея Валуа, покинувшего Россию в первую волну эмиграции. А вас, я так понимаю, звать Мария Максимовна Балалайкина? Я готов, хоть сейчас, подписать с вами контракт. Несколько концертов в Соединенных Штатах Америки, станут вашим дебютным трамплином в шоу бизнесе. Только сейчас, я был в «Останкино». Мне довелось общаться с продюсерами, и они не против, если вы барышня, окажете мне любезность и согласитесь на мое скромное предложение.

В глазах Максимовны поплыли радужные круги. Она, заикаясь от такого предложения, абсолютно не думая, вымолвила:

– А каков буде мой гонорар?

– Это хороший вопрос барышня, – ответил Монгол, прикидываясь крутым шоуменом, – Полмиллиона долларов за десять концертов. Вас это устраивает, – сказал он, придумывая на ходу загадочные цифры.

Балалайкина, досыта хлебнув столичной гламурной жизни, стала в уме перемножать доллары по курсу на российские деньги. От такой процедуры ее голова еще больше закружилась и она не дожидаясь конца подсчета, сказала:

– Я согласна! Где мы можем подписать контракт, господин Золотницкий—Валуа?

– Пакет документов у меня в офисе, – сказал Монгол и показал Максимовне на БМВ.

– А потом, мы закрепим нашу сделку в ресторане с шампанским и черной икрой!!! – сказал незнакомец, размахивая руками, будто показывая широту своей души.

Цокая шпильками по столичному асфальту, Максимовна подошла к машине. Незнакомец деликатно открыл двери и помог Балалайкинной поудобнее устроиться на переднем сиденье.

Это была её первая машина в жизни, в которой ей довелось прокатиться. Разместившись на пассажирском сиденье, она от глубины эмоций и восхищения глубоко вздохнула не представляя что ждет её уже через несколько минут. Продюсер «Золотницкий – Валуа» сел рядом на место водителя и улыбнулся чтобы снять с Максимовны напряжение.

– Ну что едем в офис, – сказал он и нажал на кнопочку. Дверь со стороны Балалайкиной наглухо заблокировалась.– Поехали, детка—это ради твоей безопасности.

Машина рванула с места и мгновенно растворилась в столичном потоке. Что—то щелкнуло в голове Балалайкиной и она поняла, что допустила непростительную ошибку. Она хотела открыть двери, но они не поддавались. В голове мгновенно всплыл фрагмент жизни её молодости, когда она еще в эпоху отечественной войны вот так вот случайно попалась пьяному полицаю. Все её мольбы о пощаде, о больной матери ни к чему не привели. Фашистский прихвостень, радуясь премиальным за поимку партизана, вел её в комендатуру.

Черный «бумер» летел на бешеной скорости, удаляя Балалайкину все дальше от центра города.

Сознание Максимовны работало на опережение и она, видя безвыходность ситуации расслабилась.

– Да ты телка не переживай. Все будет тип—топ– сказал Монгол, улыбаясь.

– Вы меня убьете, – спросила Максимовна с завидным хладнокровием.

– Ты что дурочка, —сказал Монгол. – Из—за тебя потом срок тащи. Ты мне подаришь свой камушек, который у тебя на шее и мы расстанемся как в море корабли.

Тут до Балалайкиной дошло, что это вовсе не продюсер, а какой—то залетный воришка принявший её фальшивый камень за невиданную драгоценность.

– И что и все, – сказала она.

– А что ты хотела, чтобы я на тебе как добрый молодец еще женился, – спросил Монгол и засмеялся, от удавшейся шутки.

Максимовна сняла фальшивый камень и без всякого сожаления отдала его Монголу.

– На держи, свою добычу, – сказала она и бросила кулон на заднее сидение.—А теперь выпусти меня я пойду домой.

Монгол направил машину на один из пустырей, где располагалась какая—то стройка и притормозил. Он открыл двери, и когда Машка уже собралась выходить, брызнул ей в лицо из баллончика. Вдохнув сонного газа, Максимовна потеряла сознание, и провалилась в пучину сна.

Сколько пробыла Машка в бессознательном состоянии, она не знала. Очнулась она в каких—то кустах на пустыре в районе МКАДА. Каблук на её сапоге был подломан, а модные черные лосины были порваны на коленях, обнажив запекшиеся кровавые ссадины. Максимовна выбралась на дорогу и, подняв руку, постаралась остановить машину.

Ковыляя на сломанном каблуке, Машка, растирая по накрашенному лицу катившие градом слезы обиды и отчаяния, побрела в сторону больших огней огромного и жестокого города. В тот миг ей было настолько обидно, что она, вытирая слезы платком, зарыдала, словно обиженный ребенок.

На свое шкуре Максимовна впервые ощутила, как свои же соплеменники так с ней жестоко, поступили. —

– «Так не поступали даже немцы в период войны», —подумала Балалайкина и её душа свернулась в ком. Ей, Марии Балалайкиной, ветерану войны и бывшей партизанке, стало до ужаса противно за то, что она ста молодой и красивая бабой так легко соблазнилась яркой лакированной жизнь столичного бомонда. Ей стало настолько противно за свое легкомыслие, что она проклинала себя.

На ум пришли воспоминания прошедшей молодости, когда ее еще двадцатилетнюю девчонку немцы зимой 1941 года отправляли в Германию. Максимовна вспомнила, как она прыгала в окно уходящего на Запад вагона. Вспомнила, как катилась по заснеженному откосу со своими подругами. Как околевшая и обмороженная, брела по лесу по пояс в снегу в сторону Москвы, надеясь на то, что там, на Востоке, она встретит бойцов Красной Армии и вырвется из оккупированной врагом территории.

– «Что стало с этим миром?» – подумала Максимовна. Присев на обочине она зарыдала от обиды на «примадонну», этого мерзкого бандюгана, и тех людей, которые ехали мимо в этих теплых и дорогих иностранных машинах.

Обида закралась в ее душу, что она вспомнила свое тихое и очень уютное село Горемыкино, вспомнила своих старых подруг и даже молоденького инженера Колю Крюкова, который так красиво ухаживал за ней в минуты репетиций. Вспомнила Максимовна и кошку Мурку, которая каждый день клала на пороге дохлую мышь, показывая хозяйке, что она не зря кушает молоко и мороженные сосиски.

Еще больше зарыдала Балалайкина, поняв, что столичная жизнь не для нее. Никогда в этой суете большого города она не сможет стать своей, потому, что её сердце осталось там в деревне под названием Горемыкино. Не сможет она привыкнуть к тому, что здесь каждый норовит обмануть, норовит ценой других пробиться вперед, не сознавая своей бездарности, а полагаясь только на большие связи.

Если бы сейчас она смогла повернуть все назад, то никогда она не надела бы на свою шею тот камень, который так перевернул её жизнь. Никогда бы она не согласилась променять те прожитые в нищете годы на годы этой современной, но до того бестолковой и страшной жизни.

Взглянув в ночное небо, Максимовна увидела, как звездочка, сорвавшись с небосклона, и чиркнув линию горизонта, полетела к земле, оставляя в атмосфере длинный хвост. На душе, как—то стало тоскливо и горько, ведь она не знала, что в небе над столицей кружит в тарелке ее Коля Крюков, который прилетел за ней, чтобы вырвать ее, Марию Максимовну, из рук этого мегаполиса.

Вытерев глаза от слез, Максимовна глубоко вздохнула и, оторвав от сапога второй каблук, уже более уверенно пошла в сторону Москвы до первой автобусной остановки.

Балалайкина шла гордо и высоко подняв голову, и на каждый клаксон автомобиля за своей спиной показывала водителю средний палец, как это делали звезды американского кино. Шла, чтобы там, в каменных джунглях громадного города найти то, что принадлежало ей по праву. Шла напролом словно Т—34, чтобы найти то, что даровало ей вторую молодость, радость, и счастье новой жизни.

Сейчас Максимовна была на взводе и абсолютно не чувствовала ни своих прожитых лет, ибо была, как никогда молода и дерзка. Теперь ни один охранник, ни один телохранитель не мог остановить ее порыва, потому что именно в них, в этих черных очках и лысых головах она видела не простых русских людей, а тех злых и самолюбивых фашистов, которые когда—то толкали ее в холодный вагон прикладами своих винтовок.

Внутри нее как будто что—то треснуло и она, почувствовав облегчение, запела. Запела Машка так громко, что ее голос был слышен даже в проезжавших мимо машинах. Пела она так, что все же один из автомобилей, скрипнув тормозами, остановился и…

Глава двадцать вторая
Как гангстер Монгол, обмишурился с камнем

Зиновий Шнипельбаум, натянув на свой нос круглые, как у Кота Базилио очки, рассматривал фотографии очередной жертвы эротической фотосессии. В фотосалоне было темно. Лишь лампа дневного света да мерцающий экран компьютера освещали его рабочий стол.

За своей спиной Зяма почувствовал тихие шаги с хрустом песка и глубокое дыхание постороннего человека. Вдруг кто—то сзади положил ему на плечо руку и с силой прижал к стулу. В эту секунду его охватило оцепенение жуткого страха. Все это было настолько неожиданно, что Зяма почувствовал, как его ноги затряслись от охватившего его ужаса. Вдруг на стол перед ним, прямо под лампу, из мрака комнаты упал знаменитый «нубирит» – символ вселенской власти, принадлежавший Снегурочки.

– Я исполнил свою часть контракта, – сказал голос из темноты и только сейчас Зяма понял, что это Монгол.

Ничего не говоря, Зиновий Шнипельбаум схватил большую лупу и вооружившись ей подобно Шерлоку Холмсу, стал рассматривать в свете лампы принесенную бандитом драгоценную вещь. Он долго крутил ее то в одну сторону, то в другую.

Зяма не просто чувствовал, он видел, что это дешевая фальшивка, но не мог сразу сказать об этом Монголу. Гопник вряд ли поверит в то, что ему в руки попал не настоящий камень, а искусно подделанный контрафакт. Этот камень хоть и был похож на тот, но ничего общего с ним не имел.

Сердце Зиновия прыгало от прилива адреналина и ему казалось, что вот—вот и оно остановится, а если и не остановится от страха, то точно остановится от пули этого ужасного и жестокого бандита.

Но Зяма не был бы Зямой, если бы не мог выкрутиться из такой щепетильной ситуации. За спиной чикнула спичка, будто бы взвелся курок пистолета. В этот миг Шнипельбаум съежился, ожидая того момента, когда пуля проникнет в мозг и навсегда остановит его жизненный бег. Правда, запах сигарного табака на какой—то миг отпустил его натянутые, как стальные канаты нервы.

– Ну что скажешь, фотоаппаратчик?! – спросил холодный голос за спиной.

В эту секунду Зяма набрал в грудь воздуха и на одном дыхании выдал:

– Господин Монгол, я не какой-то вам поцан с улицы «дремучих лохов»! Моя семья занимается бриллиантами еще со времен Александра Македонского! Я просил вас принести мне тот камень, который висел на шее той кобылы, а не эту копеечную фальшивку из стекла и люминия!

– Как это – фальшивка? – вспылил Монгол, не веря в сказанное Зямой.

– Это, увы, настоящий китайский контрафакт! – утвердительно сказал Зиновий Шнипельбаум и отодвинул от себя фальшивый символ императора планеты Нубира.

– Постой, уважаемый… Контракт есть контракт! Я принес камень, а ты говоришь, он фальшивый?!

– Я просил принести мне настоящий камень, тот, что висел на шее этой бабы. Ви что, господин Монгол, думаете, я не разбираюсь в настоящих камнях? Вот, смотрите, это камень, который висел на шее!

Зяма положил перед лампой фотографию, которую сделал крупным планом.

А вот, смотрите, это ваш камушек. Внешне они очень похожи, как два брата близнеца. А вот свет, свет преломляется в этом камне семилучевой звездочкой, которая искрится по сторонам голубоватым оттенком, а в этом камне звездочка в шесть лучей, а искорки белого света. Это страз! – утвердительно сказал Зяма, – Он ничего не стоит, так кусок стекляшки! Горный хрусталь это в лучшем случае!

– Я что—то не пойму. Откуда у этой мочалки появился фальшивый камень, если она все время носила его на своей шее? – спросил Монгол, стряхивая пепел на лысую голову Зиновия.

– Я могу сказать только одно. Многие мировые звезды делают фальшивки и носят их на виду, для того, чтобы похитители клевали на них, а вот настоящие украшения лежат в банковских ячейках и попадают в свет во время крупных светских раутах.

– Так что, Зяма, выходит она нас сама развела, как лохов?

– Выходит, что так! Но не нас, а вас!

– А что теперь нам делать? – спросил ковбой.

– Теперь вам нужно ждать, когда она настоящий символ вселенской власти оденет. Я так думаю, если она будет выступать на каком концерте, то обязательно будет с брюликом. Это ее имидж, так сказать, брэнд!

– Да, это хорошая идея, – ответил Монгол и так же тихо и незаметно ушел во мрак ночи.

Зиновий Шнипельбаум только и слышал, как за спиной щелкнул замок двери. Подобная таинственность еще больше испугала Зяму, и где—то в глубине души он даже пожалел, что связался с бандитами. Между лопаток предательски холодно и неприятно пробежала струйка пота. От этого Зяму Шнипельбаума бросило в дрожь, которая волной прокатилась от затылка до самых пяток.

Он еще раз взял в руки фальшивку и сквозь лупу стал рассматривать его в надежде, что за время разговора с гангстером тот уже успел превратиться в бриллиант, но стекляшка была так же холодна и безжизненна, как и полчаса тому назад.

С невиданным остервенением он швырнул ее в угол своей фотолаборатории и, подперев руками голову, включил мозговой аппарат к осмыслению произошедшего и принятию решения.

Зиновий Шнипельбаум не был бы Зямой Шнипельбаумом, если бы не особенности его еврейского мозга, который был вложен в его голову с самого рождения родителями евреями. Фальшивый кулон не просто попал ему в руки. Это поистине был знак господний, который давал шанс познакомиться с бывшей обладательницей этого камня и открывал перспективы его близкого с ней знакомства.

Включив свет, Зяма на карачках разыскал фальшивку и уселся на пол посреди лаборатории, целуя его, как ту единственную соломинку, которая спасла утопающего.

– Каков дурень! Каков дурень! – сказал он сам себе.– Я же могу вернуть его этой девке и узнать где настоящий! У, мой миленький! У, мой хорошенький! – сказал Зиновий, и вновь поцеловал кусок холодного граненого стекла.

В то же самое время в местном кабаке под названием «Дохлый пингвин» Монгол уже собрал своих соратников на внеплановый воровской сходняк. Он традиционно курил гаванскую сигару, надеясь своим имиджем ковбоя властвовать в воровской компании безраздельно, оставаясь эдаким главарем на долгие—долгие годы.

– Ну что, братва, наш вояж нельзя считать фартовым, камушек, который мы взяли на гоп—стопе фуфло, фа—ль—шив—ка и китайский контрафакт!

– Ты что гонишь, Монгол?! Это же брюлик чистой воды, я сам видел…

– Это, Кучерявый, чистой воды стекляшка! Мне Зяма все про него поведал, – ответил Монгол, положив свои расписные ковбойские сапоги на карточный стол, – А он, мать его за ногу, в этих делах разбирается лучше любого из нас! У него дядя держит ювелирную лавку в Нью—Йорке, а не у нас в Бормотухине! Ты понял?!

– Он тебя развел! Он, наверное, уже сейчас этот камушек тащит на свою землю обетованную, – сказал Кучерявый.

– Ага, тащит и тащится змей, как развел бормотухинскую братву! – сказал Чалый, отпивая из банки пиво.

– Я так не думаю! Зяма фотоаппаратчик у нас на крюке! Век мне пацаны воли не видать! – ответил Монгол, и большим пальцем поклялся на своем клыке…

В то время Зяма, отойдя от первой волны эйфории, срочным образом складывал свои вещи в огромную сумку. Решение было одно – экстренно ехать в Москву и самому заняться поисками вожделенного камня. Благо в столице проживало до двух десятков его родственников, которые на первое время его пребывания в белокаменной никогда не смогут отказать ему в порции мацу и в старой пружинной кровати.

Его дядя по матери Хаим Шнипельборген был в Москве личностью знаменитой. Он, как и все хорошие специалисты в области культуры и искусства жил на Сторублевке в небольшом трехэтажном особняке с бассейном и зимним садом. Дядя был экспертом по творчеству Художника Венецианова, а иногда, когда денег на жизнь не хватало, в силу своих природных талантов сам прирабатывал подделкой холстов великих мастеров кисти и славился уровнем маститых Художников. В бриллиантах дядя Хаим разбирался не Хуже лучших экспертов столицы и вполне бы мог оценить рвение своего дальнего племянника в пополнении семейной казны.

Эти благоприятные условия и толкали Зяму к поискам «нубирита» абсолютно уже не полагаясь на местную блатную братву. Да и в данный момент в отличие от бандитов у него было больше шансов, ибо он самолично был знаком с Максимовной, а этот факт позволял сблизиться с ней еще теснее.

Исчез Зяма из города Бормотухина той же ночью. Уже через час после прихода в фотолабораторию Монгола, испуская черный дым дешевого бензина, покатил по российскому бездорожью в сторону Москвы старенький « Запорожец» под ласковым названием «Горбатый». Зяма, словно предчувствовал, что оставаться в провинциальном захолустье ему не с руки и исчез в тот самый момент, когда оперативная дивизия внутренних войск имени железного Феликса Дзержинского полностью блокировала его любимый бормотухинский район.

Военные автомобили, бронетранспортеры и танки, разрезая светом фар ночную мглу въехали в спящий город, как раз в тот момент, когда кабачок «Дохлый пингвин» гудел от наплыва ночных посетителей.

В одно мгновение «краповые береты» внутренних войск России взяли весь город под контроль и уже к утру ввели в нем военное положение, перевернув вверх дном все, что можно было перевернуть и то, что перевернуть было нельзя.

– Всем оставаться на своих местах! Проверка, блин…, ваших документов! Во избежание неприятностей просьба, блин…, не дергаться! – сказал здоровенный прапорщик, войдя в кабак с автоматом на шее.

Следом за ним в помещение ввалились еще десяток экипированных по боевой выкладке «зеленых человечков» из дивизии железного Феликса. Они держали автоматы «Калашникова» наготове, словно ворвались в рассадник терроризма, экстремизма еще какой—нибудь нечисти, порожденной под знаком дьявола и американского империализма.

– Кина не будет, киньщик спился, – сказал Монгол словами Савелия Крамарова и при виде наставленных на него автоматов поднял свои руки вверх.

Прапорщик отдал команду бойцам и уже через несколько секунд в помещении кабака все посетители лежали носом в пол с наручниками на руках.

– Господа! Сегодня 12 апреля! В ознаменовании великого праздника российской космонавтики в Бормотухинском районе вводится чрезвычайное санитарное положение. Все лица, не имеющие удостоверений личности, задерживаются, до выяснения их неизвестных личностей и сопровождаются для дальнейшего предъявления официального обвинения по закону военного времени в местный изолятор временного содержания. Просьба – не шуметь, не мешать органам Федеральной Санитарной Службы проводить санитарную проверку всего района, – сказал прапорщик и, сев на стол, крутанул рулетку с такой силой, что по залу кабака пронесся гул взлетающего самолета, после чего он бросил туда шарик, который поскакал, бешено вращаясь, выискивая свою лунку.

Минут через десять, когда рулетка все же остановилась, прапорщик счастливо вскрикнул:

– Есть, есть, зеро! Я ставил на зеро! Согласно положению о запрете игровых заведений, выигрыш переходит в руки играющего! – сказал прапорщик и сгреб со стола все фишки. – Все, кто не согласен с моим выигрышем, могут опротестовать мои действия заявлением на имя прокурора района в письменной форме. Кому дать бумагу и ручку? – спросил он, расхаживая по игровому залу, тяжело ступая армейскими рантовыми сапогами между телами лежащих на полу гражданских людей.

В помещении воцарилась гробовая тишина. Никто из жителей Бормотухина и гостей «Дохлого пингвина» в ту минуту не понимал, что вообще такого происходит в целом районе. Никто не поднял даже головы, чтобы не вызывать гнева бешеного прапора.

«Зеленые человечки» были везде. Они врывались в дома, в сараи, в курятники. Где—то на окраине города даже слышались отдельные выстрелы, и все это наводило на мысль о какой—то контртеррористической операции или смене существующего в городе Бормотухине строя. Никто даже не догадывался о том, что вояки ищут стартовую площадку, с которой на орбиту взлетел УАЗик местного участкового майора.

В дом майора Бубу «зеленые человечки» вошли так тихо, что даже спящая в будке собака ничего и не поняла. Она удивленно посмотрела на незнакомцев с зелеными глазами и, закрыв морду лапами, вновь отошла ко сну, не желая видеть, как хозяина будут вытаскивать из его теплой постели.

Майор лежал под ватным одеялом, широко открыв рот. Его храп можно было сравнить только с ревом трактора Коли Шумахера. Жена лежала рядом, отвернувшись от своего суженого к стене. Её голова, накрученная бигудями, от каждого приступа храпа вздрагивала, но все равно оставалась в состоянии сна. Привычка, выработанная годами, защищала ее от подобного рокота и она лет пять как уже не реагировала на столь изысканные звуки, используя спасительные беруши.

Спецназовец в бронежилете с автоматом в руках тронул спящего Бубу за плечо. Тот, не понимая произошедшего, открыл глаза и увидел, как на него прямо в упор смотрят два ярко—зеленых глаза прибора ночного видения. Он хотел было заорать от накатившего на него ужаса, но ствол автомата, да ярко—малиновая точка лазерного указателя остудили, его желание издавать какие—то ни было звуки. Первое, что он подумал, это была мысль о прилетевших инопланетянах, которые будут требовать возмещения им морального урона. Его рука по привычке потянулась под подушку, где он по привычке полицейского прятал свой табельный пистолет «Макарова».

Зеленые глаза странно стали двигаться, как бы предупреждая его о контроле над всеми его органами и членами. Бубу отдернул руку и, опустив ноги в домашние тапочки, сел на край кровати. Жена что—то сквозь сон промычала, но так и не проснулась.

– Ты майор Бухарский? – спросил приглушенный голос сквозь темень ночи.

– Ага —я, – только и ответил майор.

Рука в черной перчатке с отрезанными пальцами схватила его за шиворот и подняла с постели.

– Одевайся! Разговор есть, – вновь сказал голос шепотом, и эта же твердая и сильная рука, словно стрела строительного крана, сомкнув стальные пальцы, взяла его за шиворот пижамы и потащила по воздуху из спальни в зал.

Майор прямо на ходу сгреб под мышку свои вещи и, вися на «стреле подъемного крана», поджав ноги, вновь полетел над полом в другую комнату. Здесь на диване для гостей сидели еще трое зеленых человечков.

На правах хозяина Бубу включил свет висевшего на стене бра и ахнул. В каждом углу его дома были вооруженные люди. Их лица были скрыты черными масками, и это еще больше пугало майора.

– Ты майор полиции Бухарский? – еще раз спросил голос.

– Да, да, бу! Я майор Бубу Бу-бухарский! – только и сказал он, заикаясь от страха.

– Тебя вызывают в штаб к начальнику управления ФСБ области.

Майор запрыгал на одной ноге, надевая форменные галифе, и когда он полностью оделся, вышел из дома в сопровождении бойцов.

Штабной кунг типа «Бабочка» на базе военного КРАЗа (как зовут его военные), стоял на краю деревни в окружении нескольких боевых машин пехоты. По периметру лагеря были уже вырыты окопы в полный профиль, в которых сидели готовые к бою вооруженные солдаты. Все это напоминало начало боевых действий. Майор, конвоируемый спецназовцем, вошел в штабную машину, где на столе, стоящим посреди штаба, лежала оперативная карта села Горемыкино, над которой висела полевая лампа.

Бубу с дрожью в ногах доложил в неизвестность:

– Майор, бу, участковый села Горемыкино, бу, прибыл по вашему распоряжению.

Из темноты штабного кунга прояснилось лицо начальника Бормотухинского РОВД полковника Мендюлькина.

– Я там! Бу, у Сени «Гутенморгена» под стогом сена, бу, тарелка, бу, с зимы лежала. Он в Москву, бу, собрался лететь! А я арестовал её, бу, тарелку и привязал к ней на цепь свою служебную машину! У Сени, бу, блин, «Гутенморгена» нет же никаких прав на управление инопланетным транспортным средством!

– А откуда у Сени «Гутенморгена» инопланетный корабль? – спросил полковник слегка раздраженно.

– Так он это, бу, купил он у Кольки Шумахера, бу, за десять тысяч рублей, как раз на новый год. А тот дурень все в один вечер пропил!

– А Коля Шумахер где взял инопланетный корабль? – вновь спросил полковник.

– Так, бу, об этом вся деревня знает! Коля Шумахер, бу, у Канонихи в огороде взял т—тарелку и продал Сене Гутенморгену. Тот же металлолом всякий собирает!

– Майор, ты кота за помидоры не тяни. Где Канониха взяла тарелку? Говори конкретно!

– А так Канониха, бу, самогон гонит! А однажды он у него всей, бу, протух. И вообще вся водка в деревне протухла, а это, бу, приезжала братва, бу, и превратилась в свиней! А этот, бу, зелененький человечек—гуманоид, бу император планеты «Нубира», заболел и теперь бу, наверное, уже помер, – сказал участковый. – Мне сказал Митя Дихлорэтан, что гуманоид помер, а его труп где—то на огороде «Гутенморгена» закопали.

– А где тарелка? – спросил полковник, срываясь на крик.

– Так, бу, улетела тарелка и машину мою, бу, служебную за собой на орбиту уволокла. Видать поминать гуманоида, бу, полетели… Уж больно был парень веселый!

Полковник с нескрываемой раздраженностью выслушал майора и, проанализировав ситуацию, сказал в темноту штабного кунга:

– Товарищ генерал! Из допроса участкового деревни Горемыкино установлено следующее: в ночь на новый год 2015 года в район огорода гражданки Татьяны Земляникиной по прозвищу Канониха местного производителя контрафактной алкогольной продукции, приземлился неопознанный летающий объект инопланетной цивилизации планеты «Нубира». Объект за десять тысяч рублей был продан местным трактористом Николаем Шумахером местному скупщику цветного металла Семену Гутенморгену (Морозову). Далее Семен Морозов, он же Гутенморген, вступив в преступный сговор с гуманоидом внеземной цивилизации, и из хулиганских побуждений похитил автомобиль участкового. После чего исчез в неизвестном направлении в бескрайних просторах вселенной. Разрешите объявить федеральный розыск?

– А что там, товарищ полковник, участковый про водку—то говорил? Говорил, дескать протухла вся, испортилась, – спросил генерал из темноты штаба. – Водка же не протухает, это же спирт! Ему что неизвестно?

– А, так, бу, тут в деревне вся водка протухаеть! И даже та, что с району привозят! – сказал майор Бубу, направляя разговор в сторону темноты.

– И что, майор, точно вся водка в районе протухает? – переспросил генерал, выражая любопытство.

– Так точно, бу, товарищ генерал, протухает! Говорят, у нас аномальная зона!

– Иди, майор, ко мне и попробуй! Откушай из моего кубка! – сказал генерал, и подозвал в темноту кунга майора Бухарцева.

Майор строевым шагом протопал через штабное помещение и остановился в темном углу. Из темноты показалась рука с фляжкой из нержавеющей стали. Майор, надеясь на чудо, приложился к фляжке, но в этот момент, увы, чуда не произошло. Отменный пятизвездочный армянский коньяк, как и вся водка в районе, вонял тухлыми яйцами. Майор, давясь от приступа тошноты, выплюнул вонючий генеральский коньяк, и вытер рот рукавом своего кителя.

– Стух, бу, ваш коньяк, товарищ генерал… Я же говорил, бу, аномалия у нас…

Из темноты послышался голос по Станиславскому:

– Не верю! Не верю! Дай ка мне, майор, я попробую! – сказал голос генерала из угла, и его рука с золотыми пуговицами на кителе вновь показалась из мрака штаба. Фляжка вновь исчезла в этом темном углу….

Через секунду в темном углу послышались рвотные спазмы генерала и струя коньяка, словно из распылителя, полетела из этой самой темноты прямо в лицо майора полиции.

Даже в такую минуту участковый остался непоколебим, словно скала. Несмотря на жуткую вонь, которой его оросил генерал, он стойко, как подобает участковому выстоял в этой химической атаке, как выстоял Митя Дихлорэтан от неизвестного фашистского препарата для нейтрализации фронтовых вшей. Весь армейский кунг мгновенно наполнился таким жутким запахом тухлых яиц, что все офицеры, прибывшие на военный совет, нарушая субординацию, мгновенно со смехом повыскакивали на улицу на свежий воздух.