Читать книгу "Дети Сатурна. Серия «Ревизор Роскосмоса»"

– Что?! – я действительно оторопел в эту секунду. – Я ничего не понял, о чём речь? Что такое «однополчанин» и «заряжание лёжа»?

– А вы подумайте, ваша честь. – меланхолично уронила моя собеседница и замолчала.

Мне потребовалось секунд пять или даже более, чтобы понять, как строить разговор далее:

– «Однополчанин» – это мужчина на один раз, это понятно…

– Да, именно! На одну палку. – с легкой усмешкой отозвалась Татьяна.

– А «лёжа заряжай» – это из какой оперы?

– Да пословица есть такая глупая… псковская или архангельская, не помню точно, что-то вроде «лёжа лежай, одним и тем заряжай».

– М-да уж, не смешно как-то совсем. – только и нашёлся я что сказать.

– Так это и не шутка. Это комментарий по поводу разнообразия половой жизни.

– Так, понятно, Акучурина шутила обидно. – я, наконец, действительно всё понял или решил, что понял. – Что далее?

– Людочка Акчурина шутила, а Андрейка Завгородний обижался. А вы бы не обиделись? – неожиданно осведомилась моя собеседница.

Я мысленно ею восхитился – женщина умела подавать информацию и обострять психологическую игру. Занятная такая дамочка, уж у неё этого точно не отнять.

– Про меня так не шутят. – лаконично ответил я и подвёл итог этой части беседы. – То есть вы не верите в восстановление их отношений?

– Категорически!

Собеседница моя была абсолютно логична и слова её вызывали полное доверие. По крайней мере, на эмоциональном уровне. Все невербальные сигналы – мимика, жестикуляция, вернее, почти полное отсутствие таковой, спокойный взгляд в глаза собеседника – всё убеждало меня в том, что Татьяна искренна. Но оттого я всё яснее ощущал полную дезориентацию собственного расследования.

– Ладно, примем это к сведению. – я постарался выразиться максимально нейтрально, дабы Татьяна не смогла понять моего отношения к тому, что она говорила. – У меня есть ещё один вопрос.

Я открыл клапан нагрудного кармана комбинезона и вытащил золотой шарик. Поднял его на уровень глаз Татьяны, дабы та получила возможность получше рассмотреть вещицу, после чего задал вопрос:

– Что это такое, можете мне сказать?

– Это хорошая шутка, господин ревизор, надо будет повторить при случае! Вы достаёте из собственного кармана неведомую чепуховину и спрашиваете у меня, что это такое… А вам как обычно отвечают на такой вопрос?

– Дилетанты задают встречные вопросы. – я попытался отшутиться. – Ну вы-то как специалист по слаботочным системам… монтажу и обслуживанию… может, что-то придумаете?

– А эта штучка электрическая, что ли?

– Что ли, да… – я сдавил кресты на внешнем шаре и тот чуть было не вырвался из руки. В невесомости эффект оказался очень хорошо выражен.

Мне показалось любопытным посмотреть на то, как странная вещица поведет себя в условиях отсутствия веса. Как она движется в земной гравитации я уже видел, теперь напрашивался эксперимент иного рода. Я не без некоторого волнения выпустил шарик из рук – опасался, что он врежется в какой-нибудь из мониторов, которых вокруг находилось множество – но… ничего подобного не произошло. Шар описал в воздухе полный круг – хотя, нет! – это был, скорее овал, эллипс, после чего покатился, словно по рельсам, вдоль стены отсека.

– Ух ничего себе! – выдохнула Татьяна. – У него – что? – двигатель где-то спрятан? У нас же безопорная среда! Куда это он поехал?

Признаюсь, я сам был поражен увиденным. Мы не могли перемещаться в невесомости, не касаясь стен и поручней, но золотой шар, оказывается, мог это делать, не контактируя ни с одной из опор. В принципе, он мог бы придать себе импульс посредством отброса массы, другими словами, демонстрируя реактивный эффект, но я только что держал шарик своими руками и прекрасно понимал, что никакого отброса массы тот не осуществлял… Гироскопическим эффектом можно было бы объяснить сохранение ориентации шара, но никак не его движение. Между тем, золотая диковинка прокатилась – или пролетела, не знаю, как правильно – вдоль всего отсека, вернулась в исходную точку, то есть ко мне и… Вот тут у меня волосы шевельнулись на локтях и коленях… Приблизившись ко мне, шарик моментально изменил траекторию движения и резко взмыл вверх, под прямым углом к прежней плоскости своего движения. И опять покатился на удалении тридцати-сорок сантиметров от стены отсека.

Это было невероятно. Такого просто не могло быть. То, что я видел в эти секунды противоречило всем основам физической науки. По крайней мере той физической науки, что преподавали мне.

Татьяна Авдеева, похоже, испытывала те же чувства. Она безмолвно наблюдала за странными кульбитами золотого шара и потрясена оказалось не меньше моего. Когда шар закончил повторный облёт отсека «тэ-пэ четыре-семь» и вновь приблизился к нам, его энергия заметно уменьшилась. Он вяло принялся нарезать круги вокруг меня и Татьяны, и я осознал к немалому своему удивлению, что смотрю на него как на живое существо. И думаю о нём, как о живом, примерно, как о котёнке или щенке… После того, как шарик облетел вокруг меня и Татьяны, я легко поймал его в ладонь и остановил.

– Вы, сами-то, понимаете физику его движения? – неожиданно спросила меня Татьяна. – Это же крушение классической физики двадцатого века! Он ведь не в воздухе плавает и не от воздуха отталкивается. Он плавает в эфире, да-да, в том самом, лесажевском, в который верил Менделеев и который отменил Максвелл. Точнее, Майкельсон. Для этого чуда нет невесомости! Эта штука управляет обтекающими его потоками эфира. Вы это понимаете, ваша честь?

– Ну-у-у… – на самом деле я в ту минуту понимал совсем другое – ситуация вокруг меня не только не упрощается, но напротив, закручивается самым немыслимым узлом. Вопросы и парадоксы безостановочно нарастали такими комом, что о лесажевской физике мирового эфира я точно не думал ничего. Вообще!

– Знаете, что я скажу вам, господин Акзатнов… – Татьяна повернулась ко мне, приблизив своё лицо к моему… я буквально уперся в тревожный взгляд её вмиг потемневших глаз… или просто зрачки её были расширены? не могу судить…

– Жду с нетерпением вашего вердикта. – я попытался пошутить, но собеседница моя ироничного тона не поддержала:

– Если ревизор «Роскосмоса» находится на борту нашей станции с такой штукой в кармане, стало быть у всех нас очень большие проблемы. Я вам даже больше скажу – не все из нас при таком раскладе вернутся домой живыми. Ага! Про кого вы там спрашивали: про Акчурину и Завгороднего? Начинайте загибать пальцы!

Вот тут мне стало по-настояшщему не по себе. Принимая во внимание, что Акчурина была убита немногим более суток тому назад, пророчество Татьяны Авдеевой звучало слишком всерьёз и действительно пугающе.

Я спрятал шарик обратно в нагрудный карман и на секунду задумался над тем, не слишком ли опрометчиво поступил, показав его своей собеседнице. Возможно, следовало в одиночку понаблюдать за его движением в невесомости и уже после этого принимать решение о такого рода публичных демонстрациях. Впрочем, я не успел как следует сосредоточиться на этих размышлениях, как Татьяна похлопала меня по руке, привлекая внимание.

– Ваша честь, господин ревизор, уж коли у нас завязались столь доверительные отношения… что вы мне даже демонстрируете всякие артефакты и аномалии… и вопросы всякие задаёте хитрые, так может и я спрошу вас начистоту?

Я примерно догадывался о чём меня попросит Татьяна, поэтому согласился:

– Валяйте, голубушка!

– Вы можете мне помочь в ситуации с дочерью? Я ведь прекрасно понимаю, что вы прежде чем начинать умные разговоры со мною, сверились с моим личным делом. Вы и сами прозрачно намекнули об этом в самом начале разговора…

– Она несовершеннолетняя, а страховое мошенничество – это не настолько социально опасное преступление, что бы руководство «Роскосмоса» не смогло добиться либо закрытия дела, либо удаления её фамилии из следственных материалов. Кое-какая практика на сей счёт существует. – и заданный мне вопрос, и мой ответ были продуманы заблаговременно, так что Татьяна в тупик меня отнюдь не поставила.

– А я речь веду отнюдь не о закрытии дела. Я хочу попасть в состав экипажа «Юрия Долгорукого», о чём вам хорошо известно, но… – тут Татьяна взяла выразительную паузу. – Но отправиться в первый межзвёздный полёт мне необходимо с дочерью. Мы обе этого хотим. Скажу так – это наша общая мечта. Опасаюсь, что добиться нужного решения обычным путём невозможно, ибо… у дочери возникли известные вам проблемы. Вы обеспечите мне необходимую протекцию?

До этого момента я был уверен, что это именно я использовал Татьяну в своих интересах. Точнее, в интересах своего расследования, но по сути это было одно и то же. Однако после такой просьбы у меня возникло стойкое ощущение, что на самом деле не я тут самый главный манипулятор людьми. Я молчал, не зная, что ответить. Молчала и Татьяна, явно намереваясь меня услышать. Сообразив, что пауза может затянуться, женщина решила подогреть мою активность:

– Вам ведь нужна ещё будет помощь конфиденциального информатора, верно? Такого человека, который расскажет о событиях, не попавших в официальные отчёты…

– Что вы имеете в виду? – следовало признать, что Татьяне удалось разбудить моё любопытство.

– Я говорю о дуэли с участием того самого Завгороднего, которым вы интересовались несколько минут назад. Вряд ли вам кто-то рассказывал об этом.

– Да, про такое мне никто ещё ничего не рассказывал. А с кем же сражался наш дуэлянт? И по какой причине?

– Причиной конфликта послужил… э-э… репутационный ущерб, нанесенный нашим техником из группы материально-технического обеспечения Толиком Шастовым доброму имени Юми Толобовой, пилоту из группы дальней разведки и мониторинга. Завгородний вступился за Толобову, чем вызвал немалый переполох в умах женской части коллектива.

Мне показалось, что я ослышался. Юми Толобова являлась тем самым человеком, которого я подозревал в убийстве Йоханна Тимма и сокрытии его корабля на одной из ледяных лун Сатурна. А Завгородний был тем самым человеком, от которого была беременна убитая сутки назад Акчурина. Более того, даже для Анатолия Шастова в этом раскладе находилось своё место, поскольку это именно он осуществлял загрузку на борт транспортного корабля контейнера с трупом Баженовой. В котором на самом деле находился труп неизвестно где и кем убитого Тимма. Хотя – нет! – в моей версии событий это было как раз известно. Юми убила Тимма, Акчурина поместила его труп в транспортный контейнер под видом трупа Баженовой, а Толик Шастов обеспечил его отправку на Землю.

Как всё интересно сходилось! До сих пор мне было непонятно, что именно могло побудить действовать согласованно нескольких человек, но вот теперь, похоже, контуры интриги начали обозначаться.

Я почувствовал, что мне необходимо связаться с генералом Панчишиным.

– Вот что, Татьяна, сделаем так. – разговор пора было заканчивать, поскольку дел впереди ещё было очень много. – Вашу просьбу я передам руководству и сообщу вам о полученном ответе. Могу сказать, что со своей стороны я заинтересован в поддержании рабочего контакта с вами и буду ходатайствовать о вынесении положительного решения по вопросу включения в экипаж «Юрия Долгорукого» вас и вашей дочери. У меня остаются кое-какие вопросы к вам и я бы хотел с вами встретиться приватно. Примерно через сутки. О времени встречи я вам сообщу дополнительно.

– Вы придёте ко мне?

– Нет, это исключено, поскольку мой визит будет зафиксирован системой жизнеобеспечения и диспетчера в Главном Командном центре его отследят. А в наших общих интересах сохранять приватность контактов и не допускать их разглашения. Поэтому вы придёте ко мне.

– В вашей каюте стоят такие же точно биодатчики и ребята в Гэ-Ка-Цэ будут знать, что я пришла к вам.

– Не будут. Я ведь большой мальчик и к тому же служу ревизором «Роскосмоса».

– Эти датчики отключить нельзя. Тот, кто вас огрел по голове штативом воспользовался перезагрузкой системы. Если б не она, вы бы узнали его фамилию за пять секунд.

– В этой части вы правы, тот, кто огрел меня штативом был вынужден действовать во время перезагрузки. – согласился я. – Но я сумею отключить датчики без перезагрузок, беспокоиться не надо. Так что там насчёт пресловутой дуэли Завгороднего и Шастова?

Группа дальней разведки и мониторинга, сокращенно Группа ДРМ, не привлекалась к работам по практической добыче полезных ископаемых в системе Сатурна. Она имела свой круг обязанностей, который в официальных документах именовался «инженерным и навигационным обеспечением фундаментальных научно-исследовательских работ и их прикладной адаптацией». Хотя система планеты-гиганта активно изучалась и осваивалась на протяжении последних десятилетий, фронт научного поиска здесь не только не сокращался, а напротив, стабильно рос. По известному диогеновскому принципу: чем больше я знаю, тем больше не знаю. Массу вопросов рождали процессы, протекавшие внутри ледяных спутников. Температуры их солёных океанов, спрессованных чудовищным давлением, лишь немногим не достигали точек кипения, там протекали какие-то невообразимые процессы, которые не давали покоя уже третьему поколению земных экзобиологов. Энцелад, самый интригующий из всех спутников с подлёдным океаном, уже более двух десятилетий считался «зоной абсолютной стерильности», к посадке на который не допускались аппараты, не имевшие высшую категорию биологической чистоты. Хотя жизнь там всё ещё не была найдена, титаны человеческой мысли верили, что отыщут в недрах обжигающе горячего океана нечто сложно-органическое и способное к самовоспроизведению… Будоражило воображение учёных аномальное взаимодействие магнитосферы Сатурна с солнечным ветром и галактическими излучениями. В сравнении с безумными по активности радиационными поясами Юпитера, превращавшими этого царя Солнечной системы в совершенно непригодное для проживания человека место, Сатурн и его окрестности казались почти что дачным участком с жаровней для барбекю в тени каштана. Тут земным учёным было интересно, здесь можно было разворачивать громадные базы для переселения землян в случае планетарной катастрофы, строить новый космический дом человечества. Тут фантазия учёных играла!

Много было здесь непонятного для современной фундаментальной науки, но сугубых учёных в столь далёкий космос не пускали. Не только «Роскосмос», но и наши европейские коллеги, китайские друзья и индийские подражатели. Не потому, что учёные грызут ногти и сильно сутулятся, а совсем по другой причине – окрестности дальней планеты всегда опасны. А это означает, что в случае серьёзной нештатной ситуации выдающийся учёный окажется слабым звеном – он ничем не сможет помочь помочь экипажу, но вот погибнет в числе первых…

Учёных заменили автоматы, симбиотические системы длительного размещения в агрессивной среде и, разумеется, фрагменты искусственного интеллекта, внедренные в алгоритмы обработки данных удаленной периферии. Всё это богатство человеческого разума размещалось во всевозможных управляемых зондах, которые действовали как автономно, так и взаимодействуя друг с другом. Одни зонды бурили льды чудовищной толщины на ледяных спутниках, другие заглублялись в грунт мини-лун, третьи – парили в ближних и дальних пределах системы, четвёртые – ныряли в непрозрачные глубины атмосферы Сатурна в поисках хитроумных закономерностей изменений этого чуждого землянам мира. Собранные в огромную нейросеть, имитирующую человеческий мозг, зонды «Роскосмоса» обменивались информацией, коррелировали её, соотносили с сотнями и тысячами всевозможных параметров, выискивая скрытые закономерности, которых на самом деле, быть может, и не существовало вовсе.

И всю эту чудную красоту, выдуманную человеческим разумом и воплощенную в реальные объекты чудотворцами «Роскосмоса», поддерживали в рабочем состоянии пилоты Группы дальней разведки и мониторинга. Возглавляла её Лариса Янышева, в подчинении которой находились три пилота. Одним из этих пилотов и являлась Юми Толобова, единственный человек из состава рабочего персонала и экипажа операционной базы «Академик Королёв», имевший реальную возможность скрыть межорбитальный «челнок» Йоханна Тимма.

Доказывалась эта истина не просто, а очень просто. Если европейская миссия «двадцать два-семь» отправилась к Сатурну одиннадцатого марта, значит здесь они очутились через тридцать дней. Это я на «Скороходе-десять» домчался к Сатурну за десять суток, а наши младшие европейские братья так быстро не летают. У них перелёт к Сатурну занимает тридцать дней – и то в тех случаях, когда они сильно торопятся.

Итак, десятого апреля Йоханн Тимм, живой и здоровый, прибыл на «Гюйгенс», а семнадцатого его труп под видом тела Баженовой оказался погружен на борт нашего транспортного корабля. Стало быть, именно в интервале с десятого по семнадцатое число Тимм был убит. Диапазон этот, кстати, можно подсократить на сутки с обеих сторон, потому как не сразу же по прилёту Тимм отправился рыскать со системе Сатурна, наверняка, день или два ушли у него на подготовку к вылету. Пятки, там, помыть, хорошенько побриться… Ну, а если всерьёз, то ему нужна была легенда перед своими коллегами, а создать её за час или два он никак не мог, нужны были кое-какие встречи, умные разговоры, многозначительные вздохи и хорошая пьянка. Так что всяко он сутки на «Гюйгенсе» до отлёта пробыл.

В этом я был уверен, мог дать на отсечение руку, ногу и даже голову. Не свои, разумеется…

Итак, откинув с обеих сторон отмеренного интервала сутки, мы приходим к выводу, что погиб секретный сотрудник по фамилии Тимм с одиннадцатого по шестнадцатое апреля. И надо же было такому случиться, что именно в эти дни Юми Толобова совершила два весьма длительных вылета. Тринадцатого числа она осуществила подхват зондов с поверхности Энцелада, а пятнадцатого – доставку на поверхность Реи ядерного реактора для автономного бурильщика. В первом случае Юми пролетела над спутником без посадки. Строго говоря, на Энцелад вообще нельзя садиться нестерильной технике, поскольку существует коллективный договор с государствами, работающими в система Сатурна, содержащий подобное ограничение.

А потому на Энцеладе с нашим драгоценным Йоханном Тиммом вряд ли что плохого могло случиться. Кстати, и сам Тимм не имел права туда присаживаться, хотя он, разумеется, будучи сотрудником спецслужбы, с ведома своего руководства мог пренебречь формальными запретами. Я сам нарушаю всевозможные запреты постоянно…

Так вот на Рею Юми должна была доставить реактор посадочным способом. И всё самое интересное должно было произойти именно там.

Я уже просмотрел полётная задание Юми и её официальный отчёт. И кое-какие вопросы у меня появились. Но самое большое чудо, как известно – это человеческое общение. Я не сомневался в том, что как только заведу с нашей замечательной девушкой-пилотом предметный разговор, так сразу же начнутся интересные открытия. Вот почему-то появилась у меня в последние часы такая странная уверенность.

Привалившись спиной к большой подушке с газовым наполнителем, я активировал модуль связи мозгового импланта и, подняв взгляд к потолку, просмотрел состояние загрузки межорбитального «челнока «Коалиция-семь». Ведь именно в него Юми Толобова в моём обществе должна будет сесть через пять часов и отчалить в очередной вояж по системе Сатурна.

Насколько можно было понять, «челнок» должен был принять на борт ещё девяносто тонн жидкого водорода, семьсот килограмм криогенного масла и два сбрасываемых гео-вымпела. Что ж, хорошо, что не двадцать два! Загрузка должна была продлиться ещё один час сорок пять минут. С присущим мне цинизмом я увеличил её на семь минут, выдав предписание погрузить два робота грунтовой разведки. Этому поручению я присвоил высший приоритет, благо право такое у меня имелось, а это означало, что никто, кроме меня, загрузку указанной техники отменить не сможет. Подумав немного и прикинув энергетику предстоящего перелёта, я дал команду закачать в баки «Коалиции-семь» ещё пятьдесят пять тонн жидкого водорода.

Этого топлива должно было хватить для склонения Юми Толобовой к явке с повинной… Даже с некоторым запасом.

Ещё немного поразмыслив, я добавил в список своих распоряжений маленькую опцию – оповещать меня о попытке их отмены. Мне действительно было интересно, кто же попробует отменить закачку дополнительных объёмов водорода в баки челнока и погрузку в его грузовой отсек двух роботов геологической разведки? Будет ли это Юми Толобова или, быть может, командир операционной базы Вадим Королёв попытается подкорректировать приказы ревизора «Роскосмоса»?

Любая попытка отмены сделанных мною дополнений потенциально могла мне многое сообщить. По крайней мере, я так думал.

Покончив с этими маленькими стивидорскими фокусами, я влез в менюшку распределения личного состава. На белоснежном потолке прямо надо мной медленно поворачивалась объёмная модель операционной базы, точки внутри которой обозначали распределение людей по помещениям. Меня интересовали не все люди, а один, строго конкретный человек – Михаил Холодов, диспетчер группы дежурного обеспечения. Хотя, если говорить совсем уж строго, меня он интересовал лишь постольку, поскольку мне надлежало расследовать преступление, к которому Холодов не имел ни малейшего отношения; зато на меня не так давно свалился приказ начальства разобраться с причиной странного поведения диспетчерской смены. И я имел намерение этот приказ выполнить.

Михаил находился в жилой оконечности «синего» коридора. Его отметка не двигалась, посмотрев медицинские показатели, я понял, что он спит или отдыхает: пульс – пятьдесят пять ударов в минуту, частота дыхания – четырнадцать циклов за то же время. Запомнив номер помещения, я отключил имплант и поднялся. Прежде чем выйти из каюты я открыл сейф и извлёк из него свой зеркальный кейс. Нет, не для того, чтобы полюбоваться на свою милую лысую рожу, а сугубо с практической целью – в кейсе находилась универсальная отмычка, с помощью которой я мог открыть любую дверь в обитаемой зоне станции «Академик Королёв». Впрочем, существовали шестнадцать дверей, которые не могли быть открыты этим устройством, но все они вели к ядерным реакторам и для меня в ту минуту интереса не представляли. С этой отмычкой я мог зайти к Холодову даже против его воли за секунду или полторы. Это прерогатива ревизора «Роскосмоса» – приходить куда нужно, не спрашивая разрешения.

Включив отмычку и убедившись, что она исправна и питание достаточно, я положил её в карман комбинезона, а кейс отправил обратно в сейф. Проверил на всякий случай и пистолет – он мне, в общем-то, был совершенно не нужен, я не ждал рукопашных схваток и захвата заложников, но чутьё подсказывало уже, что станция «Академик Королёв» – это такое место, где всё происходит не во время и не по плану. А стало быть, пистолет надлежит держать здесь заряженным и всегда под рукой.

Ещё пару минут я потратил на то, чтобы проверить активность всех «закладок», устроенных на случай скрытого проникновения в мой жилой отсек. Мне приходилось опасаться того, что в отсек либо подбросят яд, либо подложат подслушивающее устройство. Кем бы ни являлись убийцы Акчуриной, они должны были понимать, что мне придётся расследовать совершенное ими преступление. С их стороны представлялось очень разумным превентивно обезопасить себя от моих действий. Для этого они вполне могли попытаться незаметно проникнуть в помещение, которое я использовал как жилое, и подложить мне какую-то дрянь. Так что подстраховка была просто необходима.

Сразу по прилёту я разместил в гостиной, спальне и деловом модуле в общей сложности шестнадцать датчиков движения, комбинированных с видеокамерами и блоком высокоскоростной защищённой связи. Это значило, что я мог понаблюдать за действиями злоумышленников, если таковые появятся, в прямом эфире. Мой мозговой имплант предоставлял возможность коммуникации с охранной системой в любой точке системы Сатурна. Теоретически, по крайней мере… Поскольку солнечный ветер и собственную активность магнитного поля планеты-гиганта даже наш научно-технический прогресс отменить покуда не мог.

Быстро протестировав мини-сеть из шестнадцати скрытых датчиков и убедившись, что с нею всё в порядке, я захлопнул сейф и с лёгким сердцем вышел из каюты. Идти далеко не пришлось, поскольку жилое помещение, занятое Холодовым, находилось не очень-то далеко от моего – всего-то пол ста метров в корму.

Коридор был пуст. Даже исходя из азов теории вероятности несложно догадаться, что шанс встретить лишнюю пару глаз в коридоре, где более двух сотен помещений и менее двух десятков жильцов, из которых половина включена в состав экспедиций и находится вне пределов базы, представляет собой величину, измеряемую десятыми долями процента. А поскольку гауссовское распределение неравномерно, то выборка становится ещё более дисперсной… В общем, я это правило формулирую просто и доходчиво: ходить можно везде, всегда и никого не бояться, но делать это нужно как можно реже. И кстати, старина Гаусс со мной в этом полностью был согласен.

Прошагав необходимое расстояние, я остановился перед нужной мне дверью и осмотрелся. Коридор оставался пуст, никаких лишних глаз. Можно было начинать представление.

Приложив универсальную отмычку к тому месту, где находилось исполнительное реле замка, я замкнул нужный сенсор и сгенерированное вихревое поле на полсекунды изменило полярность его подключения. Этого оказалось достаточным для того, чтобы скрытый от глаз подпружиненный шип вышел из захвата и привод двери, толкнул её в перегородку, посчитав открытой. Шагнув через условный порог, которого на самом деле не могло быть на космических объектах с повышенной силой тяжести, я огляделся.

Гостиная была пуста. Из санитарно-гигиенического отсека доносился звуки воды и негромкой музыки. Что ж, Михаил Холодов, похоже, уже проснулся и уделял время потребному санитарному минимуму. Так даже было лучше! Я закрыл дверь, спрятал универсальный ключ, присел в адаптивное кресло. На секунду возник соблазн заглянуть в соседнее помещение, посмотреть на источник музыки, но я тут же отогнал эту мысль как неуместную.

И правильно, ждать долго всё равно не пришлось. Через пару минут тихо щёлкнул доводчик двери и из санитарно-гигиенического отсека вышел хозяин апартаментов. Голый, как Давид, Голиаф и Железный дровосек, правда, без пращи и масленки на голове. Два метра красоты и непосредственности… Увидев меня, Миша Холодов обомлел и застыл истуканом, даже непонятно стало чему же он так удивился?

– Дверь была открыта, так что пришлось проверить, не случилось ли чего… – пояснил я.

– То есть, как… позвольте… – он откровенно растерялся. – Разрешите одеться и поприветствовать вас, ваша честь, согласно требованиям…

Он рысью метнулся в ту самую дверь, через которую только что вошёл и через секунду вернулся с полотенцем.

– Не надо этих формальностей, я сейчас уйду. – отмахнулся я. – У меня к вам, Михаил, всего один вопрос. Если позволите, конечно.

– Да без вопросов, ваша честь! Всё, что считаете нужным.

– Что вы с ребятами пили на день рождения при пересменке? – я поднялся, давая понять, что готов уйти.

– Ну да… так некрасиво получилось… – мой собеседник моментально повесил нос и явно расстроился. – И с вами такой эксцесс вышел в то же самое время… так скверно… очень стыдно…

Он перевёл дыхание, а я молчал, предлагая тем самым ответить ему на заданный вопрос прямо и без лишних логических зигзагов.

– Прохор принёс бутылку «Кремлёвской-Романовской»… эх, не хотел я этого, честно… нет у нас такой традиции вообще, но Прохор просто выбора не оставил. Бутылка номерная, сертификатная, кварцитовое стекло… ну, не отказаться было! – закончил Холодов фразу.

– Прохор – это…

– Это – Уряднов. – подсказал мой собеседник.

– Дорогая бутылка. – признаюсь, я был впечатлён тем, что именно распили дежурные диспетчера. Подобного спиртного вообще не должно было быть на орбите Сатурна.

– В том-то и дело – это не из нашего бара! Я могу вас попросить, ваша честь… Если это уместно…

– Что именно?

– Не наказывайте Прохора. На самом деле вина лежит на мне. Это был мой день рождения и я согласился распить спиртное во времена передачи смены. Если бы я отказался, то никто бы пить не стал – это точно. Ребята не виноваты! Не наказывайте их, накажите меня!

В общем-то, я услышал всё, что мне надо было услышать и бессмысленный разговор пора было сворачивать.

– Не беспокойтесь, Михаил, вопрос о наказании вообще не стоит. Я же не допрашиваю вас официально, вы же сами это видите, так ведь? У нас всего лишь приватный разговор. – я постарался успокоить Холодова и тот моментально размяк, выдохнул и успокоился – это было очень заметно. – А скажите, пожалуйста, откуда появилась номерная бутылка «Кремлёвской-Романовской» у Прохора?

– Ему Баштин отдал и сказал поздравить меня. Прохор так и сказал, когда бутылку извлёк, дескать, выполняю поручение Александра Сергеевича, поздравляю тебя и… вообще…

Признаюсь, тут я немного озадачился. Подобного ответа никак не ожидал. Никакой связи между руководителем Экспедиции №1 Баштиным и Прохором Урядновым я провести не мог. Это означало то, что я как минимум многого не знал.

– Александр Сергеевич частенько спонсирует подобным образом чужие дни рождения? – я постарался сформулировать вопрос так, чтобы в нём не сквозила желчь.

– Первый раз! Вообще первый! – Холодов воззрился на меня с непередаваемым изумлением, с таким видом, словно это я, а не Коперник, предложил гелиоцентрицескую систему мира. – Никогда прежде такого не было… Судите меня, голову рубите, но я от сказнного не откажусь. Никакого спиртного мы прежде от Александра Сергеевича не получали и не распивали. И впредь не будем, клянусь!

– Хорошо, хорошо. – я постарался успокоить собеседника. – Никто никому голову рубить не станет, обещаю! И под суд отдавать – тоже.

Пожав Михаилу руку и расставшись почти дружески, я отправился в свою каюту. Сказать, что чувствовал я себя озадаченным, значило ничего не сказать. Я получил ответ, который никуда не вёл и, в сущности, был совершенно бесполезен с точки зрения проводимого расследования. Баштин не имел ни малейшего отношения к нападению на меня, поскольку во время оного сидел в Ситуационном зале в окружении полутора десятков человек. О лучшем alibi и мечтать не приходится. Лучшее alibi в данной ситуации – это сидеть в тюрьме или быть мёртвым…

Вернувшись в свою каюту, я занялся составлением сообщения на Землю. Прежде всего, изложил предположения относительно способа сокрытия или уничтожения «челнока» Йоханна Тимма: ледяной спутник, расплавление толщи льда, опрокидывание корабля и всё такое… Красиво, изящно, необычно – мне самому нравился этот сценарий, я в него уже почти верил. Затем лаконично рассказал о полёте к кольцу Сатурна в корабле Завгороднего, разумеется, сообщил об имевшем место конфликте и заявил категорическое требование не привлекать Завгороднего к ответственности за случившееся. Особо остановился на том, что склоняюсь к мысли о его полной невиновности, хотя и подчеркнул, что отдельные эпизоды его пребывания на операционной базе требуют прояснения. Поэтому подозрения с него полностью не снимаются. Затем кратко сообщил о вербовочном подходе к Татьяне Авдеевой и выдвинутых ею встречных требованиях, которые мне не казались чрезмерными. По крайней мере в той ситуации, в которой я находился. И наконец, объяснил необходимость своего полёта с Юми Толобовой и связанные с этим риски.