Читать книгу "Дети Сатурна. Серия «Ревизор Роскосмоса»"

Я понял, что последние часы интуитивно откладывал подготовку своего сообщения, тянул всячески время. Но теперь наступил тот момент, когда тянуть далее стало уже невозможно.

В принципе, я хорошо понимал, что и как скажу. И чего говорить не стану, понимал тоже. Про маленький фокус с усыплением командира следовало промолчать, поскольку такие проделки генералу не понравились бы точно. Послание должно было быть предельно лаконичным, фактически точным и максимально позитивным. Генерал такие любит!

Мне удалось уложиться в двенадцать фраз. Я даже сам удивился тому, как мне удалось весьма эмоциональные события последних часов вместить в дюжину равнодушных предложений. Воистину, великий и могучий русский язык велик и могуч!

Покончив с записью и передачей сообщения на Землю, я дал команду бортовому компьютеру начать движение. Несколько минут я подождал, контролируя медленное отдаление корабля от операционной базы и последующие манёвры в непосредственной близости от неё. После того, как «Скороход-десять» закончил свои эволюции и лёг на курс, я отстегнулся от адаптивного кресла и направился на нижнюю палубу, где находились индивидуальные капсулы глубокого сна. В одной из них мне и предстояло проспать ближайшие девятнадцать часов.

Пришёл я в себя словно от толчка, словно кто-то потряс меня за плечо, хотя, разумеется, никто меня трясти не мог, ибо лежал я в задраенной наглухо индивидуальной капсуле. А она попрочнее иного сейфа будет. Бортовой компьютер моментально уловил изменение активности мозга и нежным, но энергичным женским голосом поприветствовал меня: «Вы находитесь на борту „Скорохода-десять“, корабль успешно прибыл в расчётную точку траектории. Ваши медицинские показатели в норме, стабильны и в течение ближайших пятнадцати минут будут приближаться к среднесуточным. Возможны кратковременные побочные физиологические отклонения – головокружение, тошнота, фантомные запахи – при их появлении сохраняйте спокойствие. Они исчезнут сами собой в процессе восстановления активности всех отделов мозга.»

Я включил раздражающе горячий душ, чтобы удалить с кожи остатки биогеля, которым омывалось тело во время сна, и только после окончания водных процедур приказал открыть запотевшую изнутри капсулу. Три минуты заняли облачение в рабочую одежду и переход в пост управления. Ещё тридцать секунд я потратил на оценку навигационной обстановки.

Скорость моего «Скорохода» составляла чуть более тысячи семисот метров в секунду и снижалась с ускорением, равным земному. Поэтому я чувствовал себя достаточно комфортно, не побоюсь сказать, хорошо отдохнувшим. Прямо по курсу на удалении восьмидесяти километров находился тот самый ретроградный спутник с невыговариваемым названием, на котором Первая экспедиция вела работы последние полгода. Это была неправильной формы каменюка, похожая на орех арахиса с наибольшей длиной тысяча шестьсот метров. С расстояния, на котором находился «Скороход-десять», угловой размер этого небесного тела составлял примерно полторы угловых минуты. Никаких деталей на его поверхности, разумеется, рассмотреть не представлялось возможным, однако, в оптическом диапазоне спутник был уже хорошо виден. Сатурн находился далеко внизу, фактически под моими ногами, между нами было более двадцати миллионов километров, он казался телом, никак не связанным со спутником, к которому я направлялся. Хорошо определялся «челнок» Баштина – расстояние до него составляло около ста пятнадцати тысяч километров и он тормозил на грани допустимого, с усредненным ускорением в четыре земных.

Появление Баштина в ближайших окрестностях явилось для меня неприятным сюрпризом. Я рассчитывал, что у меня будет фора в несколько часов, но сейчас стало ясно, что расчётное время прибытия его «челнока» составляло сорок минут, разумеется, с определенной поправкой на индивидуальные особенности пилотирования. Эта поправка могла составить плюс-минус несколько минут. Александр Сергеевич Баштин, очевидно, был очень мотивирован для скорейшей явки на своё рабочее место, он умудрился сократить полётное время почти на три часа. Какой молодец! Человек прямо-таки горит на работе!

Я задал пятидесятикратное увеличение спутника в оптическом диапазоне, дабы определиться с местом посадки, и немного удивился увиденному. Через всё небесное тело пролегала тонкая, но хорошо различимая, чёрная линия, похожая то ли на волос, то ли тонкую щель. Казалось, что это дефект оптики, однако на близких инфракрасных и ультрафиолетовых диапазонах черная линия сохранялась, причём в том же самом месте, что и в видимом оптическом. Невозможно было понять, что это такое.

Пока я рассматривал странные изображения, бортовой компьютер сообщил: «На протяжении последних тридцати минут с интервалом в минуту поступают автоматические запросы от имени Экспедиции номер один операционной баз „Академик Королёв“. Желаете установить голосовую связь?» Я дал соответствующее разрешение и, так и не выбрав место для посадки, отправился облачаться в скафандр. Мне предстоял выход из корабля и я хотел быть готовым к этому как можно скорее.

Я прошёл в предшлюзовой отсек, выбрал скафандр высшего класса защиты, активировал автомат снаряжения. Автомат извлёк скафандр из ложемента, развернул его ко мне спиной и раскрыл вход-клапан. Перед тем, как просунуть ноги в соответствующие полости, я извлёк из карманов комбинезона крупные предметы. Пистолет поместил в наружный карман скафандра на левом бедре, а золотые «булаву» и шар в такой же точно карман на правом. Я не планировал ими пользоваться вне корабля, но оставлять их в комбинезоне было никак нельзя – они препятствовали плотному прилеганию к тему компенсаторной оболочки, что грозило привести скафандр в негодность. Оставлять эти предметы внутри «Скорохода-десять» я не хотел – они были слишком важны для меня и ни при каких обстоятельствах я не желал расставаться с ними. После этого я принялся залезать в скафандр, но не успел закончить эту процедуру, как предшлюзовой отсек наполнился вибрирующим от волнения мужским голосом:

– Кто находится на борту «Скорохода – десять», представьтесь! Ваш корабль вошёл в область экономической активности Федерального министерства «Роскосмос» и создаёт опасность…

– На борту находится ревизор Службы ревизионного контроля «Роскосмоса» Порфирий Акзатнов. – прервал я говорившего. – С кем имею честь разговаривать?

– Старший добывающей смены Антарёв Олег Юрьевич. – интонация мужского голоса моментально изменилась, заметно потеплев. – Извините, ваша честь, о вашем прибытии не было предварительно сообщено, поэтому, заметив ваш корабль, мы не вполне поняли с чем имеем дело.

– Ничего страшного, – отмахнулся я. – Кто в составе вашей смены?

– Махова Мария Федоровна.

– Это в вашей смене работала Регина Баженова, погибшая месяц назад? – уточнил я на всякий случай, хотя знал, что не ошибаюсь.

– Так точно. – подтвердил Антарёв. – Сейчас наша смена работает в неполном составе: вместо трёх человек – двое.

Нагрузка на ноги то появлялась, то исчезала – это означало, что корабль маневрировал, приближаясь к спутнику. Периодически к горлу подкатывала дурнота и я чувствовал привкус желчи во рту – так мой организм благодарил меня за энергичный перелёт в состоянии «псевдо-гравитации». Я знал, что эти неприятные симптомы скоро пройдут, на них просто не следовало обращать внимания.

– Я сейчас облачусь в скафандр, посажу корабль и выйду к вам… – у меня было намерение сказать ещё пару фраз, но мой собеседник быстро заговорил, не дослушав:

– Ваша честь, у нас тут экстраординарные события происходят. Думаю, вы сами всё видите!

Видеть, однако, я ничего не мог, поскольку был обращён лицом к глухой перегородке и не имел возможности повернуться до того, как автомат застегнёт и загерметизирует все разъёмы со стороны спины.

– Я ничего не вижу, я облачаюсь в скафандр. Вам лично ничего не угрожает?

– Нет, мы в безопасности.

– Вот и отлично! Выйду через пару минут!

Я дождался пока автомат закончит затягивать шнурки, застёгивать «молнии» и запечатывать «клейкие швы». После того, как скафандр был освобожден из плотного захвата, я получил возможность передвигаться самостоятельно и в состоянии невесомости, легко оттолкнувшись от пола, проплыл обратно в пост управления.

То, что я увидел на главном обзорном планшете меня поразило. Я даже на секунду подумал, что бортовой компьютер взломан и шутливый хакер подгрузил идиотскую картинку с целью поиздеваться над пользователями. Впрочем, я тут же прогнал эту вздорную мысль – квантовые компьютеры «Роскосмоса» реализовывали столь сложные алгоритмы самодиагностики, что всерьёз об их «взломах» говорить не приходилось. Они либо работали правильно, либо не работали вообще…

Увиденное мною на главном планшете существовало в реальности и было удалено от «Скорохода – десять» на полтора километра. Это был ретроградный спутник Сатурна, к которому медленно, со скоростью не более двадцати метров в секунду, приближался мой корабль. Двигатели молчали, движение было инерционным, совершенно беззвучным. Спутник был прекрасно виден, на его буро-серой поверхности, напоминавшей то ли неровно оборванный кусок поролона, то ли небрежно слепленную буханку чёрного хлеба, можно было без труда видеть российский межорбитальный «челнок» и целый парк разнообразной горнопроходческой техники. Но не это было удивительным.

Через всё небесное тело – от одного его края до другого – тянулась глубокая, тонкая, очень аккуратно прорезанная щель. Ширина её не была большой, возможно, метров тридцать или чуть больше. По мере приближения к спутнику, мой корабль на секунду или полторы оказался точно в её створе и в эти мгновения я ясно увидел дорожку Млечного пути, служившую задним фоном этой необыкновенной аномалии. Казалось, будто колоссальных размеров нож аккуратно рассёк небесное тело и оставил неподвижно висеть его половинки в космической бездне. Половинки не вращались, они казались жёстко зафиксированными относительно друг друга, а щель между ними выглядела слишком аккуратной для того, чтобы быть природным явлением.

Казалось, будто колоссальных размеров нож аккуратно рассёк небесное тело и оставил неподвижно висеть его половинки в космической бездне. Половинки не вращались, они казались жёстко зафиксированными относительно друг друга, а щель между ними выглядела слишком аккуратной для того, чтобы быть природным явлением.

Такое могло быть сделано только умышленно, но вряд ли члены Первой экспедиции развлекались тем, что на протяжении многих месяцев копали кольцевую траншею вокруг всего спутника.

– Что это такое?! – возглас мой был лишь иррациональным выражением крайнего изумления, на самом деле я не рассчитывал услышать внятное объяснение.

– Около часа назад спутник раздвинулся. – ответил Антарёв. – Мы работаем здесь последние месяцы и ни с чем подобным ранее не сталкивались. Объяснить происходящее не могу.

В наш разговор вмешался Баштин, имевший возможность получать изображение, транслировавшееся со спутника.

– Ваша честь, – обратился он ко мне. – прежде всего, позвольте поприветствовать вас в нашем милом схроне! Я вижу, вы очень торопились в эти дальние сусеки и обогнали даже наш «челнок», хотя мы отправились в путь раньше вас.

– Корабль у меня быстрый. – отозвался я. – При этом я подозреваю, что вы сильно торопились! Ваш корабль опередил график более чем на три часа. Или я неправ?

– Такова традиция Первой экспедиции, – с усмешкой отозвался Баштин; я не видел его лица, но не сомневался, что мой собеседник кривит сейчас рот в улыбке. – Мы всегда опережаем все графики. Что скажете по поводу дивной картины, что открылась сейчас вашему взору?

– Пока ничего. Я не понимаю того, что вижу.

– Признаюсь, я тоже. Олег, скажи пожалуйста, – теперь Баштина обращался уже к Антарёву, находившемуся на поверхности спутника. – Эта щель рассекает спутник полностью или где-то там внизу есть перемычка?

– Почти полностью. Но внизу находится небольшой мостик… или перемычка, как вы сказали. Маша… Мария Махова, – тут же поправился Антарёв. – спустилась уже вниз и поднялась наверх. Я пока туда не опускался!

Я внимательно слушал разговор Антарёва с его начальником. Признаюсь, я ждал какого-то подвоха со стороны Баштина и его людей, но разрезанный спутник Сатурна поразил меня и до некоторое степени выбил из колеи. Я был не готов столкнуться с чем-то подобным и до некоторой степени терялся, не зная, как надлежит действовать дальше.

После небольшого размышления я решил не сажать «Скороход – десять» на поверхность небесного тела, а оставить его в режиме парения на некотором удалении. С точки зрения расхода топлива это не представлялось особенно расточительным, ибо гравитация спутника была мизерной и скорость убегания на поверхности исчислялась десятками сантиметров в секунду. Стало быть, затраты топлива на удержание корабля над грунтом не могли быть большими даже при продолжительном висении. А я изначально не собирался надолго задерживаться в гостях. Здесь меня интересовал груз, помещенный в межорбитальный «челнок» для отправки на операционную базу, а также склад готовой продукции на поверхности спутника и район добычи полезных ископаемых. Теперь к этому списку добавился странный «разрез», но вряд ли его лицезрение могло задержать меня здесь надолго.

Без лишней суеты я вывел корабль в точку прямо над образовавшимся на поверхности разломом и отдал приказ бортовому компьютеру сохранять заданную ориентацию до моего возвращения. После этого я прошёл в помещение носового шлюза и открыл вспомогательный проём, предназначенный для выхода в открытый космос. Дверь откатилась, лёгкая воздушная дымка вырвалась наружу, моментально рассеявшись в глубоком вакууме и моему взору открылась одна из самых удивительных картин, виденных мною когда-либо.

Хотя Солнце было ярче любых других звёзд и его невозможно было перепутать с иным объектам, свет его был очень тускл. Примерно так воспринимался бы свет электрической лампочки мощностью пятнадцать ватт в тёмном спортивном зале из противоположного угла – вроде бы, что-то освещает, и даже создаёт тени, но читать при такой интенсивности светового потока невозможно. Цвет Солнца вне земной атмосферы отличается от привычного нам, поэтому в космосе все пейзажи кажутся неестественными. В данном случае неестественность солнечного света усиливалась необычностью цвета спутника, находившегося подо мной на удалении всего двух десятков метров. Грунт выглядел буро-серым, отчасти напоминал земную пемзу, истолченную в муку. Место казалось очень пыльным. На грунте виднелись многочисленные следы подошв скафандров и всевозможной техники: гусеничной, колёсной, шагающей. Метрах в ста, на единственной более или менее ровной площадке, находился межорбитальный «челнок», а прямо подо мной, точнее, под днищем «Скорохода-десять» вглубь спутника уходил таинственный провал. Нет, конечно же, не провал – это был именно разрез, идеально гладкий, буквально отполированный. Это был не скол, не мог минерал так идеально расколоться! Тем более, что небесное тело размером с приличный город никак не могло быть единым кристаллом. Что бы ни создало эту огромную щель – это явление было рукотворным.

Я шагнул с обреза шлюзовой камеры, и дабы придать направление собственному движению, включил на секунду ранцевый двигатель. Короткий форс пламени, обращенный верх, сообщил мне нужный импульс, и я стал падать к поверхности спутника. Если, конечно, можно называть падением движение со скоростью полтора метра в секунду. Пристёгиваться к корпусу своего корабля я не стал. Конечно, всегда существует риск улететь в безбрежные дали космоса от объекта с малой силой гравитации, но в реальности возможность такого неконтролируемого полёта очень мала. Все российские космонавты независимо от специализации в обязательном порядке овладевают навыками свободного полёта в космосе и даже сдают специальный экзамен, для чего поднимаются на орбиту Земли. Не я подметил, что опыт управления ранцевым двигателем с поворотным пакетом сопел сродни умению ездить на велосипеде – такого рода навыки сохраняются на всю жизнь. Поэтому я не особенно беспокоился из-за отсутствия страховки и не сомневался, что преодолею необходимое расстояние без всяких проблем.

Я приказал навигатору показать мне Сатурн и тут же на внутренней поверхности шлема замигал соответствующий курсор. Отметка рядом с ним сообщала, что угловой размер планеты-гиганта составлял почти семнадцать угловых минут. Удивительно, но я прекрасно различал не только сам Сатурн с его ожерельем колец, повёрнутых ко мне плашмя, но и целую гирлянду больших спутников планеты – Диону, Рею, Энцелад… Легко определялся Титан, наиболее удаленный от Сатурна из числа крупных спутников, он светил отчётливо желтоватым светом. Остальные казались белыми точками из-за льдов, покрывавших их поверхности, и обусловленного этим высокого альбедо.

Антарёв стоял у самого края «разреза», наблюдая за моим медленным, очень медленным пикированием.

– Ваша честь, вы не стали сажать свой корабль… – полувопросительно, полуутвердительно проговорил он.

– Вы заметили, да? – я не отказал себе в толике сарказма и тут же перевёл разговор на другую тему. – Вы говорите, что спутник «сам раздвинулся»? Что-то же послужило тому непосредственной причиной!

– Хороший вопрос, ваша честь, – вмешался в наш разговор Баштин. – Действительно хотелось бы услышать больше деталей. Что именно у вас там происходило до того, как произошёл данный инцидент?

– Ничего экстраординарного. Робот-бурильщик зашёл на площадку, расположенную на удалении ста метров от места развёртывания и на секунду включил там прижимной двигатель. После этого планета раздвинулась. Мы с Машей… то есть, Марией увели его в сторону и планета сомкнулась. Мы вернули робот на место, включили прижимной двигатель – планета опять раскрылась. – фигура в скафандре рядом со мной шевельнулась, указывая рукой на массивного шестиопорного шагающего робота, стоявшего неподалёку на большом гладком выступе тёмно-серой скальной породы. Выступ напоминал то ли сцену, то ли ступеньку и казался искусственным, хотя, возможно, это была всего лишь игра моего воображения, взбудораженного словами Антарёва.

– И вы никогда прежде с этим не сталкивались? – мой вопрос прозвучал, конечно же, по-дурацки; ясно же ведь было каким окажется ответ.

– Вообще никогда. – выдохнул Антарёв. – Никаких оснований подозревать подобное не имелось. Вы же сами видите – стенки совершенно гладкие, подогнаны идеально! Никому и в голову не приходило, что через местные холмы и кратеры проходит такой вот… разрез.

Далеко внизу появился огонёк, быстро приближавшийся и превратившийся через десяток секунд в космонавта в отечественном скафандре. На его плечах и руках горели фонари, отчего казалось, будто космонавт находится в световом коконе. По мере его приближения стал хорошо различим интересный оптический эффект – на обеих отвесных стенах «разреза» вслед за космонавтом двигались светлые пятна, созданные фонарями, благодаря чему стало возможным рассмотреть структуру спутника Сатурна. Он выглядел каменным и притом отменно отполированным. Я отметил про себя, что хорошо заметны разноцветные прожилки пород. И ещё подумал, что нет никаких лесенок, переходов, монтажных площадок, следов штробления и прочего, что однозначно следовало бы признать рукотворным. Казалось, будто небесное тело просто раскололось пополам и… попутно отполировало образовавшийся скол.

– Маша, что там? – спросил Антарёв. Вопрос его был адресован поднимавшейся из недр спутника Марии Маховой.

– Там пустоты… правильнее сказать – помещения… большие… между образовавшимися половинками – мостик… ну, как мостик – переход шириною сорок два метра… помещения находятся по обе стороны этого условного мостика. – женщина говорила не спеша, с большими паузами, явно подбирая слова.

– А расстояние от поверхности до этой самой перемычки, или «мостика», как ты сказала, замерить удалось? – последовал новый вопрос Антарёва.

– Четыреста восемьдесят метров.

– То есть, почти сто пятьдесят секунд в одну сторону… Если особенно не разгоняться. – Антарёв тут же подсчитал продолжительность спуска.

– Можно и побыстрее, конечно, но в любом случае, нужна примерно минута на проход. – заметила Мария.

Они ещё немного поговорили о разных пустяках, я не вмешивался в их беседу. Когда Махова поднялась на уровень поверхности и, описав небольшую дугу, аккуратно стала на грунт, подняв небольшое облачко пыли, Антарёв представил нас друг другу. Через стеклянный шлем мне было хорошо видно, как Махова подняла голову вверх и указала левой рукой на зависший в чёрном небе «Скороход»:

– Это ваш кораблик?

– Да, мой. – подтвердил я.

– Первый раз вижу «Скороход»! Большой корабль! А почему вы не захотели его посадить возле нашего «бульдозера»? – неожиданно спросила Мария.

– Далеко идти… – отмахнулся я, хотя её интерес меня до некоторой степени озадачил. Сначала Антарёв отчего-то обратил внимание на моё нежелание сажать корабль на грунт, теперь вот его напарница. Как-то странно это выглядело, неуместно… Тут такие необыкновенные события происходят, планеты раскрываются, как матрёшки, а они беспокоятся из-за моего корабля, висячего над их головами…

– Я даже не знаю, что делать. – подал голос Антарёв. – Через полчаса причалит Баштин, будем его ждать?

– Олег, я всё слышу! – отозвался Баштин. – До меня менее восьмидесяти тысяч километров, я мчусь к вам на всех парах! Развлекайте до моего появления господина ревизора!

У меня немного кружилась голова – то ли от ощущения нереальности происходившего, то ли просто по причине недавно перенесенной замены крови и связанных с этим медицинских эффектов. Но в какой-то момент появилось устойчивое ощущение абсурдности окружавшего меня мира, подобное тому, какое бывает иногда во снах перед самым пробуждением. Мне вдруг показалось, что я смотрю фантастический фильм с собственным участием и фильм этот мне, в общем-то, знаком, вот только концовку его я почему-то не знаю. Вернее, знаю, но напрочь позабыл…

– Ваша честь, что бы вы хотели осмотреть, – Антарёв повернул в мою сторону голову. – наш уютный лагерь или эту странную… кхм… щель?

– Ответ очевиден: давайте начнём с удивительных аномальных разрезов. – я ни секунды не раздумывал над ответом. – По-моему, земная планетология ничего подобного никогда ещё не описывала. Мария Владимировна, составите мне компанию?

Махова странно замешкалась – это действительно выглядело необычным и даже неуместным. Сначала она молчала несколько секунд, потом проговорила что-то невнятное, похожее на «я только что там была» и лишь после этого, словно стряхнув оцепенение, ответила негромко:

– Ну-у… да.

Тут бы мне насторожиться! Тут бы мне придержать свой гагаринский порыв! В конце-концов, не убежал бы никуда этот разрез и не исчез бы со своей ретроградной орбиты спутник, но – нет! – ничего у меня в мозгу не щёлкнуло, не свистнуло, не затренькало и не предупредило меня как-то иначе. А потому я бодро оттолкнулся от грунта, направив тело в полёт над «разрезом» по пологой параболе, и включил ранцевый двигатель, развернув его соплами вверх. Беззвучно вспыхнул за спиной на долю секунды иссиня-белый форс пламени, и полёт вверх сменился плавным движением вниз. Если это и было падение, то весьма условное, я двигался ногами вперёд со скоростью лишь чуть более двух метров в секунду.

Боковым зрением я видел Марию Махову, прыгнувшую в разрез следом за мной. Она управляла ранцевым двигателем очень сноровисто, намного лучше меня: несколькими включениями она обогнала меня и вышла на строго отвесную траекторию, в то время как я продолжал двигаться по нисходящей параболе и примерно через полминуты секунд достиг противоположной стороны разреза. Поскольку мы уже попали в область тени, то пришлось включить фонари на плечах и руках. Я видел Марию, быстро отдалявшуюся и скоро ставшую похожей на светящийся шар; она двигалась впереди меня, точнее, ниже, я же ускоряться пока не хотел, поскольку меня интересовало качество обработки стены.

Достигнув противоположной стороны разреза, я обратил внимание на то, что стена отражает свет моих фонарей словно зеркало – это означало, что камень отполирован. Вытянув руку, я коснулся стены и погасил горизонтальную составляющую вектора скорости – теперь мне оставалось лишь плавно скользить по инерции вниз. Через многослойную перчатку я не мог почувствовать фактуру стены, но не сомневался, что она очень ровная и гладкая. На Земле таким камнем обычно украшают разного рода помпезные учреждения, такие, где требуется продемонстрировать величие, богатство и пренебрежение экономией.

– Ваша честь, вы не потерялись? – послышался в динамиках голос Маховой. – С вами всё в порядке?

– Да, всё хорошо! Просто подзадержался, рассматривая стену. – отозвался я и включил двигатель за спиной, чтобы придать себе скорости. Датчик скорости, отображавшийся на стекле шлема, сразу ожил и показал, что я разогнался до пяти метров в секунду.

Посмотрев вниз, я понял, что включённые фонари мешают определить направление движения, а потому мне пришлось их выключить. В окутавшей меня тьме я опять внезапно ощутил прилив странного чувства нереальности происходившего. Само место, в котором я оказался, было попросту невозможным. Между двумя половинами небесного тела находилась узкая перемычка, хорошо различимая на фоне звёздного неба. Больше всего она напоминала мостик, переброшенный через узкий поток, зажатый двумя колоссальными скалами. Сравнение, конечно же, выглядело банальным, но очень точным.

Перемычка быстро приближалась. Я видел, как на него опустилась Мария Махова. Поверхность, на которой она стояла, была гладкой, отражала свет и казалась сделанной из тог же материала, что отвесные стены. Никаких предметов вокруг не было видно, по крайней мере в той области, что освещалась фонарями на скафандре. Дальномер определил ширину перемычки в сорок два метра, а длину – в двадцать девять. За несколько секунд до касания, я включил двигатель за спиной и погасил большую часть скорости, затем ещё двумя включениями практически её обнулил, опустившись на перемычку почти без толчка. После этого включил фонари.

– Для кабинетного работника вы отлично управляетесь с ранцевым двигателем! – проговорила Мария, очевидно, рассчитывая сказать комплимент.

– Кто назвал меня кабинетным работником? – я попытался пошутить в ответ. – Я самый что ни на есть труженик пыльных дорожек далёких планет.

Посмотрев наверх, я увидел далёкую полоску звёздного неба. Казалось, что я нахожусь между двумя огромными небоскрёбами, лишившихся по какой-то причине без электричества. Картина была не то, чтобы пугающей, но тревожной, рождавшей смутное опасение чего-то, чего ты не видел, не знал и не мог постичь. Какое-то нехорошее предчувствие в который уже раз зашевелилось в душе и я в который уже раз подавил этот приступ малодушия. Бояться мне, в общем-то, сейчас было нечего – никаких инопланетян здесь, посреди чёрного безжизненного космоса, быть не могло, рядом со мной находилась безоружная женщина-космонавт. Она не представляла для меня ни малейшей угрозы, будучи одетой в скафандр она даже ударить меня толком не сможет! Ну чего, скажите на милость, следовало опасаться в такой обстановке?

Впереди, там, где перемычка должна была упереться в отвесную стену, зиял внушительных размеров провал, точнее, прямоугольный проём. Если верить дальномеру, рисовавшему на стекле моего шлема картинку перепада контрастности находившейся передо мной поверхности, проём этот имел ширину восемьдесят четыре метра, а высоту – двадцать семь. разумеется, с какими-то там сантиметрами, на которые я просто не обращал внимания. Я поймал себя на банальной мысли – все геометрия этого места была чужда человеческим размерностям, какая-то несуразность ощущалась в этих странных пропорциях и некруглых величинах. Прямоугольный проём напомнил мне раскрытый рот, как иногда его рисуют дети, а перемычка, на которой я сейчас стоял, походила на высунутый язык. Медленно повернувшись в другую сторону, я увидел точно такой же проём, в глубине которого сгущалась клочковатая тьма.

– Предлагаю пойти вот в ту сторону. – Махова движением руки указала перед собой, но что-то меня побудило ей возразить:

– Нет! Пойдём сюда!

Я указал в противоположную сторону, немного присел и оттолкнулся обеими ногами, одновременно запустив ранцевый двигатель, который выдал направленный сверху вниз импульс. Пролетев метров десять или даже поболее, я опустился на перемычку и тут же совершил новый прыжок.

По мере моего продвижения темнота отступала вглубь проёма. Стало ясно, что перемычка входит в просторный, если не сказать огромный, зал. Он был совсем не пуст, справа и слева виднелись какие-то контейнеры, короба, мелкие предметы, но самое главное – в глубине помещения громоздился некий летательный аппарат. Его размер и форму я оценить не мог, поскольку он был частично завален на бок и носовая его часть уходила в темноту. В мою сторону был развёрнут сопловой блок – четыре огромных дюзы, в каждую из которых я мог пройти, не пригибаясь. Даже с того ракурса, под каким я смотрел на корабль, было очевидно, что он не может быть российский. У нас в системе Сатурна вообще не было «челноков» с четырьмя дюзами.

А вот контейнер, стоявший подле него, был явно наш. Я не сразу сообразил, что вижу на его боку до боли знакомую синюю полосу с белыми буквами «Роскосмос». Мне потребовались три или четыре секунды, чтобы осознать – я вижу вещь очевидно земного происхождения и более того, связанную с Первой экспедицией. По той просто причине, что прежде никто никогда не высаживался на этот ретроградный спутник Сатурна с безумным номером вместо имени. Правда, накрененный космический корабль отношения к Первой экспедиции явно не имел, но сие отнюдь не отменяло того факта, что люди Баштина явно бывали здесь прежде, а стало быть… стало быть все эти россказни про «раскрывшуюся» час назад планету есть не более чем басня, призванная одурачить меня!

Я резко увеличил тягу двигателя и он буквально вдавил меня в каменный пол.

– Что это означает, Мария Владимировна? Что за цирк вы тут устроили?! – закричал я вне себя, повернувшись со всей возможной быстротой в ту сторону, откуда только что прилетел.

Сделал я это как нельзя своевременно. В призрачном свете фонарей на своём скафандре я увидел, что Махова стоит у самого входа в зал, склонившись над роботом-разведчиком, которого я попросту не заметил во время своих гигантских прыжков. Мою спутницу было хорошо видно, все фонари на её скафандре горели, как, впрочем, и на моём, а потому она светилась, как хорошая новогодняя ёлка. И даже лучше! Нас разделяли пятьдесят метров, возможно, чуть менее, это расстояние я мог преодолеть в три прыжка. Я не знал, что именно задумала Мария Махова, но не сомневался в её дурных намерениях. Представлялось очевидным, что я стал жертвой хорошо продуманной комбинации и явно угодил в ловушку, покуда ещё неявную и непонятную, но оттого только более пугающую.