Читать книгу "Дети Сатурна. Серия «Ревизор Роскосмоса»"

А рисков было действительно много. И самый очевидный из них – самоубийство Толобовой в случае её разоблачения. В состоянии паники или гнева она просто-напросто могла таранить любой более или менее массивный объект, что на скорости девяносто километров в секунду означало полное разрушение корабля и мгновенную смерть находящихся на борту. Принимая во внимание, что я должен был лететь в одном корабле с Толобовой, это означало мою собственную смерть.

Такая вот у меня получалась таблица Пифагора. Дважды два – четыре.

Глава 6. Фонтаны Энцелада

На борт «Коалиции-семь» я поднялся уже в «тяжёлом скафандре», имевшем, по крайней мере, теоретически, повышенную защиту при облучении высокоэнергетическими частицами. Межорбитальный челнок лёгкого класса представлял собою упрощённую и сильно уменьшенную версию тяжёлого транспортного корабля и почти не имел керамической защиты, ведь нельзя же было считать таковой лёгкие створки на остеклении кабины да скорлупу в двадцать сантиметров толщиной вокруг неё! Правда, и «тяжёлый скафандр» тоже являлся защитой весьма относительной, скорее, он представлял собою дань протоколу безопасности, нежели настоящую преграду на пути какого-нибудь спорадического потока частиц, занесенного в Солнечную систему прихотью галактических электромагнитных полей. Но без такого скафандра полёт в корабле лёгкого класса был невозможен и выбирать мне не приходилось

Юми встретила меня, лучезарно улыбаясь. Она также была облачена в «тяжёлый скафандр» с открытым в ту минуту шлемом. Места наши располагались рядом, как в самом обычном атмосферном бомбардировщике. Юми в роли первого пилота занимала левое сидение, я же уселся в правое, отведенное для второго пилота. Пока усаживался и подключал периферию, слушал раздраженное бормотание Юми, пытавшейся выяснить у старшего по причальной линии причину перегруза корабля. Дабы положить конец излишнему словоговорению, я негромко пояснил:

– Юми, не надо спорить! Дополнительный водород и криогенное масло загружены по моему распоряжению…

Думал, она поймёт, но – нет! – мой пилот проявил неожиданную инерционность мышления:

– В наши баки закачано лишних пятьдесят пять тонн жидкого водорода! Этот перегруз реально может повлиять на пилотажные характеристки нашего…

– Это я приказал закачать водород. – как можно спокойнее повторил я сказанное. – Спорить не о чем! Вылетаем!

– У меня есть полётное задание и для его выполнения принятые на борт пятьдесят пять тонн водорода совершенно избыточны. – непреклонно повторила Юми и я даже усомнился на минуту: она правда не понимала смысла происходившего или только создавала видимость этого?

– Я хочу покататься с вами по системе Сатурна и для этого приказал закачать в перегруз пятьдесят пять тонн жидкого водорода. Вы же не откажетесь показать мне местные достопримечательности, так ведь? – я повернулся всем торсом в сторону Юми. – Или с вашей стороны последует отказ от выполнения задания?

Вот тут, видимо, Юми поняла, что ситуация неординарна и неслучайно рядом с нею в кресле оказался ревизор «Роскосмоса». Надо признать, долго она соображала…

Подняв обе руки вверх и изобразив тем самым символическую капитуляцию, она пробормотала невнятно «хорошо, хорошо, сразу вылетаем…» и запустила стартовый протокол.

Два невидимых с пилотских мест толкателя мягко, почти незаметно, надавили на упорные площадки на днище «Коалиции»; на экране обзорного монитора, направленного вниз, я хорошо видел их беззвучно скользившие блестящие штоки, втягивавшиеся в цилиндры. Казалось, ничего не произошло, но на самом деле корабль уже отстыковался от операционной базы и на почти незаметной скорости два метра в секунду медленно отвалил вниз, в сторону колец. Поскольку кольца Сатурна находились в плоскости экватора планеты, а «Академик Королёв» висел над северным полушарием Сатурна на широте двадцать семь с половиной градусов, нам предстояло опуститься к экватору, хотя субъективно казалось, будто мы поднимаемся, ибо кольца находились над нашими головами.

– Кратко обрисую полётное задание, благо у нас пока невесомость и разговаривать мы можем спокойно. – подала голос Юми. – Сбегаем сначала до Энцелада, подхватываем там два исследовательских «вымпела», сброшенных туда ранее, после чего бодро мчимся к Рее и сбрасываем два исследовательских «вымпела» там. Всё делаем за один проход без посадок. Крейсерская скорость сорок километров в секунду, разгоняемся до неё за осредненные тридцать три минуты. Ускорение вполне лояльное – два целых и два десятых земного. Первые сорок тысяч километров разгон, затем четыреста сорок тысяч – свободный полёт, ну или почти свободный… с необходимым маневрированием у Энцелада… потом разворот у Реи и всё то же самое в обратном порядке. Сначала четыреста сорок тысяч километров свободного полёта в невесомости, на последних сорока тысячах – торможение и причаливание. Время в полёте семь часов десять минут, из них суммарное время ускоренного движения – шестьдесят шесть минут. Вопросы? Пожелания? Можно подкорректировать режимы разгона и торможения.

Гистограмму со всей необходимой цифирью я видел на одном из пилотажных планшетов, так что особых вопросов доклад первого пилота не вызывал. Но я посчитал нужным добавить немного напряжения, дабы моя собеседница могла некоторое время повариться в собственных размышлениях.

– С разгоном и торможением всё в порядке, не вижу причин что-то менять. – ответил я. – Но по достижении Реи, думаю, кое-какие пожелания у меня оформятся.

– Хорошо, – Юми качнула головой, давая понять, что готова к любым экспромтам, – только дайте команду.

«Коалиция» уже отдалилась от причального узла на добрую сотню метров, так что мы могли работать двигателями на любых режимах, не опасаясь опалить высокотемпературной плазмой родную базу. Юми дала команду на маневровые двигатели малой тяги в носовой части корабля, и мы быстро кувыркнулись «на спину», затем перевернулись на угол крена почти что в сто восемьдесят градусов и рыскнули носом ещё почти на сорок пять. Всё это было проделано одновременно, и я отдал должное мастерству пилота – Юми совершала развороты на нужные углы хотя и на глазок, но очень точно, практически без коррекции. Так, наверное, резвится какой-нибудь краснолобик в родном аквариуме – быстро, ловко и ничего не задевая.

– Нам вот туда. – правая рука первого пилота оторвалась от управляющего джойстика и указала куда-то в черноту космоса за остеклением кабины. – Курсор на планшете «номер два» показывает местонахождение Энцелада, почти невидимого отсюда. Ну, что, ваша честь, вы готовы? Даю двадцать метров в секунду за секунду?

– Давайте. – кивнул я. – Можно и сорок – я согласен.

Где-то внизу и за спиной зарычал невидимый зверь – это криогенные насосы бросили на испарительную решётку, разогретую до трёх с лишком тысяч градусов, первые килограммы жидкого водорода. В голову и плечи ударила перегрузка, втопив их в спинку кресла, само же кресло моментально перестроилось – спинка подалась назад, а область поясница и таза, напротив, вперёд; подставка для ног также выдвинулась вперёд, а само кресло через долю секунды резко выдвинулось вверх. Я буквально завис в метре над тем самым пультом управления, за который уселся при посадке в корабль. С моей соседкой произошло то же самое – адаптивное кресло придало телу пилота оптимальное положение для восприятия перегрузки. В результате автоматической подстройки вектор ускорения воздействовал на нас в направлении «живот-спина», избавляя мозг от возможного, вернее, неизбежного при длительной перегрузке, инсульта. В таком положении мы могли кратковременно переносить перегрузки до сорока земных «g», хотя, разумеется, даже на двух говорить и двигаться становилось уже крайне не комфортно.

– Как самочувствие? – участливо осведомилась Юми. – Нормуль?

Речь её немного «плыла», ощущалось нарушение артикуляции, но для такой перегрузки говорила она очень достойно. Примерно как Демосфен, читавший «Илиаду», на берегу Эгейского моря с горстью мелкой гальки во рту.

– Всё отлично, – я пошевелил головой, что должно было означать кивок. – И даже комфортно.

Полёт в условиях продолжительно действующей перегрузки напоминает забег на длинную дистанцию – напряжение, вроде бы, не предельно, но сильно изматывает. Тяжело дышать, тяжело глотать, тяжело поднимать веки, сердцу тяжело гонять по венам и артериям кровь. С течением времени тяжесть эта только нарастает. Чтобы субъективно облегчить переносимость перегрузки, опытные пилоты стараются её немного менять, то увеличивая, то снижая, но выдерживая, разумеется, необходимую усредненную величину. Юми именно так и вела «челнок» – то поднимая ускорение до трёх единиц, то потом снижая его до полутора, обманывая вестибулярный аппарат и создавая кратковременную иллюзию того, будто вес вообще возвращался в норму.

Говорить в условиях разгона было неудобно, потому мы отведенное на него время молчали. Лишь когда скорость нашей «Коалиции» достигла сорока километров в секунду – а произошло это на тридцать третьей минуте разгона – Юми, наконец, прекратила наращивать скорость и мы оказались в долгожданной невесомости.

Корабль нёсся над плоскостью колец Сатурна, при этом ввиду ориентации казалось, что кольца проплывают над головой, наподобие эдакого безразмерного зонтика. Вот закончилось кольцо А, самое близкое к планете из всех светлых колец, затем последовала широкая щель, в которой полз, теряясь на фоне чёрного неба, небольшой спутник Атлас. Ближе к внешнему краю системы колец находилось ещё одно светлое колечко, казавшееся очень узким, похожим скорее на обруч, нежели на настоящее кольцо. Это было так называемое кольцо F, с его обоих сторон – т.е. ближе к поверхности Сатурна и дальше – в космической тьме неслись маленькие спутники-«пастухи» Прометей и Пандора, чьё упорядоченное движение на протяжении многих тысячелетий вытягивало кольцо F в тугую плотную нить, не позволяя тому рассыпаться и размазаться в пространстве подобно его ближайшему соседу кольцу А. С того расстояния, на котором находилась «Коалиция-семь», невозможно было увидеть упомянутые маленькие луны, гравитация которых случайным образом организовала один из сложнейших и хитроумнейших космических феноменов. Мне оставалось лишь сожалеть из-за того, что Прометей и Пандора не попали в поле зрения при нашем перелёте! Слетать к Сатурну и не увидеть спутники-«пастухи» – это примерно то же самое, как приехать в Санкт-Петербург и не найти времени для путешествия к Медному всаднику.

– В апреле вы тоже подхватывали буровые вымпелы с Энцелада? – спросил я Юми, только для того, чтобы начать разговор. Правильный ответ я знал наперёд.

– Да, этим приходится заниматься постоянно: одни сбрасываем в области свежих разломов ледника, другие – подхватываем. – кивнула первый пилот. – Души наших исследователей греет глобальная фантазия обнаружить в подлёдном океане жизнь. И это действительно было бы замечательно во всех отношениях, вот только…

– В эту фантазию вы не верите. – закончил я мысль собеседницы.

– Там такая газировка под этим стокилометровым ледником… там такой бульон… перегретый пар в первом контуре атомного реактора – это просто детская манная каша в сравнении с «царской водкой»!

– Аналогичную работу проводят и наши европейские товарищи, и даже китайцы с индийцами, хотя последние посадили исследовательские лаборатории прямо на ледовый панцирь. Тем не менее, будет обидно и несправедливо, если «Роскосмос» забросит исследования, не доведя до конца, а наши коллеги-соперники через некоторое время отыщут нечто, что можно будет считать жизнью.

Мы парили в невесомости и как будто бы застыли в неподвижности, но это было кажущееся состояние покоя. Кажду минуту «Коалиция-семь» оставляла позади себя более двух тысяч километров, на такой скорости столкновение даже с песчинкой могло привести к самым фатальным последствиям. Хотя Юми разговаривала со мной, её пальцы лежали на шаровом джойстике, а взгляд оставался всё время прикован к курсовом планшету, на котором отображались все более или менее крупные частицы, попадавшие в нашу маневровую область. На расстоянии до пяти тысяч километров во все стороны от челнока таковых насчитывалось не менее шести десятков. Разумеется, если верить тому, что бортовая радиолокационная станция обнаружила все потенциально опасные объекты.

– Ну, я-то не против летать к Энцеладу, подхватывать зонды, – усмехнулась Юми. – Это развлечение, пожалуй, одно из самых необычных, какое только можно придумать. После таких полётов перестаёшь интересоваться играми-симуляторами и фильмами про зрелища. Да вы и сами это понимаете.

Она подняла лицо вверх, словно призывая окинуть взором окружавшую меня обстановку – безразмерный Млечный путь, мириады звёзд во всех направлениях, оставшийся слева и за спиной Сатурн. Расстояние до Энцелада уже уменьшилось до пятнадцати тысяч километров и его угловой размер почти достиг двух градусов. Теперь спутник был хорошо виден на фоне звёздного неба. Он не казался круглым, поскольку часть его находилась в тени и сливалась с чернотой небесного купола. Мы приближались к Энцеладу по широкой дуге, отчего нос «челнока» был направлен вовсе не на спутник. Мониторы заднего вида транслировали картинку, остававшуюся за спиной – Сатурн зримо уменьшился, съёжившись почти что до тридцати пяти градусов дуги окружности. Несравнимо, конечно, с тем, как планета-гигант выглядела с орбиты «Академика Королёва».

В режиме равномерно движения на скорости сорок километров в секунду нам предстояло двигаться немногим более двух часов – этого времени за глаза должно было хватить для начала того разговора, ради которого я отправился в путешествие. Финальная его часть должна была состояться на подлёте к Рее, но разогрев можно было начинать гораздо ранее. Собеседница моя загодя должна была прожариться на внутреннем огне, желательно до появления розовой корочки и белого мяса, так что имело смысл загодя закинуть в её милую головушку несколько тревожных мыслей.

– Причиной моего появления на операционной базе «Академик Королёв» явились события, связанные… – начал я негромко, эдак внушительно и с расстановкой. – в том числе и с вами, Юми.

– Прошу прощения, не понимаю вас. – тут же отозвался первый пилот. Она на секунду скосила было в мою сторону взгляд, но тут же опять уткнулась в главный пилотажный планшет. Я заметил это мимолётное движение, потому что ждал реакции. Должен признать, она оказалась очень сдержанной, Юми Толобова прекрасно себя контролировала.

– А вы меня правда не поняли? – я не отказал себе в том, чтобы добавить толику издёвки. – Речь идёт о ваших крайне запутанных отношениях с Андреем Завгородним и Анатолием Шастовым.

– А что не так в этих отношениях? – моя собеседница ухмыльнулась, но через секунду стала столь же серьёзна, что и прежде. – Собственно, и отношений никаких нет!

– Вы настаиваете на этом утверждении? – тут же ухватился я за услышанное. – Или, подумав немного, пожелаете его видоизменить?

– Ну-у… – Юми замолчала и молчание это получилось неожиданно долгим. В какой-то момент она сообразила, что возникшая пауза слишком уж красноречива и поспешила перейти в наступление. – Я просто не понимаю вашей формулировки. Вы о каких отношения ведёте речь: деловые? творческие? интимные?

– Не надо задавать мне встречных вопросов. – тут же парировал я. – Встречный вопрос – это всегда признак растерянности и свидетельство намеренного затягивания времени. Подобная тактика в условиях нашего нынешнего общения контрпродуктивна. Мы заперты в замкнутом объёме и у нас масса времени, так что я по-любому получу ответы на свои вопросы. Не надо со мной играть и кривляться.

– Ну… ваша честь, я в самом деле не вполне поняла… никаких особых отношений нет. Я признаю, что поддерживала одно время интимные отношения с Анатолием Шастовым, но «Кодекс» даёт нам в этом отношении полную свободу… в том смысле, что не ограничивает никак… а Регламент базы никак не нарушается, поскольку между нами нет отношений подчиненности. – по мере того, как Юми говорила, голос её креп и становился увереннее. – Я должна что-то ещё объяснить ревизору «Роскосмоса» или моё любимое министерство на этом остановится и не пожелает далее засовывать нос в чужую постель?

Видимо, первый пилот посчитала, что нашла нужную формулировку и здорово отбрила меня. Иначе вряд ли бы она столь откровенно позволила себе иронизировать в эту минуту. Ирония эта была неуместна и послужила для меня хорошим знаком – я понял, что Юми совершенно не понимает подтекста моих слов, а стало быть, не допускает мысли о моей хорошей информированности о её интимных секретах.

– Свою постель и грязное бельё можете оставить себе. – как можно спокойнее ответил я. – Меня интересуют те отношения между членами команды, которые сказываются на эффективности трудового процесса и безопасности личного состава. То есть вы утверждаете, что ваши интимные отношения с Шастовым не сказывались ни на эффективности производственного цикла, ни на безопасности людей, находящихся на борту операционной базы?

– Конечно, а как может быть иначе?

– Снова встречный вопрос… – я позволил себе ухмыльнутся. – Вы напуганы, Юми, моими вопросами?

– Нет, что за глупости? Прошуь прощения, ваша честь, за фамильярность, но… Конечно, нет, я не напугана… Мне нечего скрывать.

– Хорошо. А что тогда насчёт ваших отношений интимного свойства с Андреем Завгородним?

– А таких отношений не… то есть, они, конечно же, были! – Юми явно имела намерение соврать, но в последнее мгновение что-то дрогнуло в её подсознании и она предпочла сказать правду. – Я не понимаю, какое это может иметь отношение…

Тут Юми осеклась. Вообще же, стало заметно, что настроение её начало портиться – фразы сделались короче и, более отрывистыми, паузы между ними, напротив, заметно увеличились, исчезла полуулыбка, которая блуждала по губам ранее. Это был хороший знак, первый пилот явно стала задумываться над моими вопросами и своими ответами; чем дольше она будет этим заниматься, тем дальше её уведут размышлизмы. Прекрасно!

– Если вы и впрямь не понимаете, то давайте я вам помогу. – тут мне пришлось добавить толику сарказма, который моя собеседница не могла не заметить. – Давайте перейдём сразу к пресловутой дуэли Шастова и Завгороднего, или, выражаясь корректнее с точки зрения права, рукопашной схватке на заранее оговоренных условиях. Такого рода поединок имеет отношение к безопасности личного состава станции или нет, как по-вашему?

– Конечно, имеет.

– Хорошо, что мы поняли друг друга. – вот тут я ещё добавил сарказма, уже с удовольствием. – «Роскосмос» не может допустить травмирования личного состава по таким вот идиотским причинам. Нам только бодания винторогих козлов на орбите Сатурна не хватало… а тут два сверхценных специалиста, прошедшие сумасшедший конкурс при отборе устраивают «рукопашку в октагоне», из-за… из-за кого, кстати?

Юми молчала долго. Мы летели над кольцами Сатурна, но они висели над нашми головами – такая вот инверсия, связанная всего лишь с выбором системы отсчёта. Мы – над ними, но они над нашими головами! Потрясающая картина, невыразимая в своей безразмерной огромности красота! Я уже не сомневался, что моя командировка к Сатурну станет самым незабываемым путешествием в моей жизни, а ведь их – этих путешествий к другим планетам! – было поболее дюжины. Но здесь, у Сатурна, меня ждали не укладывающиеся в воображение виды космоса и совершенно немыслимый клубок интриг. По большому счёту, я мешал любому из моих собеседников, каждый из них желал бы никогда более меня не увидеть… каждый из них что-то от меня хотел скрыть и даже если не врал внаглую, то деликатно говорил не всё.

В мучительном молчании минули секунд тридцать или более – это на самом деле очень много, когда ведёшь важный и эмоциональный разговор. То, что Юми молчала, являлось лучшим свидетельством её растерянности и непонимания сложившейся ситуации.

– Если вы говорите о конфликте между Андреем и Анатолием, то вам во всех смыслах правильнее будет обсудить его с ними, а не со мной. Я не знаю деталей и сказать мне по сути произошедшего нечего.

– А-а-а, вот оно значит как, – я выдавил самую лучезарную улыбку из всех, на какие был способен. – Если это ваш окончательный ответ, то думаю, что нынешний полёт станет для вас последним в системе Сатурна. Ибо придётся вам собираться в дальний путь на Землю. На Родину-матушку. Там вас заждались и Следком, и Комиссия по этике… И там мы продолжим этот разговор прямо с этого места, но уже под запись. И с соответствующей отметкой в вашем формуляре.

– Я не понимаю вашей непримиримости ко мне… – негромко обронила Юми, но тут уже я по-хозяйски возвысил голос:

– В самом деле не понимаете? Вы в самом деле ничего не знаете об опасном конфликте между членами экипажа, хотя находились буквально на расстоянии вытянутой руки от них… О том, что Анатолий Шастов получил телесные повреждения, замаскированные впоследствии под спортивную травму… а вы деятельно поучаствовали в фальсификации официальной медицинской отчётности по этому эпизоду. Вы действительно ничего об этом не знаете или же вы своими бездарными отговорками крайне неумело пытаетесь мне лгать?

Юми молчала, я молчал тоже. Пришло время проявить характер, не зря же говорится, что чем талантливее дирижёр, тем длиннее его паузы. Молчать я могу долго, в конце-концов, досрочное прекращение контракта и возвращение на Землю грозило Юми Толобовой, а отнюдь не мне. Так что крепость чужих нервов я мог проверять бесконечно.

– Да, вы правы. – выдавила из себя, наконец, Юми. – Врать не имело смысла. Конфликт действительно имел место, хотя странно, что история эта всплыла только сейчас. Прошло ведь довольно много времени. Неужели вы прилетели к нам только из-за этого?

– Разумеется, не только из-за этого. – теперь я позволил себе ответить на вопрос. – Хотя моя главная цель также связана с вами, точнее, с вашей деятельностью.

Юми молчала. Выглядела она подавленной или это мне только казалось? Нет, всё-таки, не показалось, мне удалось озадачить и насторожить первого пилота. Начало разговора оказалось вполне удачным, у Юми будет время подумать над услышанным и её размышления должны были побудить её в дальнейшем вести себя откровеннее и лояльнее.

Мы быстро сближались с Энцеладом, подлетая к спутнику по широкой дуге. С расстояния в пятнадцать тысяч километров маленькая ледяная планета уже имела угловой размер лишь немногим менее двух градусов, что было в четыре раза больше углового размера Луны при взгляде с поверхности Земли. Спутник Сатурна казался отнюдь не белоснежным снежком, а пепельно-серым, точно скомканный в шарик кусочек папиросной бумаги. Уже стали различимы некоторые детали на поверхности – длинные рубцы ледового панциря и отдельные отдельные оспины наиболее крупных кратеров.

За шесть минут до пролёта точки минимального сближения Юми активировала стартовый протокол находившихся на поверхности Энцелада «вымпелов». «Вымпелами» назывались спускаемые аппараты, имевшие возвращаемые ступени, которые после выполнения программы работы стартовали с поверхности в космос, где их и подхватывал специальный корабль. Энцелад был отнесёт международными соглашениями к категории стерильных объектов, высадка людей на которые была категорически запрещена. Исследование этого спутника осуществлялось лишь автоматическими станциями, прошедшими особую обработку для исключения занесения на поверхность любых форм земной жизни, даже простейших бактерий. Делалось это для того, чтобы избежать контакта местной жизни, если только таковая имеется на Энцеладе, и её земных аналогов. Посадочные «вымпелы» собирали информацию о состоянии льда в районах недавних разломов в ледовом панцире, загружали пробы в возвращаемые пеналы, которые при приближении челнока стартовали с поверхности. В течение нескольких минут они поднимались до высоты около сотни километров и разгонялись до скорости, равной скорости пролетавшего корабля, который осуществлял их подхват.

В общем-то, весь этот алгоритм выглядел довольно простым, разумеется, если абстрагироваться от того, что пресловутый подхват происходил на скоростях многие десятки километров в секунду и должен был оказаться успешным с первой попытки. Ибо вторая была невозможна ввиду ограниченной энергетики двигателей стартовавшей с Энцелада ступени.

Я следил по пилотажному планшету за прохождением команды «старт» и после того, как появился сигнал о штатном запуске ракет с поверхности Энцелада, перевёл взгляд на ледяной спутник, рассчитывая увидеть факелы работающих реактивных двигателей. Ничего, однако, не увидел, поскольку «вымпелы» взлетали с освещенной Солнцем и Сатурном поверхности Энцелада, а яркость выхлопов была слишком мала для того, чтобы создать контрастность, различимую человеческим глазом на удалении в тысячи километров.

– Будет забавно, если в принятых на борт пробах льда впервые будет обнаружена инопланетная жизнь. – я не удержался от усмешки.

– А что именно забавно? – Юми явно не поняла хода моих мыслей.

– Вы обессмертите своё имя, как человек, непосредственно получивший нужные образцы с поверхности Энцелада, а вот я… получу статус причастного к этому событию, оставаясь в действительности к этому совершенно непричастным.

– Это вы про участие или неучастие в программе поиска жизни? – Юми хмыкнула не без издёвки. – Это всё чепуха, не будет здесь никакой жизни, ни простейшей, ни сложнейшей! Вселенная, по моему разумению, место довольно пустое. Это на заре космической эры казалось, что стоит отыскать в космосе лужу – и в ней обязательно будет плавать какой-то местный ихтиандр. Луж отыскали уже достаточно, за последнее десятилетие собрали тысячи проб на самых разных спутниках – и что? – да ничего! Удивляюсь, как Академия Наук до сих пор не прикрыла финансирование этих лженаучных изысканий. Вы бы, ваша честь, как ревизор, дали бы кому-нибудь в руководстве ценный совет, может, на что путное деньги пустили бы!

Я ответить не успел – пиликнул радар точного наведения, сообщивший о захвате двух целей на удалении немногим менее трёх тысяч километров.

– Вот они, дорогие наши! – сообщила Юми, указав на мигающие на полупрозрачном экране планшета курсоры. – Это наши «найденыши», идут в нужном эшелоне и сейчас лягут на наш курс. Кстати, обратите внимание на Энцеладе серия выбросов начинается!

Ледяной спутник уже разросся до размеров лобового остекления и продолжал увеличиваться. Стали хорошо различимы детали поверхности, незаметные ещё десяток секунд назад – участки более светлого, а значит, молодого льда, мелкие кратеры, зарубцевавшиеся шрамы прежних разломов. С каждой секундой видимых на поверхности Энцелада деталей становилось всё больше, казалось, что я рассматриваю в графическом редакторе одну и ту же фотографию, постоянно повышая разрешение экрана.

Стал хорошо виден мощный выброс воды из океана Энцелада, скрытого под ледовой корой спутника. Горячая вода, разогретая приливным воздействием Сатурна и сжатая огромным давлением ледяного панциря, имевшего толщину более ста километров, нашла выход на поверхность через щель в ледовой броне. Сама щель из космоса оставалась незаметной, однако ударившие в небо Энцелада струи невозможно было не увидеть. Сначала над поверхностью взметнулся один фонтан, через пару секунд – второй, потом, с небольшими задержками, ещё четыре. Эдакие шесть брандспойтов истинно космических масштабов, каждый из которых выносил в небо Энцелада поток, сопоставимый по своему наполнению с реками вроде Иртыша или Амура.

Сначала над поверхностью взметнулся один фонтан, через пару секунд – второй, потом, с небольшими задержками, ещё четыре. Эдакие шесть брандспойтов истинно космических масштабов, каждый из которых выносил в небо Энцелада поток, сопоставимый по своему наполнению с реками вроде Иртыша или Амура.

Энцелад является сравнительно небольшим небесным телом, его радиус всего-то пять сотен километров. Ускорение свободного падения на его поверхности составляет одну сотую земного, а потому ударивший вверх фонтан вовсе не обрушивается вниз водопадом, а вылетает в ближний космос, где микроскопические капли воды остаются на орбите, постепенно разрушаясь и исчезая под воздействием солнечного ветра. Фонтан в своей верхней точке раскрывается в виде величественного зонтика, вытянувшегося вверх на полторы или даже две сотни километров – сие зависи от скорости выбрасываемой из-под ледового панциря воды. Сам же выброс воды растянут во времени и происходит медленно, величественно и даже гипнотически, кажется, будто смотришь сильно замедленную видеозапись.

Что и говорить – зрелище, открывшееся из нашей пилотажной кабины было необычным, завораживающим без всяких оговорок! Оно стало ещё более потрясающим после того, как наш челнок плавно спустился ниже той высоты, которую достигали выбросы всех шести фонтанов. Они стали похожи на огромные фантастические грибы с тонкими ножками и огромными шляпками-блинами, соединившимися наверху в единое паро-водяное облако. Нашему кораблю предстояло пройти под ним – и это была отнюдь не прихоть Юми Толобой, а жёсткий алгоритм, продиктованный необходимостью подобрать с низкой орбиты два «вымпела».

– Вы прежде уже пролетали под водяными выбросами? – аккуратно поинтересовался я у Юми, стараясь не показать тревоги. – Всё-таки, сорок километров в секунду – это немалая скорость, обидно было бы получить в криогенный бак льдинкой.

– Теоретически, льдинок здесь не должно быть. – не очень уверенно ответила Юми. – Но, признаюсь, летать так прежде не приходилось. Неуютно, верно?

– Да уж, душ Шарко на такой скорости вряд ли доставит удовольствие. – согласился я.

Мы быстро приближались к Энцеладу. Прохождение над его поверхностью заняло менее пятнадцати секунд. С высоты в девяносто километров детали ледяного панциря были видны с потрясающей детализацией, можно было даже рассмотреть тень, отбрасываемую на серебристо-серый лёд столбами бивших в небо фонтанов. Следовало признать безо всякого преувеличения – это была одна из самых величественных картин, которые довелось мне видеть на протяжении жизни.

«Вымпелы» были где-то совсем рядом, их отметки находились прямо в центре экрана пилотажного планшета. Мы быстро нагоняли обе ракеты, но скорость сближения неумолимо снижалась: пятьсот метров в секунду… триста семьдесят… триста тридцать… двести. Вот стали видны две пары проблесковых сине-красные маячков – оба «вымпела» шли рядом, вернее, так казалось с нашего места позади. Когда расстояние до ближайшей ракеты уменьшилось до четырёх километров, в утробе нашего «челнока» коротко и резко рыкнул главный двигатель и бортовой компьютер учтиво сообщил о произведенной точной подстройке траектории сближения.