Читать книгу "Дети Сатурна. Серия «Ревизор Роскосмоса»"

– Махова, приказываю вам остановиться! – снова прокричал я и, не дожидаясь выполнения команды, прыгнул в её сторону, придав себе скорость включением ранцевого двигателя.

Махова тут же отшатнулась от робота, словно подчиняясь мне, но это было всего лишь совпадение. На самом деле она активировала членистоногую машину и та точно выверенным прыжком рванулась мне навстречу. Я не очень-то испугался, поскольку знал, что роботы «Роскосмоса» не могут быть использованы против людей – защита их управляющих систем выстроена таким образом, что снять запрет на агрессию в отношении человека принципиально невозможно.

Однако, дурное предчувствие подсказывало мне, что какой-то сюрприз меня ждёт и Махова совсем не случайно возилась с роботом, пока я скакал по залу, как кенгуру. Я придал себе с помощью ранцевого двигателя новый импульс, рассчитывая обогнуть «сколопендру» сверху, пока та не поднялась на нужную высоту и не набрала скорость. У роботов существовали ограничения на опасное маневрирование в присутствии человека, поэтому я был уверен, что машина не станет меня таранить, однако… расчёт мой не оправдался. Я неправильно оценил опасную близость потолка и влетел в него головой, что называется, со всего размаху. Нет, я не разбил шлем и не повредил голову, но ориентацию в пространстве потерял на секунду-две – этого оказалось вполне достаточно для того, чтобы железная махина приблизилась и охватила своими клешнями мои ноги пониже колен. После чего синим пламенем полыхнуло сопло прижимного двигателя на её спине и мы стали медленно спускаться от потолка к полу.

– Махова, это что за выходки? – я был вне себя от ярости. – Вы направили машину на ревизора «Роскосмоса», находящегося при исполнении служебных обязанностей, совершив тем самым уголовное преступление! Призываю вас остановиться и не усугублять…

– Что там у вас происходит, Маша? – небрежно перебил меня голос Антарёва, имевшего возможность слышать меня.

– Олежка, у нас всё океюшки! – отозвался бодрый голос Маховой. – Тот, кто хуже незваного гостя, надёжно заблокирован и бороться ему придётся до конца своих дней! Я поднимаюсь! Лови меня нежно!

Сказав это, она развернулась и, оттолкнувшись от пола, медленно поплыла в сторону перемычки.

Вокруг меня сгущалась темнота. Пошевелив ногами, я понял, что керамо-металлическое высокоинтеллектуальное членистоногое держит меня нежно, но крепко. Так просто ноги из его захвата освободить не получится. «Сколопендра» ещё пару раз пыхнула своим двигателем и увереннее потащила меня вниз, точнее, к полу, поскольку «низ» и «верх» на маломассивной планете являются понятиями намного более условными, чем даже на станции «Академик Королёв».

Я просто не мог поверить, что всё это происходит со мной и притом в яви. Роботу можно дать команду на удержание человека – опция эта довольно сомнительна, по крайней мере я не до конца понимаю её практическую пользу, но считается, что в опасной обстановке умная машина может подстраховать человека таким вот образом. Видимо, Махова использовала эту функцию, отрубив при этом весь функционал, позволявший машине взаимодействовать со мной. Как именно она это проделала сейчас было уже неважно, мне надлежало каким-то образом освободиться от висевшей на моих ногах гири. Тащить «сколопендру» за собой у меня не получилось бы ни при каких условиях – её двигатели намного мощнее тех, которыми оснащены скафандры космонавтов. На любое моё действие робот тут же ответил бы противодействием, не причиняя при этом мне вреда непосредственно.

Ай да Махова, ай хитрая лиса!

Я наблюдал за тем, как Махова, встав на перемычке, повернулась лицом в мою сторону, взмахнула рукой и произнесла: «Adios, idiota!» Фраза, очевидно, адресовалась мне. не знаю, почему она сказала «Прощай, придурок!» по-испански, был, наверное, в этом какой-то особенно глумливый подтекст, но мне сейчас было не до подтекстов.

Решение пришло само собой, даже удивительно, почему я так долго думал! Запустив левую руку в карман на бедре скафандра, я извлёк пистолет и аккуратно его приставил его к тому месту в передней части «сколопендры», где под мощной керамической бронёй должен был находиться блок искусственного интеллекта. Пару секунд потратил на выбор оптимального для выстрела угла, поскольку не хотел, чтобы отскочивший кусочек керамической защиты повредил мой собственный скафандр. Решив, что точка прицеливания и положение пистолета выбраны правильно, мягко нажал на спуск.

Искра беззвучного электрического разряда показалась мне ослепительно яркой, рука отчётливо дёрнулась от мощной отдачи и, дабы исключить выскальзывание оружия из ладони, фиксатор пистолета плотнее сдавил запястье. Не довольствуясь результатом одного выстрела, я тут же выпустил ещё две пули несколькими сантиметрами выше и ниже первой. Сугубо для того, чтобы гарантированно выключить электрическое чудо. Часть керамической защиты робота разлетелась по сторонам многочисленными осколками, а часть вдавилась внутрь, словно жестяная банка под ударом каблука. Через секунду сквозь одно из проделанных пулями отверстий взметнулся вверх и рассыпался в невесомости на миллион капель фонтан буро-коричневой жидкости – очевидно, мой выстрел повредил кожух с хладагентом. Фонтан, впрочем, тут же иссяк, поскольку давление в нагнетающей магистрали упало, блестящие же тёмные капли продолжили свой феерический разлёт во все стороны. Кое-что попало и на меня, поскольку я находился в непосредственной близости от этого фонтана.

Я аккуратно пошевелил левой ногой и вывел её из неподвижной клешни, через секунду освободил из захвата и правую ногу.

Махова, явно привлеченная вспышками выстрелов моего электродинамического пистолета, стояла неподвижно на перемычке и смотрела в мою сторону. Расстояние между нами составляло метров восемьдесят, а может, и поболее. Свет фонарей скафандра Маховой не позволял ей видеть происходившее в деталях и потому дамочка не могла оценить результат моей борьбы с машиной.

Но после того, как я, освободившись, взлетел к потолку, женщина закричала:

– Он освободился! У него пистолет!

Она присела, оттолкнулась от перемычки и включила ранцевый двигатель. Не прошло и пары секунд, как женщина скрылась из доступной мне зоны видимости.

Я же, достигнув потолка помещения, толкнул себя вниз. Играя вектором тяги ранцевого двигателя, я попытался направить свой полёт в направлении выхода из помещения. Получилось это у меня не очень, вместо того, чтобы заложить плавную параболу, я жёстко врезался в пол и тут же был отброшен вверх, словно мячик. Ну, всё правильно, как известно действие третьего закона Ньютона безо всяких исключений распространяется и на ревизоров «Роскосмоса»! Слишком уж я заторопился и занервничал, действовать следовало спокойнее…

Некоторое время мне пришлось потратить на стабилизацию в пространстве, при этом на нашей рабочей частоте происходило нечто, чего я понять не мог. Мария Махова истошно кричала: «Олег, что ты делаешь, прекрати!», а Антарёв в ответ невнятно бубнил: «Маша, ничего личного, ты бы на моём месте поступила также!»

Я даже вообразить не мог, о чём идёт речь, поскольку Антерёв всё время оставался наверху, а Махова – внизу, между ними было несколько сот метров… Что они могли обсуждать с такими воплями?

Лишь когда я выбрался-таки из помещения на перемычку и поднял вверх голову, мне стал понятен пугающий смысл услышанных фраз.

Половинки спутника сдвигались и притом очень быстро. Со скоростью два метра в секунду или даже быстрее. Мне были хорошо видны включенные фонари скафандра Маховой и ослепительно-белый форс пламени её ранцевого двигателя – Маша мчалась наверх со всем возможным ускорением. И она явно не успевала! Даже на скорости тридцать метров в секунду ей для подъёма потребовалось бы не менее пятнадцати секунд, а ведь эту скорость ещё надо было развить! Ранцевые двигатели надёжны и имеют большой запас порошкового топлива, но они не предназначены для для больших скоростей, дабы космонавты не убивались о преграды при неудачном маневрировании…

«Олежка, оставь щель! Оставь щель, я протиснусь! Он всё равно не успеет за мной!» – вопила Махова, а её друг и коллега Антарёв молчал.

Я зачарованно смотрел вверх, прекрасно сознавая, что именно последует в ближайшие секунды и не веря до конца своим глазам. Половинки спутника беззвучно сдвигались, точно громадные тиски, а космонавт Махова Мария Владимировна казалась светлячком, опрометчиво попавшим между ними. У светлячка не было ни единого шанса остановить тиски.

А у Маховой не было ни малейшей возможности проскочить между гладкими отполированными скалами…

За секунду или полторы до того, как это немыслимое шоу закончилось, в наушниках раздался голос Олега Антарёва: «Маша, прощай! Акзатнов – тоже!»

Скалы над моей головой беззвучно сошлись. Я некоторое время оцепенело стоял, осмысливая увиденное. Я сразу понял, что Махова мертва окончательно и бесповоротно, причём смерть она приняла по-настоящему пугающую… этот факт мне ещё только предстояло принять и осмыслить.

Но кроме этого мне предстояло принять и осмыслить другой факт – я был замурован в толще скалы на ретроградном спутнике Сатурна, почти в двадцати одном миллионе километров от этой планеты. Никто не знает, где я нахожусь. И никто не станет меня здесь искать. И никто меня здесь не отыщет, по крайней мере в ближайшие дни и недели. Ресурс жизнеобеспечения скафандра не превышает двенадцать часов.

Через двенадцать часов я обречен умереть, будучи замурованным заживо.

Я перевёл дыхание и сделал глоток воды из двухлитрового запаса, которым располагал скафандр. Не потому, что хотел пить, а просто из-за необходимости смочить моментально пересохшее горло. Не сказал бы, что у меня затряслись колени или запрыгали круги перед глазами – нет, такой очевидной симптоматики панической атаки я не испытал! – но ощущения, переполнявшие меня, были крайне негативного свойства. Я помимо воли стал с искренним сожалением вспоминать то, как легкомысленно прыгнул в щель между половинами раздвинувшейся планеты, как опрометчиво отказался от первоначального плана поговорить с Антарёвым и Маховой до прибытия Баштина… А ведь именно ради этого разговора я и помчался сюда, опережая последнего! Эх, как же я опрометчиво купился на показанный мне фокус, позволил сбить себя с толку, некритично воспринял увиденное и услышанное!

Хотя следовало признать, рассказ о раздвинувшейся планете и сам её вид произвели немалое впечатление! На моём месте мало кто сохранил бы возможность трезво думать. Ребятки из Первой экспедиции, безусловно, бывали здесь прежде и не раз, этот спутник они сдвигали и раздвигали по своему желанию неоднократно…

Не знаю, как долго я стоял посреди огромного зала, постепенно проникаясь мыслью о безвыходности своего положения. Может быть, эта прострация длилась минуту, может, пять, а может – десять. Мой организм в эти минуты выработал, должно быть, месячную норму кортизола, гормона стресса. Я не следил за временем, полностью отдавшись переполнявшим меня противоречивым эмоциям. Меня душила ярость от осознания того, как ловко я был одурачен; снедало испепелявшее душу бешенство от ощущения собственного бессилия; терзал гнев от мысли, что Баштин и его команда будут в конечном итоге разоблачены не мною… И вместе с тем меня переполняло странное внутреннее удовлетворение оттого, что я стал свидетелем чудовищной смерти Маховой, точнее, её убийства. Женщина, заманившая меня в ловушку, погибла раньше меня – это же моментальное воздаяние, достойное любой поучительной книги!

Я переживал целую гамму негативных противоречивых чувств, неспособных продуцировать сколько-нибудь полезый результат. Но в конце концов я победил своих внутренних демонов и ко мне вернулась способность размышлять и действовать конструктивно.

В запасе у меня оставались одиннадцать часов жизни. Я знал, как распоряжусь пистолетом, когда это время истечёт, и был уверен, что рука моя в нужную минуту не дрогнет – эта уверенность до некоторой степени подействовала на меня успокаивающе. Главный вопрос, который мне предстояло сейчас решить, можно было сформулировать так: хочу ли я посмотреть, что именно находилось внутри раздвигающегося ретроградного спутника или же это до такой степени мне неинтересно, что я не тронусь с места? Ответ был очевиден, по крайней мере, для меня – я хотел потратить остающиеся часы своей жизни с толком. Как там написал Николай Островский?… «Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы», так кажется? Так вот я не хотел бесцельно прожить последние часы.

Когда мы спустились на перемычку между двумя половинами спутника, Махова отчего-то хотела повести меня в одну сторону, а я решил отправиться в другую. Интересно, почему Махова не хотела, чтобы я направился туда, куда направился? Чтобы я не увидел неизвестный космической корабль? Это обоснованное опасение! Значит, мне следует его осмотреть! И прямо с этого начать!

Я оттолкнулся от пола и послал своё тело в медленный полёт, аккуратно управляя ранцевым двигателем. Перелёт удачно завершился на левом крыле неизвестной машины. Ввиду того, что корабль был сильно накренён, стоять на наклонной поверхности было не очень-то удобно, но в условиях минимальной гравитации, это не имело большого значения. С крыла мне открывался хороший вид на левый борт летательного аппарата и большую надпись на трёхцветном поле «European Space Union», а чуть ниже лаконичное «Aztec-09». Крупные блоки керамической защиты свидетельствовали о высоком классе радиационной защиты корабля, а крыло Бартини указывало на его способность совершать манёвры как в космосе, так и в плотной атмосфере. Хотя корабль был довольно большим, очевидно было, что это межорбитальный «челнок», не предназначенный для межпланетных перелётов.

Я почти не сомневался в том, что вижу тот самый «челнок» тяжёлого класса, на котором в середине апреля Йоханн Тимм покинул базу Европейского Космического Союза «Гюйгенс» да так и канул в Неизвестность. Теперь я мог сказать, что знаю, почему Тимм не вызвал помощь и почему то же самое не сделал его высокоинтеллектуальный корабль. Даже если умная машина и посылала сигналы «SOS», их никто не мог услышать. Невозможно услышать радиопередатчик, замурованный внутри скалы с толщиной стен более четырёхсот метров!

Аккуратно управляя ранцевым двигателем, я приблизился к корпусу и перелетел в носовую оконечность корабля. При её осмотре стало ясно, почему он завален – стойка носового упора подломилась, хотя и не сломалась полностью, из-за чего «челнок» и «клюнул» носом. Очевидно, произошло это при попытке втащить корабль внутрь спутника. Сделать это было непросто, слишком габаритным и массивным оказался «челнок», однако мастера из состава Первой экспедиции преодолели все препоны, хотя и повредили немного корабль. Некоторое время я потратил на внимательный осмотр девятого «Ацтека». Бросались в глаза выдвинутые посадочные устройства – антенны основного и резервного высотомеров, прожектора панорамного и курсового освещения. Свой последний полёт корабль явно завершил штатной посадкой! А вот что происходило с ним после после – о том можно было только гадать…

Во время моего облёта «Ацтека» произошёл неожиданный инцидент. Очевидно, какой-то из датчиков движения засёк то ли изменение освещенности, то ли моё перемещение и дал команду включить освещение за бортом. Мгновенно вспыхнули все прожектора, освещая не только пространство под кораблём, но и вокруг него в радиусе около тридцати метров. Благодаря этому я получил возможность хорошенько осмотреть нижнюю полусферу «Ацтека». Все люки – грузовой, для персонала, стыковочный, а также технологические – выглядели абсолютно невредимыми. Баштин и его люди явно не ломились внутрь… Может быть, они каким-то образом умудрились открыть один из люков штатно? Это казалось очень маловероятным. Космические корабли защищают от несанкционированного проникновения лучше, чем самые надёжные банковские хранилища. Люк чужого запертого космического корабля можно взорвать, на худой конец, вырезать очень мощной фрезой, но открыть, обойдя защиту… нет, не верю!

Это открытие подтолкнуло меня к маленькому эксперименту. Я приказал управляющей системе скафандра настроиться на международную частоту экстренных сообщений и совсем не удивился, когда услышал позывные корабля «Ацтек-девять», а затем лаконичные сообщения на русском и английском языках, из которых можно было понять, что четырнадцатого апреля «челнок» утратил связь с находившимся на его борту космонавтом Европейского Космического Союза Йоханом Тиммом. И случилось это после посадки на ретроградный спутник Сатурна, где космический корабль до сих пор и находится.

Что ж, значит я правильно связал этот межорбитальный «челнок» с погибшим Йоханном. И голову ему просверлили именно здесь. Именно в тот самый день, когда из-за поломки высокооборотной фрезы погибла Регина Баженова. По странному стечению обстоятельств Регина работала в бригаде Олега Антарёва. Вместе с Олегом и Машей Маховой. А сегодня погибла сама Маша. Судя по всему, в этой бригаде работать очень опасно!

Я вспомнил о контейнерах с маркировкой «Роскосмоса», увиденных ближе к выходу из зала, и направился к ним. После того, как я отдалился от «Ацтека-девять», его огни погасли – управляющий компьютер вернул корабль в режим энергосбережения.

Контейнеров оказалось в общей сложности пять. Четыре были пусты, а вот увиденное в пятом меня до крайности озадачило. В нём лежало золото, но удивление вызывал не сам металл, а то, в форме чего он находился. Несколько десятков предметов, одинакового размера, представлявшие собой массивную рамку с тонкой сеткой, натянутой между её сторонами. Размеры каждой рамки, если верить дальномеру, составляли сорок семь на двадцать один сантиметр, то есть, это был довольно большой предмет. На золотую сетку были нанесены маленькие значки, которые условно можно было назвать иероглифами, хотя, конечно же, никакими иероглифами они не являлись. По крайней мере, земными иероглифами они не являлись точно. Их было много, несколько сотен на каждой рамке, они располагались подобно буквам и цифрам на листе тетради в клетку. Хотя при беглом осмотре никакой системы в распределении этих значков нельзя было заметить, явственно ощущалась упорядоченность их распределения.

В ярком свете моих фонарей золото переливалось и искрилось. Зрелище было завораживающим. То, что я держал в руках, явно не являлось украшением, но было всё же очень красивым. Я не поленился нагнуться, что было не очень удобно делать в скафандре, и взял из контейнера другой прямоугольник из золота. Удерживая оба предмета и переводя взгляд с одного на другой, я понял, что распределение значков на них совершенно различно, хотя габаритные размеры прямоугольников одинаковы. Это открытие меня чрезвычайно заинтересовало. Я взял из контейнера пару других прямоугольников – они тоже оказались заполнены значками, распределение которых не походило на увиденное ранее…

Золотые скрижали?

Да, пожалуй, их можно было назвать золотыми скрижалями, только в отличие от Джозефа Смита, создателя мормонского вероучения, я не мог их прочесть.

Невозможно было определить, даже приблизительно, сколько весит такой предмет. Просто потому, что нельзя было прикинуть даже на глазок, его объём. Рамка прямоугольников казалась очень массивной, но сеточка и символы выглядели тонкими и изящными. В контейнере лежало штук сорок таких предметов, если каждый весит хотя бы полтора килограмма, то стало быть, вес золота составлял килограммов шестьдесят.

Неплохая добыча! И ведь ясно же, что не члены Первой экспедиции изготавливали эти милые непонятные штучки, они их отсюда забирали. Но тогда уместно задать вопрос, кто и когда их сюда поместил? Наверное тот, кто сумел разрезать на две части целую планету, пусть и карликовую, и оборудовать в её недрах этот огромный зал.

Уместным представлялся и другой вопрос: а откуда энергичные ребята из «Роскосмоса» принесли эти предметы? Я неспеша огляделся по сторонам – пространство вокруг меня было пустым, если не считать кое-какого мелкого инструмента, брошенного возле контейнеров. Инструмент был узнаваем и имел вполне земное происхождение, его явно оставили здесь члены Первой экспедиции, так что никакой интриги тут не существовало.

Другое дело золотые прямоугольники с сеточкой!

Положив обратно в контейнер странные артефакты – всё равно пропасть отсюда они никак не могли! – я запустил ранцевый двигатель и отправился в неспешный полёт по периметру зала. По мере моего движения фонари разгоняли тьму и я увидел сначала одно отверстие в стене, затем – второе, потом – третье. Они напоминали окна, в том отношении, что не достигали пола, а располагались в девяноста пяти сантиметрах выше. Каждый из проходов имел квадратное сечение со стороной сто пять сантиметров. Внутренняя поверхность ходов была идеально гладкой и не имела никаких обозначений. Насколько можно было судить, все три отверстия углублялись в тело спутника на шесть метров и далее поворачивали под прямым углом направо, налево и вниз. «Вниз», разумеется, относительно моего «верха», в принципе, я мог вполне перевернуться, так что эти понятия в условиях почти отсутствующей гравитации были очень и очень относительны.

Я недолго размышлял над тем, надлежит ли мне отправиться в один из этих ходов. Я ведь и так уже был замурован заживо, что со мной могло произойти ещё? В конце концов, не гулять же мне вокруг девятого «Ацтека» в ожидании того момента, когда у меня закончится воздух в скафандре или порошковое топливо в ранцевом двигателе!

Поэтому я без особых раздумий нырнул в один из трёх ходов – тот, что был центральным. Разворачиваться в тоннеле со сторонами сто пять сантиметров в «тяжёлом» скафандре было поначалу довольно проблемно, но потом я приноровился ориентировать плечи по диагонали прохода и стал проходить повороты почти без соударений. Я преодолел один поворот под прямым углом, потом – второй, потом – третий. Навигатор рисовал на стекле моего шлема проделанный путь и я понял, что отдалился от большого зала, в котором находился «Ацтек», в общей сложности на двадцать один метр. Тут коридор внезапно окончился и я понял, что очутился в невысоком, но широком и длинном зале. Свет фонарей не достигал дальних стен, но отражался от потолка и пола, увеличивая общую освещенность. Осмотревшись, я понял, что место это очень необычное. Передо мной находился широкий проход, по обе стороны которого располагались многочисленные… даже не знаю, что именно – короба или ложементы – в которых стояли золотые рамки с сеточками, во всём подобные тем, что я видел в контейнере у входа. Короба эти были сделаны из того же материала, что пол и стены, поднимались прямо из пола и имели длину более трёх метров. Для вертикальной установки золотой пластины в каждом таком коробе имелись особые пазы, сделанные очень аккуратно и точно в нужный размер. Я вытащил одно из золотых изделий, а потом вернул его на место – золотая рамка двигалась в пазах легко, практически без трения, но в входила в пазы очень плотно, зазор оказался минимален.

Я попытался понять, что именно мне напоминает увиденное зрелище. На ум пришли два сравнения, совершенно несхожих, но каждое точное по-своему. Первым и, пожалуй, более очевидным, оказался пчелиный улей с множеством рамок для сот. Тому, кто видел внутренность улья, сравнение это будет понятно без лишних объяснений. Другой образ оказался более экстравагантным. Мне вспомнилась поездка в составе студенческой группы в Пулковскую обсерваторию, во время которой нам были продемонстрированы стеклянные пластины с негативами фотографий звёздного неба, сделанными ещё в девятнадцатом веке. Пластины эти хранились аналогичным образом в коробках с пазами. Хотя, конечно, размеры не шли ни в какое сравнение с тем, что я видел сейчас перед собой.

Не все короба в этом длинном зале оказались заполнены. В некоторых находились лишь по несколько пластин, в других – вообще ни одной. Но имелись и такие, в которых пластин было очень много, многие десятки. Я попытался понять, сколько же может находиться золота в этом месте и не смог этого сделать ввиду невозможности определить более или менее точно размеры помещения. Только стало ясно, что речь должна идти о многих и многих сотнях или даже тысячах тонн.

Не включая двигатель, я, отталкиваясь одними руками, поплыл вдоль вереницы коробов, казавшейся бесконечной. Сначала я пытался считать их ряды, точнее, делал это по давно выработавшейся привычке фиксировать количество однотипных предметов, однако, на третьем десятке понял бессмысленность этого занятия. Тьма отступала от меня, а вместе с этим свет моих фонарей выхватывал всё новые и новые короба, тянувшиеся не только вперёд, но и уходившие в даль по обе стороны прохода.

Я не то, чтобы был потрясён, хотя… нет, конечно же, я был потрясён! Но и озадачен. Что это было? Я увидел инопланетный Гохран?… или Алмазный фонд?… или Библиотеку инопланетного президента?… или скрижали Завета инопланетного пророка?

Зал был очень длинным – двести девятнадцать метров, если верить моему навигатору – но он всё-таки закончился. В стене я увидел много квадратных отверстий со знакомой уже длиной стороны сто пять сантиметров, только теперь они располагались не рядком, а хаотично, без всякой системы. Я насчитал девять таких отверстий, возможно, их было и больше, но осматривать всю стену я не стал.

Направив себя в один из таких ходов, я проделал долгий путь почти в полсотни метров с шестью поворотами и очутился в конце-концов в пустом помещении, похожем на бездонный колодец. Охватить его взглядом мешало большое количество небольших перегородок, похожих на ширмы, расположенных совершенно хаотично вдоль двух противоположных стен. Перегородки эти казались сделаны из того же материала, что и облицовка помещения, с той только разницей, что это была не монолитная поверхность. В перегородках было прорезано множество небольших треугольных отверстий. Кто бы не возводил это сооружение, он явно умел работать с камнем! Перегородки располагались таким образом, что центральная часть помещения оставалась совершенно свободной, поэтому я без особых затруднений двинулся вперёд. Точнее «вниз»… Или, всё-таки, «вперёд»? В противоположном конце помещения я увидел в стене ряд отверстий и без долгий раздумий протиснулся в одно из них.

Путешествовал я таким образом долго, более трёх часов. На моём пути попадались комнаты с подобиями стеллажей, на которых были разложены в больших количествах предметы из блестящих белых металлов. У меня было ощущение, что это разные металлы, но какие именно определить на глаз не представлялось возможным. Думаю, не многие отличили бы платину от палладия или даже обычной ртути в тех условиях. в каких находился я.

Навигатор в скафандре неспешно рисовал на стекле шлема трёхмерную картинку моего маршрута. В какой-то момент я обратил внимание на то, что удалился от начальной точки движения, то есть зала в центре карликовой планеты, где стоял поврежденный «Ацтек», более чем на четыреста метров по прямой. В принципе поверхность спутника находилась где-то совсем неподалёку, возможно в полусотне метров, а возможно – в десяти. Будь у меня хоть какое-то горнопроходческое оборудование – да даже простейший перфоратор! – имело бы смысл попытаться проложить дорогу к свободе через стену.

Увы, об этом приходилось только мечтать!

Почему-то подумалось том, как Вадим Королёв начнёт меня искать, объявит «аврал!» и сообщит о моём исчезновении на Землю. От Королёва мысли плавно перетекли к Татьяне Авдеевой, а далее, к той нашей встрече, во время которой я запустил в невесомости золотой шарик. Это воспоминание подтолкнуло меня к повторению эксперимента. Даже не знаю для чего, быть может, для обычного развлечения?

Без всякой глубокомысленной цели я извлёк шарик, который при надевании скафандра переложил из комбинезона в один из наружных карманов. В толстых перчатках обращаться с ним было не очень-то удобно, однако, я сумел содрать с него полиэтиленовую плёнку, в которую он был запаян после исследования в лаборатории, и успешно запустил его.

Я не сомневался, что этот предмет происходил из того самого места, где теперь находился я сам. В каком-то смысле, мне пришлось вернуть его к истокам. На Родину, если угодно.

Шар описал вокруг меня круг и быстро умчался в темноту. Я был уверен, что больше не увижу его. Архитектура этого места была до того запутанной, что даже наличие электронного навигатора не спасало от блужданий, чего уж можно было ждать от золотой безделицы. Притом в условиях низкой гравитации и космического вакуума!

Но предсказатель из меня получился неважнецкий. Через пару минут шарик вынырнул из темноты, беззвучно сделал вокруг меня круг и опять удалился в том же направлении, откуда и прибыл. Это показалось мне довольно странным. Прежде этот предмет так себя не вёл: возвратившись, он продолжал движение в противоположном направлении, словно щенок, обнюхивающий незнакомую территорию. Два раза подряд в одну сторону шар никогда не уходил.

Очень скоро, возможно через полминуты, а возможно и ранее, шар возвратился, заложил вокруг меня новый круг и снова улетел в том же направлении, откуда явился. А потом проделал это в четвёртый раз. Это показалось мне совсем странным – предмет всё время удалялся в одну сторону и игнорировал другие направления… Я двинулся за ним, влез в очередной квадратный лаз со сторонами сто пять сантиметров, не очень ловко преодолел три поворота и… оказался в тупике!

Вот это было по-настоящему странно, поскольку за время моих блужданий ни один из таких проходов тупиком не заканчивался. Я попадал из одного помещения в другое и уже уверился в том, что все залы этого странного сооружения объединены в единую кольцевую систему. А вот теперь я отыскал в тупик. Точнее, не я отыскал, меня привёл сюда золотой шар с пиктограммами на поверхности.

Шарик вился вокруг меня и уже никуда не отдалялся. Привёл, стало быть, в конечную точку маршрута?

Я поймал его, остановил и спрятал в наружный карман. Не хотел, чтобы игривый щенок отвлекал.

После этого внимательно осмотрел и даже ощупал стену, перегораживавшую проход. Она выглядела совершеннейшим монолитом и не должна была поворачиваться, раздвигаться или как-то иначе освобождать путь вперёд. То есть, это явно не была дверь в человеческом понимании.

Однако, что-то меня удерживало подле неё, наверное, здравый смысл! Стенка появилась здесь не просто так – она являлась заглушкой, поскольку прямо за ней или где-то совсем рядом должна была находиться поверхность карликовой планеты. Если верить навигатору в моём скафандре, я удалился от точки входа на пятьсот двадцать четыре метра по прямой, стало быть, я преодолел систему тоннелей и нахожусь в приповерхностной области. Стенку эту поставили здесь не зря и она не должна быть глухой, ведь коридор не без умысла подведён к поверхности. Если этот пустой аппендикс был не нужен создателям, они могли бы его попросту не строить или заглушить в самом начале. Но ведь для чего-то же они довели его до этой точки!