Читать книгу "Над Землей"
– Хе-хе, еще бы не видела, это я дал Дениске копию той фотографии. Лично мне жаль, что первый стиляга Союза нас покинул. Чует мое сердце, задумано что-то не чистое.
– Мда, политика, действительно, дело сложное. Как скоро нам ждать облавы? Если, конечно, она будет. А вот и мой «Маяк» подъехал. Thanks! Тсс, Боби, помолчи секунду.
– Прикроют нас, скорее всего сразу, как разберутся с Лаврентием Павловичем. Сейчас идут съемки фильма «Аттестат зрелости», там есть стиляга с говорящей фамилией Гражданкин. Отчетливо положительный персонаж. Он не главный герой, поэтому надеюсь, съемки не отменят. Потом о нас вряд ли вспомнят добрым словом.
– А Лаврентий Палыч добрый дядя? Он бы точно нас защитил?
– Сложно сказать. Мингрел результативен как исполнитель, какой из него стратег и насколько он нравственен, мне неизвестно. Дело не в нем, главное, что в политике происходят тектонические сдвиги. Я носом чую, что мы с тобой часть какой-то стратегии, поэтому нас могут сдвинуть. Сомневаюсь, что мой папаша высказал частное суждение.
– Побаиваюсь, что ты окажешься прав насчет облавы. Скажи, при старом руководстве ты бы легко донёс на своего отца? Разумеется, на условиях, что он в числе заговорщиков.
– Если честно, при наличии более явных доказательств, я бы донёс. Ты никогда не задумывалась о сути родительской любви к своим детям?
– Ну… мои меня любят, глубже я не копала.
– Я бы не был так уверен. Советская власть наглядно показала, что родительская любовь бывает не только биологической, но и социальной. Одно дело любить ребенка, потому что он продолжение твоей плоти, другое дело любить его как личность за набор хороших качеств. Например, вождь всячески демонстрировал, что биологически слабо привязан к детям. Родные сыновья на войне тебе не шуточки. Отец народов лишь во вторую очередь может быть отцом своим детям или мужем.
– У тебя были сильные расхождения с родителями?
– Пару лет назад я с бывшей гёрлфренд сгонял отдохнуть на Кавказ. Там нам сказали, что в 50 году в Минеральных Водах построили Церковь Святого Николая Чудотворца. Мне стало интересно ее посетить. Ты же помнишь, что написано на долларах?
– Естественно. In God We Trust!
– Верно. В общем, я заинтересовался темой бога, только зря рассказал об этом папаше, он не на шутку взбесился. Духовенство на Параде Победы и недавнее упразднение «Союза воинствующих безбожников» никак на него не повлияли. Родители никогда ни в чем меня не поддерживали. Единственное, что они понимают, так это то, что я их сын, родная кровинка. Когда я сыт, обеспечен и нахожусь в безопасности, им хорошо, но более высокие материи их не беспокоят. Такой подход напрягает.
– Я тебя поняла. Помню, в мои четыре годика родители сомневались, стоит ли допускать меня к буржуазным увеселениям у новогодней ёлки. Моя искренняя вера в Деда Мороза растопила их сердца. Они поняли, что перемены в политике СССР не так уж плохи. Биологическая любовь тоже хороша, в любом случае всё начинается с нее.
– Никто не спорит, но лучше два в одном.
– Обачки! Давно не было такой импровизации, пошли спустимся на первый этаж, джазовый оркестр устраивает свинг танцы, они раздвинули столы! Да там у них целый чемпионат! Бежим постиляем, будем четвертой парой!
Глава XVI Ветер истории
Глеба испугала реакция Бориса. Он резко развернулся к винтовой лестнице, не глядя схватил подругу за руку и, толкнув официанта, побежал с ней к спуску. За несколько секунд Глеб испытал восхищение с примесью тревоги: не трезвая, но энергичная парочка почти синхронно присела на гладкие поручни лестницы, чтобы с ветерком спуститься на первый этаж. Их руки не разрывались до конца пути. Перед приземлением на пол, Екатерина успела засветить высокие серые трусики. "То ли они репетировали, то ли алкоголь приглушил инстинкт самосохранения" – прошептал удивленный бармен. Помимо виртуозной акробатики, в глаза бросилась другая деталь: в каждом телодвижении читалась еле уловимая сентиментальная нотка, словно в это мгновение они навсегда прощаются с детством, которое покинет их на первом этаже. Несмотря на молниеносность трюка, он запомнилась Глебу набором замедленных кадров. Не все заметили чудеса их акробатики, хотя ближайшие к лестнице посетители не сдержались от оваций. "Вот же чудики", – удивился второй бармен на первом этаже.
Идиллию нарушил начавшийся танец, потому что три уже танцующие пары выглядели веселее. Лишь свидетель их недавнего диалога мог заметить, что опоздавшая пара с натянутой улыбкой думает о чем-то своем. Борис казался напряжённее, кроме задумчивых глаз его выдавала задержка рук на ребрах Катерины. Он хотел ей на что-то намекнуть, но быстрый ритм танца не позволял хорошо разъяснить свои мужские намерения.
«Вот если бы они исполняли танго, нет лучшего способа для сближения», – подумал Глеб, медленно спускаясь по лестнице. Он подошел ближе к двум свободным местам у барной стойки – только туда мог лежать следующий путь его героев. Как назло, по просьбе публики оркестру пришлось повторить композицию «It Don't Mean a Thing». Надоевший танец затянулся. По меркам 21 века оригинальному звучанию композиции недоставало динамики, даже классику Глеб слушал в современной обработке.
Когда остановилась музыка Екатерина поняла, что кроме приза зрительских симпатий им ничего не светит, она махнула аплодирующей публике со второго этажа и увела Бориса к барной стойке рядом с «призраком» Глеба. Быстро подбежавший администратор бара сделал им приятный сюрприз:
– Господа, вот вам два «Ковбоя» за счет заведения, – некоторое время они молча слушали, как победителей награждали многослойным коктейлем «Карнавал». По мере распития алкоголя их задумчивость периодически перебивалась ярким блеском в глазах.
– Кэт, это что за странная пауза? Скажи хоть что-нибудь.
– Как думаешь, новые власти запретят джаз? – Екатерина настраивала Бориса на продолжение интеллектуальной беседы. Она старалась отвлечься от мыслей, которые провоцировали всё более страстный взор. Борис тоже хотел сохранить между ними хотя бы временную дистанцию, он быстро переключился на тему обсуждения, волнующую его ничуть не меньше красивой собеседницы.
– Это невозможно по двум причинам. Во-первых, джаз распространится в любом случае, в столь огромной державе как СССР прогресс не остановить. Во-вторых, Лундстрем успел сделать себе имя не просто как скрипач, ты знаешь его совсем с другой стороны. Как видишь, его не тронули.
– Не тронули Олега?! А должны были?
– Ну и вопрос. С точки зрения старых большевичков не обратить внимания на Лундстрема это все равно что пригласить в «Дворец на Яузе» Дюка Эллингтона – разгул вражеских смыслов. Конечно, колхозникам удалось немного притормозить Олега, но мы имеем то, что имеем – полноценного представителя советского джаза. Свобода творчества глубоко проникла в нашу среду, партия не в силах ее одолеть.
– Мда… к сожалению, проникла с опозданием.
– Ерунда. Кок не первый год призывает граждан слушать джаз. В самой Америке джаз пока еще не повсеместное явление… Слышишь?!
– Что именно?
– Твоя любимая Chattanooga играет.
– Уже хочется чего-то нового, Чуча немного приелась. Выходит, «Серенада солнечной долины» тоже к нам попала с помощью властей?
– Вопрос второстепенный. С нашими бдительными спецслужбами неважно кто первым завес дух Миллера, важнее кто позволил ему превратиться в культурное явление городов. «Мюзик-Холл» из фильма «Веселые ребята» в каком-то смысле преддверие «Коктейль-Холла» в реальной жизни. Фильм пропитан американской стилистикой. Логика указывает на след государства.
– Если твои опасения подтвердятся, получается среди молодежи все равно останутся стиляги. Ведь джаз успел победить.
– Сомневаюсь. Сегодня стиляги – это протест, альтернативное мнение. Когда мы постареем, тусовщики последуют разрешенной моде, но без протеста. Сегодня за нами гоняются комсомольцы, через десять-пятнадцать лет комсомольцы сами начнут слушать джаз. Они могут его поменять под серые реалии колхоза. Сегодня мы личности, завтра станем комсомольской толпой. Джаз с портретом Ульянова на стене… брр.
– Разве ты не хочешь, чтобы нынешний комсомол преобразился? Предположим, они изменят джаз, но ведь с чего-то им надо начинать. Зато он станет доступнее.
– Смотря в какую сторону преображаться. Комсомол уже был «преображённым» с первого дня существования. Ранние большевики призывали комсомолок не отказывать в соитии любому комсомольцу при первом же его требовании. Я стиляга, последний раз был с женщиной около четырех месяцев назад, а старшее поколение должно было спариваться как кролики на каждом сеновале. Нет уж, заветы Ильича не для меня, мне больше по душе нынешняя молодежь.
– Ахаха, точно, мне рассказывали, были такие времена. Что касается твоего тяжкого положения, сегодня его можно исправить. Сперва объясни мне, какое отношение свободные нравы Ильича имеют к развитию джаза?
Глеб заметил, как мимикой Борис сделал неудачную попытку спрятать от Екатерины смущение с приятным чувством приближающейся победы. Он интуитивно уловил, что скрыть истинных эмоций от Катерины Борису тоже не удалось – она слишком неожиданно набросилась на его «удочку».
– Если без отца народов коммунисты не умеют распоряжаться свободой нравов, ты уверена, что они грамотно распорядятся музыкальной свободой?
– Ты о чем?
– Как бы тебе проще объяснить… Мы любим Америку в своей стране со своим представлением о мире. Америка за океаном, а родина здесь в нашем распоряжении. Сложно сказать, кому будет принадлежать родина, когда победит демократия.
– Не понимаю. Комсомольцы, слушающие джаз. Разве это не интеграция в западный мир, о которой ты недавно заикнулся?
– В начальной стадии, конечно, интеграция. Просто нет гарантий, что они останутся советскими людьми. Могут сформироваться новые поколения без чувства родины.
– Не понимаю. Куда может пропасть родина?
Допустим, Союз сохранится. Сложно сказать, что он будет из себя представлять: какие у нас сформируются экономические отношения, как начнут мыслить люди? О стилягах вспомнят как о советских вольнодумцах или как о тусовщиках с головы до пят, обрызганных шампанским? Мы дождемся понимания у патриотов или у гедонистов?
– Чего не знаю, того не знаю. Хорошо, если в стране останутся умники вроде тебя, я в любом случае не против такой родины с джазом и другими западными жанрами.
– Не факт, что останутся. Бездумных потребителей, да и попросту предателей точно станет больше. Об этом шепчет эхо кремлевских событий.
– Мда, как говорится: жить стало, лучше жить стало веселее.
– Ты сама согласно с этой фразой?
– После твоих рассуждений я запуталась. По большому счету, когда моего фазера выбрали главным руководителем артеля, я попала в стиляги. До этого он часто жаловался, что его инициативность никем не оценивается. Да и жить в просторной каменной квартире очень удобно. Надеюсь, это только начало, стране нужно больше таких домов.
– Я бы добавил новую Конституцию, через пару лет после ее принятия открывается Кок.
– Ага, я в курсе о Конституции. Человек имеет право на учение, подвиг и труд, но вот что мне непонятно…
– Еще на отдых, лечение и свободу слова, а главное кого считать людьми? Всех или только близких системе? Около миллиона изгоев из неблагонадежных сословий уравняли в правах. Примерно треть нашей тусовки их дети. Еще немного, и они бы полезли в новые элиты, пустили «Философский теплоход» в обратный рейс. Их сдержали репрессии.
– Мда, столь резкий поворот к демократии не мог устраивать всю верхушку власти.
– О том и говорю! Жестокие времена вождя и вина вождя понятия совершенно разные.
– Таксь… Логично. Добавлю, что у меня прабабушка осталась в глубоком селе. Было бы неплохо, чтобы в последние годы жизни она получила советский паспорт. Он будет хорошо сочетаться с Конституцией.
– Нахрена ей паспорт?
– Издеваешься?! Чтобы быть человеком! Ты сам сейчас сказал про Конституцию.
– Пару дней назад я провожал хромого деда через дорогу. Он приехал из села на лечение больного желудка со справкой из сельсовета. Человек как человек. Вроде не жаловался.
– Но ведь у тебя вместо справки другой документ. Нет?
– Думаешь сколько миллионов осталось на селе? Города, по-твоему, резиновые? Ты разве не понимаешь, что твой папаша получил долгожданную квартиру по паспорту, а значит по прописке? Какие бы после войны ни были трудности, наша родина не отказывается от обязательств обеспечивать граждан жильем. Подождем немного, города расширятся, и они получат паспорта, процесс паспортизации давно запущен. Новое поколение селян успеют поработать на страну и даже заслужат государственную пенсию. Пока придется ограничиться пособиями из колхозных общаков. Лучше, чем ничего.
– Хм, ладно… но ты успел меня перебить, у меня спутались мысли. Разве не странно, что после войны с наших улиц куда-то исчезли инвалиды войны? Конституция как-никак.
– Тебе лучше не поднимать этих вопросов, ты сама рассказывала, как твои предки писали в органы, чтобы город избавили от полчищ попрошаек.
– Да, но нам никто не рассказывает, где они оказались. Разные ходят разговорчики.
– Разговорчики не врут. Их участь незавидна, многие оказались в изолированных лагерях. Послевоенная экономика не позволяет осчастливить каждого инвалида, на данном этапе власть сделала ставку на здоровых.
– Имею убеждение, что сильная страна в первую очередь защищает слабого. На сильных делал ставку усатенький Адольф. Согласен?
– Всё верно! Помнишь Стэна?
– Стёпу? Как же не помнить нашего пухленького стилягу из Петербурга.
– Он больше не может часто гонять в Москву, с головой ушел в искусство, учится на скульптора в училище имени Мухиной. Говорит среди них есть какой-то парень без кисти одной руки, очень амбициозный, один из лучших. Вот такие по стране бродят истории. Артели для инвалидов вроде тоже никто не отменял.
– Хорошо, а как быть со всеми остальными, кто не адаптирован в систему?
Сказал же – им не повезло. Да, защита слабого основная функция государства, но для такой роскоши нужно нарастить мощь, за счет сильных защитить здоровых слабых, а уже потом больных. Ты недавно правильно заметила, что стиляги появились за пределами Москвы. Начало им дали мы. Представь, если бы в конце 30-х Коктейль-Холл поставили в глухом колхозе. Сейчас ученые и академики живут лучше нас с тобой, минимум не хуже. Думаешь, что бы произошло, если бы их квартиры – иногда с прислугой, отдали случайным крестьянам? Поэтому во всяком гуманизме должна быть последовательность и экономическая целесообразность. Селяне с инвалидами не исключение.
– Главное, чтобы гуманизм был заложен в проект.
– Здесь мне нечего добавить. Могу выпить за это. Бармен! Еще один «Ковбой»! А, уже есть готовый? Thank you!
– И каким же образом их всех изолировали? Насильно?
– Одно могу сказать точно – мало кто оказался в изоляции против собственной воли, в основном это люди без родственников. Там они хотя бы не умирают от холода, и кое-что едят без протянутой руки. Меня больше беспокоят инвалиды будущего, будут ли они задолго после войны защищены новой властью? Ты что-нибудь слышала о трудах Генри Форда «Моя жизнь, мои достижения»?
– Господи, у меня нет доступа ко всем книгам на свете! В чем суть?
– Форд безжалостно рассматривает инвалидов как рабочих лошадок. Без намека на снисхождение. Нельзя оценивать советское руководство вне международной обстановки. Везде в том или ином виде торжествует несправедливость. Мы еще не затронули продовольственные репрессии в стране джаза, но я устал обсуждать политику. Просто держись ближе ко мне, и нарастающая бацилла антисоветизма тебя не съест. В тебе есть потенциал к здравому суждению, – Глеб снова заметил, что Борис не был до конца честен, слово «ближе» звучало с его уст двусмысленно.
– Хи-хи, значит, будем ближе, – в голосе Катерины было нечто, что она взаимно пытались скрыть, но глубокий манящий взгляд полностью ее выдавал.
– Выпьем за это. Твое здоровье!
– Слушай, раз уж ты напомнил про Стэна, вернись на минутку к политике. Он говорил, в его краях свирепствовало некое «Ленинградское дело», что-то на подобии нашего «Дела врачей», только потише. Ты не в курсе, что происходит со всеми этими «делами»?
– Я не владею всей информацией, там всё запутано, лень было лесть фазеру в душу. Вроде бы шумиха начала утихать еще в конце февраля. Одно скажу наверняка – заводились дела, значит кропотливые разбирательства, сводилась воедино разная документация. Будь наш так называемый тиран всесильным кровопийцей, он бы на всякий случай всех перестрелял, не вникая ни в какие детали. Лучше обрати внимание на один факт. Есть в кремлевских кругах такая врачиха – Карпай. Кажется, Софья зовут…
– По слухам я о ней слышала. Говорят, ее брали под арест, она ничего не сказала.
– Ага, поступило предложение расстрелять молчунью. Вождь до выяснения обстоятельств был против этой затеи. Своим молчанием она отодвинула аресты многих коллег. Что ему мешало просто ради вредности убить ее? Не скажу, что у него за каждого болело сердце – с чувствительным сердцем власть не обретают, но он точно хотел разобраться в ситуации. С «Ленинградским делом» история тоже запутанная. Говорят, хорошо пожрать они любили. В блокаду раньше времени разбавили натуральный хлеб суррогатами, при том, что сами снабжались из Москвы по-барски. Наверняка и норму снабжения можно было чуточку повысить. А ведь их палача хоронили в подшитом кителе.
– Мда? Китель правда подшивали?
– Правда, причем после смерти.
– Не сочти за придирку: либо назови мне хотя бы один его недостаток, либо ты обманываешь сам себя. Мы женщины хитрее, нам не свойственно верить в совершенство.
– Женщины… Мне кажется, он как женщину любил свою врождённую справедливость. Когда гуманность соседствовала хоть с малейшим риском подвергнуть его праведную систему сбоям, ему было не до гуманизма. Всё работало на пользу страны, вот только в погоне за общим благом можно забыть о сострадании к человеку. Как там говорил Достоевский: «Если истина не в Христе, я все равно останусь с Христом». Вождь выбрал истину эффективного управления, не делая никаких исключений. С учетом суровости времен его можно записать в гуманисты, но нельзя назвать идеальным.
– Получается проблемы «щепок» в разрубленном «лесу» не так уж его волновали?
– Иногда волновали. Иначе зачем после войны отменена смертная казнь, потом возвращена лишь за ряд преступлений? Отец народов часто решал проблемы конкретных людей, но его доброта оставалась обезличенной. По судьбе человека он фанатично без эмоций выявлял сбои в своей праведной системе. Система была как за человека, так и выше него. Поэтому новые поколения осудят и депортации, и репрессии пары-тройки кремлевских жен.
– Хех, поменяемся местами. Их жены шибко мнили из себя то цариц, то политиков. Мне жалко только Поскрёбышеву, с натяжкой Жемчужину. Другая есть проблема: тебе не кажется, что у нас создана почва для казнокрадства? Жрущие в Смольном во время блокады, как бы их не стреляли, успели привыкнуть, что власть балует саму себя.
– Элиты должны поощряться, иначе им станет интересна чужая родина. С другой стороны, ты права. Тут всё очень сложно, нужна комбинация между сытостью рабочего и иерархией в пользу интеллектуалов. Стиляга на то и стиляга, что умом не верит в равенство с кухарками, даже если сердцем рядом с ними. Видимо нас с тобой берегли, чтобы мы год от года, пятилетку за пятилеткой преследовали деревню. В частности, нашу Мэри.
– Я могу симпатизировать сельским людям, но не могу принять колхоз. Не мой стиль. Фу!
– Не ты должна идти навстречу к селу, наоборот село должно идти в город, как оно было при коллективизации и происходит до сих пор. Они меняются, ты остаешься собой. Что-то вроде «Веселых ребят», где колхозник разнес ужин богемы или, когда неопрятные музыканты устроили шабаш в Большом Театре. Отдает дурновкусием, но нам образно показали, как все социальные слои станут одним целым. Не сразу, сперва надо уравнять уровень культуры и образования. Фильм начался с музыкального образования.
– Блин, ты всегда такой умный? Раньше ты был проще. В плохом смысле проще.
– Я всегда такой стиляга. Душой и разумом. Раньше для нас с тобой и времена были проще. Мне всё сложнее использовать привилегию ни о чем не думать.
– Хе-хе, как это душой и разумом?
– Ну-с… Размах московских проспектов, просторы бульваров и площадей, величественность ампиров – их загадочная визуальная близость и одновременно пешая отдаленность, тонкие комбинации Европы и Азии на ВДНХ… Что там еще… городские берега витиеватых рек, задумчивая тишина переулков, вековое эхо церковных куполов и красота потолков свистящего подземелья крепко сосредоточены в моей голове…
– Wow!
– Всё это в синхронной динамике и тесном переплетении с наследием Петербурга образует единый ансамбль моего сознания. В каком-то смысле возвышает над земными заботами.
– Ничего себе выдал! В каком же смысле возвышает?
– Свобода мыслей, широта взглядов, глубина суждений, пространственность мышления – вот суть нашей столицы. Функция кремлевских стен всей своей исторической мощью хранить эту суть, распространять до масштабов страны, а не разбазаривать в красоте торговых лавок. Помяни мое слово – гедонисты, скряги и жлобы угробят столицу. Мы считаем ее сердцем родины. Понимаешь – сердцем! Окружающая нас красота – это материальный эквивалент русской духовности. Материальное никуда не денется, меня беспокоит духовное. Рано или поздно наш с тобой рассудительный типаж может оказаться в маргиналах. Я чувствую запашок новой эпохи, будто сами звезды намекают на это.
– Суть понятна, но я не взяла в толк про торговые лавки. Мне казалось, ты их любишь. Мы их любим! Как минимум частично ты сам гедонист.
– Частично… Всё это хлеб насущный, единственная ценность вчерашних крепостных. Стоит замкнуть мозги граждан на одном насущном хлебе: на сладком коктейле и твоем изящном мундштуке – здравствуй колхоз, прощай Москва. Я как истинный москвич боюсь, что село – неважно какого происхождения или прописки, захватит столицу. Не сольется с нами, а захватит. Ты заметила, как в последнее время пааа городу зааагулял кааакой-то странный диааалект на букву «а»? Скоро и мы так заговорим.
– Хе-хе-хе, заметила, меня их говор тоже напрягает. Понаехали.
– Восхити их обилием колбасы, пересели в хорошие дома и от фантомного голода – того голода, который передается по наследству и закаляется теснотой коммунальных квартир, они возомнят себя небожителями. Их развитие остановится. Это касается, в том числе олдовых местных. Мне хочется верить, что стиляги – настоящие стиляги были, есть и будут всегда. Мы с тобой яркие краски столицы прямо как купола на Василии Блаженном.
– Чего?!
– Купола это не про глаза, купола отражают краски внутреннего мира. Всё кругом имеет смыслы. Извини, кажется, заговорился, без крепкого градуса я сам себя иногда не понимаю. Часто меня тянет разговаривать с целыми галактиками, – Глеб понимающе кивнул.
– Да нет, всё нормально. Говоришь хлеб и торговые лавки единственная ценность крестьян. По-твоему, все крестьяне ограничены, в них нет красок души?
– Я сказал лишь о худшем проявлении пролетариата. Им дали шанс высвободить свои лучшие качества. Помнишь тех бедолаг в метро на Площади Революции? Мне всегда нравились их забавные скульптуры, будто они вот-вот оживут и побегут избавлять страну от ненавистных Толстому грабителей народа. Хороший сюжет для фантастического фильма. Кстати, парочка из них весьма эротичны, напоминают мою бывшую с тобой.
– Ой, спасибочки, мне приятно. Ну ладно, за твои суждения нужно выпить.
– Твое здоровье… Кэт, а этот Гэри с его глупыми стишками, кто он такой?
– Вроде неплохой поэт, рифмы у него складные. Майк дал мне его рукопись.
– И смыслы у него складные, как думаешь?
– Не переживай, я на твоей стороне. Смыслы в поэтической оболочке гипнотизируют. Мало кто будет спорить с красиво оформленной мыслью, для этого нужно вести долгие рассудительные беседы. Даже среди стиляг таких умников как ты не часто встретишь.
– Перестань меня нахваливать, во мне нет ничего особого, благодаря предков владею кое-какой информацией. Правда, я отличник по курсу «Доказательство и опровержение». Нашему поколению повезло, к нашей старшей школе в страну вернули буржуазную науку логики. Теперь мы с тобой истинно сталинские стиляги.
– Интересное высказывание… Так уж и быть, истинно сталинские стиляги.
– Может быть, нам выпадет честь стать тем свежим ветром истории, что вычистит грязь с его могилы…
– Ха! Уверен, что получится?
– Мутные воды утекут, течение останется.
– Что ж, за это тоже выпьем?
– У меня уже восьмой бокал. По такому случаю не откажусь от девятого.
– Я нахлебалась не меньше. Как насчет кофейного флипа? Угощаю.
– Угощаешь? Хочешь, чтобы я сегодня не заснул?
– Хочу.
– И что я должен делать?
– Хотеть.
– Чего?
– Кого, – Глеб почему-то громко засмеялся. Он понимал, что его все равно никто не слышит.
– Понял. Давно бы так. Годы пустой болтовни. Впрочем, ты рассталась со своим полгода назад, я со своей четыре месяца назад, мы были скованы дружбой, – тон Бориса был на удивление спокойным, он вел себя как мужчина, давно получивший желаемое, при том, что их словестная прелюдия только началась.
– Да, целых полгода. Я недавно поняла, что для меня это слишком много. Мне, конечно, далеко до комсомолок революции, меня воспитывали хорошей девочкой, но сдерживаться все-таки сложно, хе-хе.
– Сюжет… хороший сюжет и предыстория, вот что самое важное в совокуплении вне брака, вот что рождает новые оттенки страсти! Героине Варечке из «Любимой девушки» не помешало бы взять мою философию на вооружение. Пока мои на даче, я бы пригласил тебя на хату, налил винишка, но этот примитивный сюжет ничем не украсит наш вечер. Сегодня я хочу распущенную боруху.
– Wow, сюжет! И это говорит мужчина?!
– Why not?
– Нужно подумать… Ух, была ни была. На днях я как раз придумала один сюжетик… Извините, можете подойти к нам?! Вот деньги, нам еще два кофейных флипа, пожалуйста.
Ожидание коктейлей сопровождалось уже не редким блеском в глазах, скорее беспрерывными искрами. Борис не дал подруге допить флип, свой он проглотил двумя залпами. Екатерина оставила наполовину недопитый коктейль, взяла спутника за руку, медленно направившись к выходу. Их странное молчание раздражало Глеба, почему-то он чувствовал смущение, хотя помнил, что для них его не существует.
Глава XVII Адреналин
По правой стороне у выхода из бара через большую арку располагается маленький закоулок. Катерина вела спутника прямиком туда. Для обычного закоулка вид у него по-настоящему величественный. Причина этому известна каждому старому москвичу – от посторонних глаз там скрыто помещение бывшего Саввинского подворья. В нем завораживает абсолютно всё: яркая облицовка керамической плиткой, заниженные чем-то напоминающие шахматную ладью красные колонны, массивные аркады, встроенная в глубокий портал входная дверь и нестандартного вида узорчатые купола. Кругом царила темнота, но красота старинной постройки забирала больше лунного света.
Они прошли во внутренний дворик подворья, все втроем посмотрели налево, чтобы насладиться изогнутой во внутрь стеной и без единого слова направились дальше. Страсть двух возбужденных стиляг преобладала над искусством. Борис сдержал мысль о символичной локации строения: в его понимании истинная красота, главным образом духовная, часто скрыта от широких масс. Глеба посетила та же самая мысль. По левому краю от выхода они наткнулись на промышленный корпус из красного кирпича. Его тусклый вид перебивал более приятную тыльную сторону театра по соседству. В ночной мгле под слабым свечением луны можно было легко вообразить, что на всех трёх этажах корпуса обитают призраки.
– Боби, стой! Прислушайся. Ты боишься крыс?
– Не знаю, как должен ответить тру мужик, но, если честно всегда боялся. Однажды в детстве мы как-то забрели на старое кладбище и…
– Крыс здесь много. Скоро мы их увидим. Посмотри налево, пошли, подойдем к той водосточной трубе.
– Куда?!
– На ту сторону подальше от пожарной лестницы, не бойся, идем… Вот тут, именно тут мы их встретили.
– Зачем мы сюда пришли?! Здесь валяется какой-то мусор.
– Я тоже жутко боюсь крыс.
– Извини, я вынужден повторить вопрос.
– Мы с Мэри недавно ходили этим закоулком, нас жутко напугали огромные грызуны. Минимум четыре. Она сильно ко мне прижалась, в страхе я ощутила возбуждение. Мэри очень крепко меня обхватила, из-за шока мне показалось, что это мужчина. Я поймала себя на мысли, что хочу этого прямо здесь, прямо рядом со своими страхами. Мне кажется, адреналин от испуга усиливает во мне другие инстинкты.
– Ничего себе! После этого ты стала возбуждаться крысами?!
– Ты меня осуждаешь?
– Никак нет, хотя здесь жутковато. Мышей я без шуток боюсь.
– Говори потише, за стенкой в том красивом доме люди живут, – Катерина одной рукой потянула Бориса за наполовину развязанный зеленый галстук, другой сбросила на землю темно-зелененую сумочку и неуклюже чмокнула его в губы, немного задев область щеки. Борис отпрыгнул от нее на полметра, не в силах сдержать смех.
– Ты меня удивляешь Кэт, даже в «Небесном тихоходе» или «Близнецах» девушки в скромных одеждах чмокались свободнее. Бойфренда ты так же целовала?
– Должна признаться, я немного стесняюсь, – ее скромные слова полностью противоречили взгляду, по которому Борис с Глебом поняли, что с этого момента с ней можно делать, что угодно.
– Забудь о грызунах, просто иди ко мне.
Он двумя руками обхватил шею и часть ее затылка, от плотного прикосновения его губ ей больше не удалось сказать ни слова. Через пару мгновений она оказалась прижата к водосточной трубе. Тесные трения мокрых языков соединили их в одно целое. Катя так страстно на грани ощущения предвкушала проникновение полового члена, что не сразу почувствовала, как два его пальца вошли в ее хорошо выбритую вагину. Борис делал это нежно, только наполовину используя длину своих конечностей. Периодически он плавно вытаскивал их, чтобы поочередно задействовать средний и указательный палец. Когда с удвоенной скоростью оба пальца проникли в промежность во всю длину, их поцелуй прервался на характерный женский стон, пробитый сквозь тихий шепот голоса:
– Ааа, уаа!!! Сильнее! Можешь еще сильнее?! – Ни он, ни даже сама Катерина не заметили, как у нее слетела правая туфля. Она то терлась ступней о холодную водосточную трубу, то проводила ей по теплым коротким брюкам Бориса. Разность температур почему-то усиливала возбуждение. Ей захотелось приподнять обе руки, плотно прижав ладони к холодной трубе.
