Текст книги "Время, которое живет в чемоданах. Родословный детектив-путешествие по временам и странам"

И снова Россия

Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог воззовет прошедшее.

Еккл. 3,15

«Повесть о Николе Заразском»

Я уже писала, что одним из весьма информативных источников генеалогического поиска могут стать книги. Книги можно искать в больших государственных библиотеках, где много оцифрованных изданий (а если нет, вам оцифруют за небольшую плату). Но много книг по истории конкретных мест продаётся не в централизованных книжных сетях, а в небольших киосках, в лавках краеведческих музеев, у самих краеведов. Так можно найти подлинные редкости по истории края, тираж которых 50—100 экземпляров. И мне удалось такие книги заполучить.

Как уже рассказала ранее, я нашла в РГБ упоминания об Антонии Вислоухе, служившем в XVIII веке в Житомирском замке. Там же, на сайте библиотеки, я увидела упоминание о некоем священнике Никольского храма в Зарайске, Иване Вислоухе, которого считают автором «Повести о Николе Заразском». Почему здесь возникла эта фамилия? Кто такой был этот человек, что о нём упоминают даже в летописях? И снова начался поиск.

Прежде всего, нужно было найти текст «Повести о Николе Заразском». Эта легенда тоже весьма любопытна. Священник Евстафий из греческого города Корсунь (Херсонес) увидел во сне святого Николая Угодника, который повелел взять его чудотворный образ, находившийся в одной из церквей города, и идти в рязанскую землю. Евстафий так и сделал и вместе с женой и сыном отправился на Русь.

В это же время святитель Николай приснился молодому рязанскому княжичу Фёдору Юрьевичу и приказал встретить икону, пообещав «венец Царствия Небесного» не только ему, но и его жене и сыну. Князь волю святого выполнил: икону торжественно встретили и перевезли в город Красный-на-Осетре, ныне Зарайск. Для иконы выстроили отдельный храм.

Через несколько лет князь Фёдор погиб от рук Батыя, а княгиня, узнав об этом, бросилась вместе с сыном с высокого терема. Икону святого Николая стали называть Заразской, ведь княгина «заразила», то есть убила себя.

Эта история описана в «Повести о Николе Заразском», тексты которой, как и многих таких же исторических памятников, были подготовлены к печати академиком Д. С. Лихачевым. И оканчивается повесть списком. В нём перечислен «род служителей чудотворца Николы Заразского», своеобразная родословная летопись от священника Евстафия до священнослужителей XVI века.

«Род служителей чюдотворца Николы Заразскова

1. Поп, служил у Николы чюдотворца Остафей, пришел ис Корсуня с чюдотворным Николиным образом. 2. Сын его Остафей по отце своем служил. 3. Поп по Остафе служил сын его Прокофей. 4. Служил Прокофьев сын Никита. 5. Служил сын Никитин Василиск. 6. Служил сын Василисков Захарей Покид. 7. Служил сын Захарьев Феодосей. 8. Служил сын Феодосев Матвей. 9. Служил сын Матфеев Иван Вислоух. 10. Служил сын Иванов Петр. И всех лет служил не пременяяся 335 лет род их.

Сии написал Еустафей вторый Еустафьев сын Корсунскова. На память последнему роду своему». Могилы этих подвижников находятся около Никольского храма.

Вот так я встретила в этом тексте ещё одного Вислоуха, священника. Да не одного. А целый род священнослужителей. И в Корсуни, древнем Херсонесе, вернее на его развалинах под Севастополем мы побывали в 2001 году, когда ездили отдыхать в Крым. Автор «Повести о Николе Заразском» протоиерей Иван Вислоух проделал гигантскую работу, это настоящий научный труд. Он описал сохранившуюся в семье зарайских священников историю перенесения иконы святителя Николая, вставив её в контекст истории государства.

Правда, когда у этого рода священнослужителей появилась фамилия Вислоух, неясно. Жили они уже все в Зарайске, то есть в России. Допускаю такую возможность, что это было прозвище, данное, как и когда-то Семёну Вислоуху, за те или иные качества или особенности внешности. В России фамилия Вислоух хоть и редко, но попадается. Вот в Белгороде нашла пятерых. А в Зарайске людей с такой фамилией нет. Всё же, делаю вывод, Вислоух – это было прозвище одного Ивана, фамилией не ставшее.

Читать повесть сегодня чрезвычайно интересно. Сюжет её абсолютно оригинален и больше нигде не встречается, что подтверждает достоверность события.

Наиболее полно исследовал «Повесть о Николе Заразском» современный филолог и палеограф Борис Клосс. Он нашёл и исследовал 46 копий (списков) повести, сделанных от 1560-х до 1700-х годов, сделал тщательный анализ их содержания, особенностей языка и использованных источников. И опроверг распространённую точку зрения на то, что «Повесть…» была составлена из разных кусков в разное время.

Он писал: «Повесть о Николе Заразском – произведение единое по своему замыслу, языковым особенностям и использованным источникам. Все части памятника написаны в одно время и одним автором, объединены общей идеей прославления местных святынь».

Но главное даже не это! Учёный сделал обоснование авторства этого памятника русской литературы: «В конце родословного перечня Никольских попов читается загадочная фраза: Се написа Еустафей вторый, Еустафьев сын Корсунскаго, на паметь последнему роду своему». Этому Евстафию приписывают иногда авторство всей повести о Николе Заразском или только первой её части.

Но повесть, судя по источникам, языку и содержащимся в ней хронологическим приметам, написана в 1560 году и никакого более раннего протографа не имела. Единственное, что можно было бы признать авторским вкладом второго Евстафия – это вписывание в синодик имён своих родителей с кратким упоминанием об истории перенесения иконы.

Подлинным же автором «Повести о Николе Заразском» являлся священник Никольского храма, служивший там в 1560 году. Поскольку составление такого произведения никак не могло обойтись без участия главы клира, то вероятней всего авторство «Повести…» принадлежит самому протопопу церкви Николы Заразского Ивану Вислоуху, учитывая ещё и то обстоятельство, что его именем заканчивалась роспись «рода поповского Николы чудотворца Заразского».

Слава о чудесах от иконы быстро распространялась. На протяжении многих веков день принесения иконы в Зарайск почитался как общегородской праздник. Накануне, 28 июля служили молебен Николаю Чудотворцу, затем литию по усопшим князьям у памятника-надгробия с тремя крестами; на всенощном бдении читали «Повесть о Николе Заразском».

В самый день праздника, 29 июля, в Никольском храме всё зарайское духовенство совершало Божественную Литургию, после которой жители города и его гости крестным ходом вместе с чудотворной иконой направлялись к Белому Колодцу. Так называется источник, возникший, по преданию, на месте встречи иконы князем Феодором. Здесь служили водосвятный молебен и освящали воду родника, затем крестный ход возвращался в кремль.

Икона Николы Зарайского, список со старинного оригинала

В советское время храмы Зарайского кремля закрыли и разграбили. Чудотворный образ Николы Зарайского сначала оказался в местном краеведческом музее, а в 1966 году был вывезен для реставрации в Москву, в Центральный музей древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева.

Сегодня верующими почитается ещё один список с чудотворной иконы – образ Николы Корсунского-Зарайского. С этой иконой зарайские священники совершали паломничества по святым местам России, Украины, Беларуси; новый образ был также освящён на великих святынях Греции, Святой Горы Афон, на мощах Николая Чудотворца в Бари.

В последнее время именно с иконой Николы Корсунского-Зарайского совершаются ежегодные крестные шествия по городу Зарайску (22 мая) и на святой источник Белый Колодец (11 августа).

И наконец 11 августа 2013 года древняя чудотворная икона Николы Зарайского была возвращена в Зарайский Иоанно-Предтеченский храм. Праздничное богослужение возглавил митрополит Крутицкий и Коломенский Ювеналий (Поярков). Святой образ установлен справа от центрального алтаря, в специальном киоте. Перед ним ежедневно совершаются пения молебнов.

Казалось бы, сплошное разочарование. Это не новая ветка, даже не люди с фамилией Вислоух. Но нет! Вся эта история так интересна, так понравилась мне эта древняя легенда, что я заразилась (ха-ха!) идеей доехать до Зарайска. К тому же, говорят, это очень симпатичный старорусский город с кремлем. Но это путешествие ещё впереди. Просто удовольствия ради. И чтобы убедиться, что фамилия служивших здесь потомков Евстафия Корсунского была другой.

Выслоухи из Мостовского

Даниил Петров в своей книге «Родословные детективы» утверждает, что в самостоятельном поиске потомком знаний о своих предках, без привлечения сторонних специалистов (если это возможно, у меня получалось не всегда) есть серьёзнейший интимный, даже мистический аспект. «Многие работавшие в архивах поймут, какой особый сильный захватывающий восторг может посетить нас в момент, когда после долгих и, казалось, безуспешных поисков мы открываем страницу архивного документа, на котором – ценнейшая информация о нашем пращуре. Это надо испытать самому!»

Полностью согласна. Правда, в архивах всё же не всегда получается побывать лично, особенно если они за рубежом. Или в недружественной стране. Да и в дружественной: с Азербайджаном пока никаких шансов на просто связь с их архивом не предвидится. Но ощутить такой восторг генеалог может не только в архиве.

Однажды зимним предновогодним вечером у меня зазвонил телефон. Абонент был мне неизвестен, но я ответила на звонок. И не прогадала. Из посёлка Мостовской Краснодарского края мне позвонила дочь Станислава Витольдовича Выслоуха, на котором польско-брестская ветвь Выслоухов, живущих в России, собственно и обрывалась (на том древе, что я получила от краеведа Евгения Квачука в Перковичах). Это не моя ветка, но все мы, Ви (ы) слоухи (Wysłouch), как я раньше уже писала, – братья и сестры, дяди и тёти, сколькиюродные, неважно, предок у нас один.

Так вот, как же произошло это чудо, что я обнаружила продолжение этой ветви рода, да ещё и в России? Для его пришествия нужно было немало потрудиться. Профессор Массачусетского университета Болек Выслоух, с которым я вышла на связь после поездки в Перковичи, прислал мне ссылку на заметку про Станислава. В ней говорилось, что в Краснодарском крае в посёлке Мостовской живёт пенсионер, вырастивший необыкновенный гигантский грецкий орех.

Я открыла древо, увидела, что Станислав на нём обозначен, что он 1936 года рождения. Негусто. Но хотя бы было название посёлка. Как узнать адрес Станислава? Нужно состоять в генеалогических группах, в какой-то да обязательно помогут. Так и случилось. В одной из групп я увидела сообщение: есть база адресов по Краснодару. Отлично! Я заплатила владельцу базы 100 рублей и адрес был у меня, что называется, в кармане.

Станислав Выслоух слева в очерченном красным сегменте «Украина—Россия»

Что делать дальше? Письмо писать, ручкой и отправлять в конверте. И вот письмо написано и отправлено. Жду. Месяца полтора ждала и решила поторопить события. Ещё один помощник в поиске, как я и писала ранее, – соцсети. Захожу во «Вконтакте», набираю «посёлок Мостовской» и мне выпадает с десяток групп посёлка. Выбрала самую «важную» – администрации. Группа активная, информация новая вывешивалась каждый день, ещё и это сыграло свою роль.

Написала им сообщение. Вот неделя, другая проходит… Тишина. Так, думаю, есть ещё группы и даже типа «Ищу тебя». И только я собралась писать в одну из них, как раздался звонок телефона и молодой человек сообщил: «Мне дали ваш телефон в администрации Мостовского, я внук Станислава Выслоуха, меня зовут Станислав». Вот так удача, подкреплённая скрупулёзным поиском!

Мы пообщались со Станиславом, он архитектор, дизайнер и музыкант (ну точно, генетика, музыкант и мой сын, и сын Болека, кстати, тоже Стас!), живёт в Москве, обменялись контактами в сетях. Вопросы о роде он задал, я пообещала выслать все материалы и древо, а пока дала ссылку на свой канал.

И вот 31 декабря вечером ещё один звонок с незнакомого номера. Я, признаться, давно реагирую на новые номера осторожно, иногда и просто не отвечаю, меня легко можно найти в сети. А тут вот ответила. И не прогадала. Мне позвонила дочь Станислава-старшего Татьяна из Мостовского! Увы, и отец её и мама Анна Петровна умерли. Но она мне сообщила имена дочерей и внуков. И ветку Станислава можно продолжать, о чём я радостно в новогоднюю ночь написала в Америку Болеку.

Да, пусть по мужской линии род прервался, как и у меня, но Вы (и) слоухи есть, хоть нас и всего шесть тысяч по всему миру. Но это только носители редкой фамилии, тех, кто её сменил, гораздо больше.

И самое главное – я не ставлю своей целью доказать родство с известными российскими и польскими родами. Меня как писателя больше интересует историческая составляющая поиска, описание истории моего рода через историю страны. И это главная моя задача. Легенды пусть останутся легендами, а дела моих предков во славу Отечества всегда будут тесно связаны с древней историей нескольких государств. И легенды, и реальные документы, повествующие о моих предках, их мирные дела и воинское служение Отечеству дают мне полное право ими гордиться.

В моей дальней памяти

Ах, дальняя память, в каких ты оттенках ютишься?

К тебе продираюсь сквозь хаос штрихов или линий,

Но жизнь не выводит к небесным чертогам твоим.

Кругом – лишь смешенье невнятного, зыбкого фона…

Иван Щёлоков «Дальняя память»

Бабушка ничего не ела в пятницу. Совсем. Только вечером пила чай и, размочив в нём твёрдый, испечённый в печи коржик, жевала его беззубыми уже дёснами. Я не знала тогда, почему она держала такой жёсткий пост. Уже и взрослой была, и даже в голову не пришло поинтересоваться: от веры я тогда была далека, все разговоры про церковь в нашей семье были строго табуированы. Верить в Бога разрешалось только бабушке. Но покрестить она меня сумела. Тайно от родителей.

…Летний июльский день, прозрачный и настоянный на всех невообразимых запахах шумного, цветастого и горластого украинского села. Мне семь лет.

– Бабо Ганю, а бабо Ганю! – соседка явно была настроена воинственно.

Бабушка медленно разогнулась, вытерла о передник мокрые руки – замешивала «ижу» поросенку.

– Чого тоби, Соня?

– Та опять твои куры в моем городи, щоб воны показылись!

– Хай им грэць! – бабушка шустро схватила палку и устроила короткую, но грозную сечу, в результате которой куры, шумно хлопая бесполезными крыльями, благополучно возвратились на свою территорию. На крыльцо вышел муж тёти Сони – дед Шика. Он делал смешные свистульки – дунешь в неё, а она разворачивается таким длинным резиновым язычком. У меня таких свистулек – целая коллекция. Но дед протянул мне ещё одну и высыпал в подол платья миску спелой шпорышки – белой смородины.

Фото 1965 года, военный городок в Няндоме, Архангельская область

В хате на печке грелась большая кастрюля с водой. Значит, бабушка будет меня купать и ещё – самое ужасное! – мыть голову. Завтра к нам придёт поп (я не знаю, кто это, но уже заранее его боюсь!) и меня «похрестять».

С утра меня нарядили в новое платье, на вымытую таки голову (битва с бабушкой была не хуже Берестейского сражения Богдана Хмельницкого, про которое мне читал дед Шика, но бабуля победила – недаром потомственная шляхтичка!) повязали ненавистный бант и усадили на лавку в хате. Глухонемая тётка Маруся, ещё одна бабушкина, кроме моей мамы, дочь, села рядом, а бабушка, волнуясь, поминутно выглядывала в окно.

Только моя старшая сестра, которой было уже семнадцать, презрительно хмыкнув, взяла книжку и демонстративно ушла в сад. Она понимала – бабушка наперекор моим родителям (а отец – офицер, коммунист!) всё-таки решила тайно меня крестить, поэтому и не в церкви, а пригласили батюшку домой.

Что со мной будут делать, я не знала, но храбрилась и изо всех детских силёнок старалась не заплакать – уже большая и осенью должна пойти в школу. А пока родители отправили нас с сестрой на лето к бабушке – отдохнуть и отъесться на деревенских харчах. В таёжных военных городках, где мы жили, ни настоящего молока, ни фруктов, понятное дело, тогда не было.

Но вот наконец открылась дверь, и в комнату вошёл кто-то лохматый, в длинном чёрном платье. И заговорил величавым басом:

– Мир этому дому! Господи, благослови!

Бабушка с тётей бросились к этому огромному дядьке и почему-то стали целовать ему руку. Я похолодела – и меня сейчас заставят! Вот почему наряжали – чтобы большому дядьке руку целовать, а иначе он меня бросит в свой огромный чемодан и утащит в какую-то «церкву», про которую всё время говорит бабушка! Я оцепенела от этой мысли и попыталась вжаться поглубже в угол в надежде, что про меня забудут и не заметят.

Но не тут-то было! Большой дядька неожиданно ткнул в меня толстым пальцем, громко расхохотался, открыл свой чемодан и стал доставать оттуда какие-то странные вещи: золотую длинную скатерть с дыркой, которую надел себе на шею, такие же золотые короткие рукава и ещё какие-то предметы, о назначении которых я даже не догадывалась.

Я, зажмурив от ужаса глаза, уже было совсем собралась забыть свою гордость и зареветь во весь голос, как вдруг что-то тёплое и пахучее легло мне на голову.

– Бантик-то у тебя какой красивый! – услышала я неожиданно и приоткрыла один глаз. Прямо передо мной были чьи-то смоляные зрачки, а вокруг – рыжие солнышки, из них словно лучилась доброта и собиралась в морщинки у висков. Этот человек с глазами-лучиками ещё раз погладил меня по голове и стал что-то красиво нараспев говорить – долго и успокаивающе…

Так меня крестили.

Священник. Художник Джон Аткинсон (1775—1832)

– На причастие в храм приведите! – уходя, пробасил чудной дядька, и бабушка мелко-мелко закрестилась. Я выбежала в сад – меня распирало какое-то незнакомое чувство, да и просто хотелось поделиться с сестрой всем произошедшим и показать ей, какой красивый у меня теперь есть крестик! Подбежав к ней, я вынула его из-под ворота платья и закричала:

– Смотри, смотри, что у меня есть!

Сестра нехотя оторвала взгляд от книги, мельком глянула на моё чудо, которое я протягивала ей в ладони, и процедила:

– Спрячь, дура! И больше никому не показывай…

Я, будто налетев на корягу, споткнулась, сделала шаг назад, чтобы не упасть, меня сзади подхватили чьи-то руки, я уткнулась головой в родной бабушкин передник и всё-таки заревела – впервые за весь день… Это был тысяча девятьсот шестьдесят шестой год.

***

– Пожалуйста, подходите!

Она нетерпеливо махнула мне рукой. И понять можно: желающие получить её автограф заполнили весь первый этаж книжного магазина до отказа. Я пришла тоже. Но не для того, чтобы получить этот автограф: боюсь, она не мой любимый поэт. Хотя просто так подойти, без книги, показалось бестактным, и сборник её стихов я всё же ей протянула. И сказала:

– Лариса, вам привет от ваших подруг юности из украинского села.

Она, привычно подмахивая мой экземпляр сборника, остановилась, подняла голову.

– Из какого? – спросила ещё настороженно.

– Из Паволочи. Наташа, Ольга.

– Ой! У них ещё мама была глухая!

– Да, это моя тётя.

– А где они сейчас, живы, здоровы?

– Да, спасибо, всё хорошо, они в Киеве. Передают вам поклон. А я вот им книгу пошлю с вашим автографом.

– Вы давно там были, в Паволочи?

– Да, давно… в двухтысячном году, – ответила я.

– А мы в прошлом году ездили… – она хотела добавить что-то ещё, но народ сзади жаждал автограф, и я, забрав книги, отошла.

Но я уже сделала то, что собиралась сделать давно и о чём просили меня сестры. Они были уверены, что она их забыла. А она помнит. Как и я её тётю, Соню Рубальскую, жену её дяди, которая со своим вторым мужем дедом Шикой жила по соседству с бабулей.

Лариса приезжала летом из Москвы к тёте в наше село и бегала с моими сестрами на танцы. Меня они с собой не брали по малолетству: двоюродные сестры были намного меня старше, Ольга вообще родилась, как я писала, в 1943-м. И Ольгу вырастила бабушка, и Наташу, и младшего Анатолия. Моя тётка Мария Семёновна и её муж Яков Максимович Глухенькие были глухонемыми, бабушка сама ходила на все родительские собрания в школу, провожала девчонок в техникум в Киев, ездила к брату в часть, когда тот служил…

И открытки с благодарностью за воспитание сестёр из техникума приходили на её имя. У меня сохранилась такая.

Милая, добрая моя бабуся, Анна Михайловна Вислоух… Ты вырастила нас всех, твоих пятерых внуков. А до этого похоронила мужа, умершего от непонятной болезни и кричавшего дни напролёт от боли, и четверых сыновей. Мальчишки погибли от голода в тридцатых…

А маленькая моя мама со своей старшей сестрой спаслись. Девочки, говорят, более выносливы. Бродили они по дворам с котомкой, и им подавали кое-где сухарики. Кое-где…

Мы с сестрой хоть и жили в течение учебного года с родителями, но летом традиционно отправлялись в наше любимое, лучшее в мире село Паволочь на берегу речки Роставицы. До Киева ехали на поезде, как правило, не спеша плюхавшем часов семнадцать.

Это было необыкновенно волшебное время детства. Мне тогда и не казалось, что едем мы долго, я писала дневник, читала, глазела в окно на полустанки и большие города. И до сих пор поезд – мой любимый транспорт.

А минуты, когда состав переезжал Днепр, и на Владимирской горке появлялись сияющие даже в пасмурную погоду купола храмов, были самыми счастливыми. Потом нам нужно было ещё добираться до райцентра Попельня в Житомирской области, ехать пару часов на электричке, потом от райцентра до Паволочи на автобусе полчаса.

Приезжали уставшие и только сходили с автобуса, сразу видели бабушку. Её дом стоял в самом центре села на пригорке и она, приложив руку к глазам, словно зоркий сокол, весь день вглядывалась в приехавших из Попельни. И вычленяла нас сразу из толпы сошедших с автобуса. И бежала навстречу – маленькая, худенькая, уже сгорбленная, но подвижная и, казалось, вечная.

Часто родители, погостив немного, возвращались на работу. А мы с сестрой оставались с бабушкой, тёткой и её детьми, приблизительно нашими ровесниками. Я, правда, была самой младшей и потому не во все забавы вовлекалась.

Но очень гордилась тем, что именно мне бабушка доверяла помогать ей, когда она на воскресном базаре торговала жареной рыбой и булочками.

В воскресенье в нашем большом старинном селе (местечке, с гордостью говорили старожилы, что означает маленький городок) с раннего утра (да что с утра – с ночи почти!) шумел гениальный в своей неповторимости, словно сложенный из мелких цветных стекляшек, как детский калейдоскоп, украинский базар.

Жили мы, как я сказала, в самом центре села на холме. Бабушкин огород спускался к реке, а на другом её берегу раскинулась большая рыночная площадь, которую было видно от нашего дома. Речка с чудным названием Роставица, широкая возле столетней мельницы, делая какую-то сумасшедшую петлю и опоясывая местечко серебристым прохладным пояском, в этом месте становилась не шире ручья.

Ржаное поле за бабушкиным домом. На первом плане отец. Примерно середина 60-х годов

Через ручей протянулся солидный каменный мост, по которому в ночь перед базаром начинали грохотать телеги, и было так сладко засыпать под их неумолчный грохот. Бабушка всю ночь в большой печи жарила рыбу, пекла коржики и булочки, которые продавала на базаре приехавшим издалека проголодавшимся селянам.

На рассвете, чуть только начинала робко-робко потягиваться и выпрастываться из облачной перинки заря, бабушка собирала свою «ижу» в узелок и шла на базар.

Я просыпалась чуть позже, и кое-как поплескав на лицо прохладной водой, замкнув хату на щеколду, бежала туда, в эту сказочную страну, где продавали прозрачных искристых петушков на палочке, где хрюкали нежно-сиреневые поросята, и забившись на дно уклунка, поглядывала на тебя круглым сердитым глазом крапчатая цесарка, храпели лиловые кони, встряхивая угольной гривой, где пахло чабрецом и мятой, а их запах смешивался с ароматом укропа и малосольных огурцов, которых теснили с прилавка толстенные, лопающиеся от сока помидоры, где в бутылях плескались мутный первак и рубиновая вишнёвка, щедро разливаемые «на пробу», где прилавки были уставлены черевиками, застелены яркими нереальной красоты хустками и спидницами, где в центре базара сидел слепой дядько Сашко, играл на гармошке и пел про танкиста.

Накануне моя сестра уехала в Киев. Ей было скучно в селе – двоюродные сестры учились в техникуме и каникулы у них ещё не начались, на танцы одной ходить не разрешали – городская, ещё обидит кто! – вот и уговорила она бабушку отпустить её с соседкой тётей Соней в Киев, встретить их племянницу Ларису с московского поезда. А там и девчонки на каникулы приедут, будет повеселее. Из развлечений в те годы в селе нашем был только клуб да чайная на горке возле сельмага.

В тот день всё было как всегда – бабушка с ночи затопила печь, замесила тесто, почистила рыбу, а я, вдоволь наплескавшись в ручье за огородом с местными девчонками, быстро уснула. Сквозь сон уже слышала грохот телег по вымощенной камнем дороге. Значит, завтра!

Проснулась я резко, будто кто толкнул. Вовсю светило солнце, бабушкины любимые мальвы заглядывали в окно и словно укоризненно качали своими малиновыми головками: «Проспала, соня!» Нет-нет, я ещё успею, успею! Платье на ходу натяну! С ходу я распахнула плотно прикрытые двери моей спаленки в «залу».

И в ужасе отшатнулась. Комнаты не было. Той комнаты, бабушкиной «залы», знакомой и любимой до самого дальнего уголка – не было. Не было стола с лавками, не было большого бабушкиного сундука, не было божницы в уголке – ничего! Был только один серый, противный, горький и мохнатый, как чудовище, дым.

Я захлопнула дверь. Потом заметалась по маленькой комнатке с крошечным, никогда не открывавшимся оконцем – что, что мне делать? Никто меня не услышит – оконце выходило в сад, соседей рядом не было, да если бы и были – сегодня все на базаре!

Я снова подошла к двери, приоткрыла её и, внезапно решившись, вдруг вспомнив слова чудного дядьки, надевшего на меня крестик, прошептала: «Господи, благослови!», почему-то зажала крест в кулаке и… нырнула в этот дым.

Я пробиралась сквозь плотный чад, сжав рот и практически не дыша. В кухне из печки уже протягивал свои длинные ручищи огонь и норовил схватить меня за волосы. Я, стараясь на него не смотреть, ползком, на ощупь пробралась к двери, изо всех сил толкнула её – она распахнулась, и я буквально вывалилась в сени.

Дверь в горящую кухню тут же из последних сил прижала на место. Лежала на прохладном земляном полу, задыхаясь и кашляя, и мне казалось, что густой горький дым я выкашливаю изнутри. Отлежавшись и откашлявшись, я поднялась и толкнула входную дверь. Дверь не поддавалась.

Я толкнула её сильнее, потом, плача и размазывая слёзы по щекам, стала биться в неё изо-всех сил, пока наконец не поняла – дверь заперта снаружи. Бабушка в этот раз почему-то меня закрыла… Я сползла на пол и приготовилась умереть.

Не знаю, сколько я так просидела, похоже, всё-таки не очень долго, как вдруг дверь распахнулась, и я вывалилась прямо на улицу. Надо мной склонился мой старший брат Анатолий, сын тётки Маруси. Как потом оказалось, шёл какой-то родственник мимо нашего дома и увидел плотный чёрный дым из форточки.

Бросился к бабушке на базар. Та дала ключи брату, который там ей помогал, и, обмирая от ужаса, семенила следом за ним, пока он нёсся со спасительными ключами к дому.

Что было дальше, я помню смутно – только осталось в памяти, что в меня вливают какую-то тёплую жидкость, много, она уже в меня не помещается, а её всё льют, и только сотрясающая моё тело рвота останавливает этот жуткий процесс…

Дым из хаты еле выветрился, а пол у печки прогорел насквозь – бабушка, уходя на базар, слишком рано закрыла заслонку. Но через пару дней только чёрные балки в комнатах напоминали о случившемся. Приехавшая мама долго плакала, и ругаясь то по-польски, то по-русски, с каким-то ожесточением всё замазывала и замазывала белилами эти жуткие потолки… А бабушка виновато крестилась на икону в углу и шептала: «Хрест вберіг…»

Во дворе дома. Паволочь, середина 60-х годов

Вместе с бабушкой мы прошли не только огонь, но и воду. Вернее, это был потоп, про который уж точно можно сказать: разверзлись хляби небесные. Было мне лет шесть, наверное. А возможно, случилась эта история в тот же год, что и пожар. Помню только, что когда началась гроза, бабушка почему-то решила, что мы спрячемся за печкой.

Где были все остальные, не знаю, но остались мы с ней почему-то вдвоём. Хотя всегда народу в доме было полно. Вначале ничего не предвещало, что действие пойдёт по библейскому сюжету, – ну гроза и гроза, на Украине грозы летом дело вполне привычное и понятное.

Но здесь сразу началось что-то невообразимое, просто настоящее светопреДставление, как говорила бабуля.

Ветер жутко завывал в печной трубе, гром был скорее похож на бомбёжку, чем на природное явление, вспышки молнии освещали всё вокруг дневным светом и это, как нам казалось, было самое страшное. Но до тех пор, пока не разверзлись эти самые хляби. Дождь упал стеной.

Вот тут-то мы по-настоящему испугались, просто ещё и потому, что поняли: не выдержит крыша. Она и не выдержала. И через пять минут нас начало натурально заливать.

На нас низвергнулся самый настоящий Ниагарский водопад. Бабушка выбрала место нашего схрона неудачно, оно ей показалось самым безопасным. Но она не учла, что именно в этом месте уже давно проржавела кровля, и мощные удары дождя её просто продырявили, поток хлынул прямо в наше запечное убежище.

Да ещё как хлынул! Видимо, вода собралась в каком-то «кармане», и на нас обрушилось всё сразу: и новые струи сквозь прореху, и то, что скопилось раньше. Захлёбываясь и отплёвываясь, мы почти ползком выбрались в кухню, в которой вода уже стояла по щиколотку.

На нас не было сухой нитки. Но бабушка быстро сообразила, подхватила меня и потащила в залу. Крыша здесь была покрепче, а через порог вода не перелилась из-за перепада пола: в кухне пол был почему-то ниже. Она растёрла меня полотенцем, укрыла двумя одеялами: дождь был совсем не летний, холодный, колючий, злой.

Сколько продолжался этот ужас, я не помню, но хату затопило здорово, даже в зале и моей спаленке. А на следующий день я всё же заболела… Мы с бабулей, не сговариваясь, маме ничего об этом не рассказали, ведь в отличие от сгоревшего потолка, следов дождевого погрома уже на следующий день почти не осталось, прибежали родственники, сёстры, тётки-дядьки, воду вычерпали. Крышу залатали за бутылку самогона, в изготовлении которого бабуся моя была непревзойдённой мастерицей, известной далеко в округе.