Читать книгу "По воле ветра. Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи"

Я сверился с GPS: 85°48′ с. ш., 12°20′ в. д. Я был на границе – всего треть градуса отделяла успех от провала. Мне не хотелось подниматься на 3000 м, ведь там я не мог обходиться без кислорода, который у меня был в дефиците. Я снова начал тщательно записывать курс и скорость полета «Британник Челленджера» при изменении высоты на каждые 15 м.

Час спустя, в 23:00, я по радио связался с командным пунктом.

– Я держу курс ноль-два-ноль и иду на скорости восемь узлов. Я могу развить девять узлов, если поднимусь немного выше, но там курс будет ноль-три-ноль.

– Ноль-два-ноль лучше, – ответил Клайв. – Надеюсь, я не ошибаюсь. В письме Люка говорится, что надо до полуночи держать курс в диапазоне от ноль-один-ноль до ноль-один-пять. Далее с полуночи до шести утра по Гринвичу следует держать курс в диапазоне от ноль-один-пять до ноль-два-пять. С шести утра до полудня подойдет курс в диапазоне от ноль-два-пять до ноль-три-пять, но эту инструкцию он уточнит завтра утром.

– Похоже, спокойной ночи не предвидится, – сказал я.

– Боюсь, что так, старик, – ответил Клайв. – Как ты себя чувствуешь?

– Я устал и весь пропитался ветром.

– Тогда высунь задницу из корзины и пусти ветерок. Может, так и девять узлов удастся выжать?

От изнеможения я не мог даже смеяться. Чем дольше шел этот полет, тем меньше мне удавалось поспать. Я находился в воздухе 54 часа, но подремал из них от силы четыре.

– У тебя есть еще какие-либо пожелания? – спросил Клайв.

– Да. Мне, пожалуйста, мягкую постель и пиццу с анчоусами. Не пожалейте сыра и заверните все с собой.

Глава 10
Поход

Северный Ледовитый океан

14 июля 1897 года

Андре, Френкель и Стриндберг стояли на арктическом льду и смотрели на «Орла», который лежал, как выброшенный на берег кит, поверженный и потерявший упругость. Во все стороны простирались суровые и бесконечные просторы снега, льда и воды. Кое-где теплое летнее солнце растопило участки льдин, оставив на пути полынью. В других местах льдины разошлись и образовались рассекающие снежный ландшафт разводья шириной от метра до полутора километров. Путешественники понимали, что им предстоит найти путь к цивилизации – или к погибели – в этом лабиринте из ледяных глыб, торосов и водных преград.

Они проголодались, устали и упали духом, но у них было много работы. Прежде чем отдохнуть, они должны были обезопасить шар, а затем подготовить свой первый лагерь. Андре тотчас принялся отдавать приказы. Френкелю он вверил ведение метеорологического журнала, установку палатки и организацию жизни лагеря. Стриндберга назначил ответственным за приготовление пищи, учет провизии и заполнение журнала астрономический наблюдений. Сам он взял на себя навигацию и разведку, охоту – он застрелил первого белого медведя через пять дней после посадки «Орла» – и описание их злоключений в дневнике. «Каждый день мы первым делом смазываем жиром сапоги, – написал он позже. – Когда палатка прибрана и стол установлен, я провожу рекогносцировку, а Френкель делает метеорологические наблюдения, чистит оружие, разрезает сэндвичи и накрывает на стол. Нильс варит и жарит пищу – мы дважды в день едим медвежье мясо. Френкель у нас эконом, Нильс – повар».

У них ушла неделя, чтобы снять провизию с «Орла», собрать лодку и сани, погрузить на них снаряжение и взвесить все свои немногочисленные варианты. Мороз, однако, стал неожиданностью, к которой они оказались совершенно не готовы. У них было мало теплой одежды – лишь толстые свитеры да крепкие сапоги, – и ничто не спасало путешественников от ледяного ветра, который пронизывал их до костей. Из-за снега и льда погрузка лодки и снаряжения на сани шла тяжело и медленно. Чтобы избежать обморожения, они каждые полчаса делали паузу и грели руки, прячась в брезентовой палатке или за лодкой, которую поставили на бок, соорудив тем самым заслон от ветра.

Всем троим было сложно смириться с ситуацией, но Стриндберг испытал облегчение, когда опасный полет на «Орле» подошел к концу.

– Если бы при одном из столкновений вылетела хоть единая искра, нас бы сразу объяло пламя, – однажды вечером сказал он спутникам, когда они ужинали в палатке. – Нам повезло, что небольшой пожар в конце полета не привел к катастрофе.

Но его радость от безопасного приземления омрачалась опасениями, что на сушу они больше не вернутся. «Может, нам стоило постараться поднять “Орла” над облаками, – думал он. – Тогда, возможно, мы добрались бы до суши всего за несколько дней, но пешком у нас уйдут на это целые недели, а то и месяцы».

Вскоре под полуночным солнцем путешественники потеряли счет времени. В течение суток температура почти не менялась и небо оставалось одинаково светлым, поэтому в первую неделю они обычно спали ранним утром, а работали днем и ночью. За ужином, который был главным приемом пищи и приходился на время завтрака, они часами спорили о том, как двигаться дальше. Каждый день Андре немало времени проводил на плетеной гондоле «Орла», отчаянно, но тщетно вглядываясь в горизонт в поисках земли. Он видел лишь нагромождение торосов, которые возникали, когда льдины наезжали друг на друга и более мягкий лед раскалывался на огромные глыбы, встававшие вертикально и формировавшие ледяные барьеры наподобие гигантских живых изгородей.

21 июля Андре принял решение.

– Лучше всего нам направиться на юго-восток, к мысу Флора, – сказал он Стриндбергу и Френкелю. На мысе Флора, находившемся на одном из островов в архипелаге Земля Франца-Иосифа, располагался склад провизии для экспедиции. – От Нансена я знаю, что на островах можно выжить зимой, – добавил он, пока они сытно ужинали мясом белого медведя, которого Андре застрелил двумя днями ранее.

Взглянув на руку Стриндберга, державшего сковородку, на которой на примусе жарилась дополнительная порция мяса, Андре поразился, насколько она грязна.

– Надеюсь, вы помылись, прежде чем готовить ужин? – спросил он.

– Помылся? – переспросил Стриндберг. – Я мылся позавчера. Осталась только грязь, которая намертво прилипла к телу.

Андре посмотрел на лица Френкеля и Стриндберга. «Если и мое лицо выглядит примерно так же, – подумал он, – то оно исчерчено полосами, оставшимися от стекающего по недельной грязи пота». Не имея возможности нормально помыться, путешественники воняли потом, мочой и естественным жиром, от которого у них слипались волосы, а усы висели, как мочалка, и который притягивал грязь, как магнит притягивает железную стружку.

После ужина Стриндберг устроился в тесной палатке. Зажатый между Андре и Френкелем в одном большом спальном мешке, он еще долго писал Анне.

Моя дорогая возлюбленная, я пишу тебе после недели молчания. Я заставил тебя беспокоиться и потому прошу прощения, но все равно не сомневаюсь, что таким образом закладываю фундамент нашего будущего счастья. Наслаждаясь сладостью нашего союза, мы будем вспоминать эти трудные времена, которые нам пришлось провести далеко друг от друга, и оттого нам будет лишь отраднее.

Он подробно описал ужасные моменты перед взлетом шара из деревянного ангара в Виргохамне.

На мгновение я подумал о тебе и о своих родных. Я спросил себя: как пройдет полет? На меня тотчас нахлынули чувства, но мне пришлось их сдержать. Я попросил Машурона, который стоял ближе всех ко мне и которого я нахожу очень приятным человеком, передать тебе мою любовь. Я знаю, что у меня по щекам катились слезы, но я прятал их, проверяя фотокамеру и готовясь в любой момент сбросить балласт. Доброй ночи, дорогая моя.

Путешественники проспали бо́льшую часть дня и проснулись ближе к вечеру. Позавтракав, Стриндберг продолжил письмо к Анне.

Сейчас почти семь часов вечера, и мы только что погрузили вещи на сани. Мы готовы отправиться в путь, покинув место посадки. Посмотрим, насколько сложно будет добраться до мыса Флора. Тащить сани очень тяжело. Да, мы выдвигаемся!

Когда шведы начали свой долгий переход к мысу Флора, было туманно. Самые легкие сани весили более 180 кг, и вскоре путешественники выяснили, что не могут тащить такой вес в одиночку. Только на санях Андре лежали четыре доски для перехода через разводья, три бамбуковых шеста, опорное кольцо, лодочный багор, брезент, мешок с личными вещами, 3,5-килограммовая жестяная банка с жиром для смазки сапог, шланг, большие клещи, лопата с запасной рукояткой, крюк с веревкой и три корзины с медикаментами, провиантом и снаряжением. Все вместе это весило более 210 кг. Сани Френкеля и Стриндберга, нагруженные снаряжением, провизией и напитками, были столь же тяжелы. На санях у Френкеля также лежала парусиновая лодка[22]22
  Полный список снаряжения и продовольствия приводится в Приложении 2 на стр. 293.


[Закрыть].

– Так не пойдет, – сказал Френкель вскоре после выхода. – Я сильнее всех, но долго тащить сани не смогу. Нам нужно сделать какую-нибудь упряжку.

Путешественники понимали, что Френкель прав. Они решили, что будут впрягаться в одни сани, проходить несколько сотен метров, затем снимать с себя упряжь, возвращаться за вторыми санями, впрягаться в них, перетаскивать их к первым, а после этого повторять весь процесс с третьими санями.

– Нам придется очень долго идти к мысу Флора, – сказал Стриндберг. – Поступая так, мы в пять раз увеличиваем расстояние, которое необходимо пройти.

– Выбора нет, – ответил Андре, наклоняясь, чтобы поднять упряжь первых саней. – Идем дальше.

Они сделали первый шаг.

– Берегись! – крикнул Стриндберг, оказавшись по колено в талой воде, когда сани соскользнули в полынью. Он сцепился в сани и удерживал их, пока Андре и Френкель не втащили поклажу на следующую льдину.

– Сани спасены, – объявил Андре.

– Но только не мои письма к Анне! И не единственный ее портрет, который у меня с собой. Они промокли.

Стриндберг пришел в отчаяние. Он сделал лишь несколько шагов по льду, но мешок с его самыми дорогими вещами, которые связывали его с любимой Анной, уже получил повреждения. Просушить содержимое мешка на месте было невозможно, поэтому Стриндберг засунул мешок под брезент, которым были накрыты сани, и приготовился вместе с двумя компаньонами тащить свою ношу дальше.

Позже той же ночью Стриндберг снова написал Анне.

Теперь твой Нильс знает, каково ходить по полярному льду. В самом начале путешествия произошла небольшая авария. Первые сани накренились на бок, когда мы переходили с первой льдины на вторую, и провалились, и лишь ценой огромных усилий нам удалось их вытащить. Я ходил по колено в воде и держал сани, чтобы они не утонули. Андре и Френкель перебрались на следующую льдину, и вместе мы смогли втащить на нее сани. Случилось ужасное – мой мешок, лежавший на санях, промок насквозь. И именно в нем лежали все твои письма и твой портрет! Да, они станут моими главными сокровищами в эту зиму.

Вытащив сани, мы пошли дальше по льдинам, перемежающимся разводьями. Чтобы пересечь их, мы притягивали льдины друг к другу. Конечно, толкать большие льдины получается медленно. В конце концов мы оказались на огромном ледяном поле, по которому прошли с санями около двух-трех километров… Дорогая моя, о чем ты будешь думать этой зимой? Лишь это меня и волнует…

Несмотря на разделяющее их расстояние, Стриндберг думал об Анне и скучал по ней. Он представлял, чем она занимается, с кем общается, кому улыбается своей ленивой улыбкой. Но времени на эти мечтания было немного. После быстрого обеда Андре велел Стриндбергу и Френкелю продолжать путь. Впереди их ждал долгий ночной переход.

В конце этого пути путешественники разбили лагерь на льдине, испещренной торосами, и Стриндберг приготовил ужин. Прежде чем лечь спать, он написал Анне:

Мы остановились на живописной льдине и поставили палатку. Внутри разложен наш спальный мешок, в котором мы сейчас лежим бок о бок. Нам тесно, но у нас установились хорошие товарищеские отношения. Мне нужно о многом написать, но сейчас пора спать. Спокойной ночи, дорогая моя.

Проснувшись, Андре, Стриндберг и Френкель потратили несколько часов, чтобы позавтракать, свернуть лагерь и закрепить груз на санях. Было холодно, и края полыней замерзли. На пути встречались обширные разводья – чтобы их пересечь, путешественникам приходилось ставить сани на лодку. Через 9 часов они остановились, преодолев не более 3 км. Стриндберг сварил противный суп из гороха, галет, бульонных кубиков и мясного порошка – по его свидетельству, этот «скудный ужин» съели с маслом, чтобы повысить потребление калорий.

Следующий день оказался еще хуже. Лед пересекали маленькие трещины и полыньи, шел небольшой снег. Путешественники с трудом перетаскивали сани через самые высокие торосы, которые пока встречались на пути. Весь день они теряли силы, перебираясь через ледяные стены, многие из которых были в несколько раз выше человеческого роста, а затем брели по полям, усеянным глыбами льда, рискуя повредить суставы и поломать сани. Чтобы их перетащить, путешественникам приходилось по три раза пересекать этот сложный рельеф, отчего они уставали гораздо сильнее. Они впервые задумались о возможности бросить часть снаряжения и провизии и тем самым облегчить ношу.

К концу третьего дня пути, в ночь на 25 июля, они остановились и четыре раза громко крикнули «ура!» в честь дня рождения Анны. Полчаса спустя, изнуренный и голодный, Стриндберг сел писать письмо своей любимой.

Мы только что остановились на привал после десятичасового перехода с санями. Я очень устал, но перед сном хочу сказать тебе несколько слов. Прежде всего я поздравляю тебя, ведь наступил день твоего рождения. Как бы мне хотелось лично сказать тебе, что я пребываю в добром здравии и бояться за меня не стоит. Со временем мы точно вернемся домой…

В Гётеборге Йохан Оскар Стриндберг предложил Анне, которая не видела Нильса с 17 мая, погостить в доме его семьи. И Анна, и близкие Нильса не пропускали ни одной газетной статьи с момента выхода экспедиции с острова Датский. Из писем, доставленных «Лофотеном» и Алексисом Машуроном, Анна знала, как сильно Нильс по ней скучал. Каждое утро она просыпалась в надежде увидеть письмо, которое Нильс обещал послать с «Орла». За завт-раком она неизменно первым делом спрашивала Окку, не переслал ли Машурон это письмо. Изо дня в день Окка разочаровывал ее, и через несколько недель Анна перестала задавать вопрос и потеряла надежду получить весточку. Она понимала, что письмо уже не придет, и, хотя и верила в Нильса, начинала бояться худшего.

15 июля, спустя четыре дня с вылета «Орла» с острова Датский и спустя один день с его посадки на лед, норвежское китобойное судно «Алкен» проходило у северной оконечности Шпицбергена, когда на мачту села странная птица, за которой летели две белых чайки. Шкипера Уле Хансена разбудили около половины второго ночи, чтобы он взглянул на птицу.

– Вы меня ради птицы разбудили? Да это просто полярная куропатка, – сказал он, недовольный ночным подъемом. – Принесите ружье.

Капитан Хансен забрался на такелаж и пристрелил птицу, которая упала за борт.

– Пусть отправляется в воду, там ей самое место, – пробурчал он и вернулся в каюту. – Не дай бог, увижу, как кто-нибудь из матросов вылавливает ее, чтобы полакомиться мясом. Она того не стоит.

«Алкен» пошел дальше и на следующий день встретился с другим китобойным судном. Хансен обменялся информацией о ходе охоты с его шкипером. Постепенно к капитану пришло тревожное осознание.

– То есть это была не полярная куропатка, а один из почтовых голубей, отправленных экспедицией Андре? – с сомнением в голосе спросил он. – Я знать не знал, что этот чокнутый швед все же взлетел.

Моряки еще немного поговорили, а когда «Алкен» отошел, Хансен крикнул старшему помощнику:

– Принесите корабельный журнал. Надо выяснить, где я пристрелил ту птицу.

Старпом сообщил ему координаты – 80°44′ с. ш., 20°20′в. д., – и капитан отдал новый приказ:

– Полный ход к этой точке.

Полдня спустя с «Алкена» спустили две шлюпки, чтобы найти тушку почтового голубя. Поразительно, что одна из них действительно сумела ее отыскать. Изучив голубя, Хансен заметил прикрепленный к его лапке латунный цилиндр. На внешней стороне цилиндра была инструкция на норвежском:

От полярной экспедиции Андре в газету «Афтонбладет» в Стокгольм. Откройте шляпку цилиндра и вытащите два письма. Содержание рукописного телеграфируйте в «Афтонбладет», а другое, написанное скорописью, при первой же возможности отправьте в газету почтой.

Хансен обнаружил лишь письмо, написанное от руки на пропитанном парафином пергаменте.

От полярной экспедиции Андре в газету «Афтонбладет» в Стокгольм. 13 июля. 12:30, полдень. Шир. 82°2′. Долг. 15°5′ в. Хорошая скорость на 10° к югу от вост. На борту все в порядке. Это третья голубиная почта.

Андре

Отчета, написанного скорописью, в котором должны были содержаться все сведения о ходе экспедиции и, как надеялась Анна, личное сообщение от Нильса, в цилиндре не было.

Пока Анна ждала вестей от жениха, Стриндберг только и мечтал о том, чтобы снова увидеться с невестой. «Днем все это занимает мои мысли, – написал он вечером в день ее рождения. – У меня здесь много времени на раздумья, и мне очень приятно радовать себя столь приятными воспоминаниями и строить счастливые планы на будущее!»

Но время шло, и Стриндбергу становилось все больнее вспоминать о чудесном времени, проведенном с Анной. Любое напоминание о прошлом счастье – о том, как Анна крутила рулетку на балу и какими мягкими при поцелуе казались ее губы, – лишь заставляло острее почувствовать, насколько бедственно теперь их положение, и усугубляло неуверенность в завтрашнем дне. Как Андре и Френкель, Стриндберг цеплялся за любые хорошие воспоминания, которые выуживал из глубин памяти, и все же ему казалось, что его положение отличается от положения спутников. У него были более определенные планы на будущее, а еще он рисковал потерять гораздо больше, если его мечтам о жизни с Анной не суждено было сбыться.

Приготовив для своих компаньонов ужин из сэндвичей с сыром, галет, кофе и сиропа – Андре и Френкель выпили все до последней капли, дважды промыв бутылку водой, – Стриндберг снова сел за послание любимой, посасывая карамель, которую назвал в письме «настоящей роскошью».

Мы остановились на ночь на открытом месте. Вокруг один лед, лед во всех направлениях. Торосы, стены и трещины в море перемежаются подтаявшим льдом – и эта монотонность бесконечна. Сейчас идет снег, но зато нет ветра и не особенно холодно. Дома наверняка стоит теплая летняя погода.

Мысль о том, что мы, вероятно, не встретимся и на следующий твой день рождения, кажется странной, но нам, возможно, придется провести здесь не одну зиму. Мы идем вперед так медленно, что можем не добраться до мыса Флора этой зимой, и тогда нам придется провести зиму в землянке, как сделал Нансен.

Бедняжка моя, как же грустно тебе будет, если мы не вернемся следующей осенью. Мне страшно думать об этом, но я беспокоюсь не о себе. Пусть меня ждет немало тягот, главное, чтобы в конце концов я вернулся домой, к тебе.

Та ночь была полна кошмаров. Лежа в шаткой брезентовой палатке, свернувшись в общем спальном мешке, Андре, Стриндберг и Френкель в ужасе прислушивались, как льдины шириной по несколько десятков метров сталкивались и наезжали друг на друга, гонимые сильными течениями Северного Ледовитого океана, которые клубились и завихрялись под ними. Ледяные поля сотрясались. Мир вокруг ломался и рушился с жутким скрежетом, который раздавался, когда налетал сильный ветер и гигантские ледяные глыбы откалывались от новых торосов. Время от времени лед трескался с хлопками, похожими на винтовочные выстрелы. О сне не было и речи. Что, если льдина, на которой они лежали, перевернется и окажется погребенной под ледяными глыбами, когда рядом вырастет 10-метровая гряда? Больше всего Стриндберг боялся, что лед расколется и они вместе с палаткой и спальным мешком провалятся в ледяной океан.

В такие моменты Стриндберг закрывал глаза и пытался забыть о настоящем, вспоминая свою жизнь в Стокгольме. Он вспоминал тот день, когда катался на велосипеде с Густавом Лангом, а затем заглянул к Петерсам и Валлингам после обеда. Он вспоминал, как читал книги и преподавал в университете. Но чаще всего он грезил об Анне. Как бы он ни старался думать о других вещах и других людях, на первый план всегда выходило доброе лицо Анны с теплой, ленивой улыбкой.

Усталость и травмы уже давали о себе знать, но хуже всего было раздражение от того, что путешественникам приходилось по 10–16 часов идти по ледяным булыжникам, проходя за день не больше мили. Мужчины редко обсуждали свои невзгоды, предпочитая вместо этого стиснуть зубы и шагать дальше по ужасному рельефу. Пока они поднимали сани на торосы выше человеческого роста, Андре украдкой бросал взгляды на лица спутников и пытался понять, не готовы ли они сдаться. Пока никто не собирался признавать поражение, и все же Андре гадал, как долго их воля к жизни будет торжествовать над растущей усталостью. Он понимал, что в какой-то момент их дух окажется сломлен и тогда начнутся мелкие споры, которые могут привести всех к гибели. Он надеялся лишь, что им повезет добраться до цивилизации до наступления этого дня.

На следующий день путешественники испытали новый способ перемещения саней: они потащили свою поклажу по гладкому льду вдоль разводий, надеясь, что таким образом смогут пройти большее расстояние. Но вскоре этот эксперимент закончился.

– Быстрее! Помогите!

Обернувшись, Френкель увидел, как Стриндберг оступился, шагая вдоль разводья, и позвал на помощь.

– Держитесь! – крикнул он, сбрасывая упряжь с плеч.

Андре тоже поспешил освободиться. Стриндберг по плечи погрузился в ледяную воду, по-прежнему пристегнутый к саням, которые путешественники тащили по гладкому льду. Он был у самой кромки льдины, но никак не мог выбраться из воды. Он пытался ухватиться за выступающие края, но они обламывались у него в руках. Осторожно проверяя толщину льда, Андре и Френкель подползли к краю протоки и вытащили Стриндберга, замерзшего и испуганного до дрожи, на лед.

– Снимайте одежду. Ее нужно выжать, – предложил Андре Стриндбергу, который, дрожа, искал сменную одежду на санях. Натянув какие-то бриджи, он пошел дальше и попытался справиться с шоком, громко разговаривая со спутниками о тюленях и чайках, которые встречались на пути.

Каждый день Андре изучал лед и небо в поисках фауны и часто выбуривал пробы льда. Решительно настроенный сохранить хотя бы некоторую научную ценность экспедиции, он делал скрупулезные заметки о немногочисленной флоре и фауне, которую замечал вокруг. «Голова трески. Череп. В вымоине мы нашли маленькую рыбу. Она не испугалась, но удивилась, увидев нас. Я убил ее лопатой. Образец номер девять», – написал он однажды. Только так рациональный ученый в Андре и мог справляться с неопределенностью будущего. Кроме того, Андре надеялся, что эта стратегия позволит ему дать отпор таким критикам, как контр-адмирал Маркем и генерал Грили, которые, как стоило признать, совершенно верно назвали его план добраться до полюса идеалистической утопией. Они также отметили, что полет к полюсу не дает никаких научных преимуществ, и Андре полагал, что собранные образцы докажут обратное.

Стриндбергу тоже все сложнее было представлять путешествие в выгодном свете, хотя он и приходил к осознанию, что Анна и родные, возможно, никогда не прочитают его писем. Позже в тот же день, когда они вышли к обширному разводью и Андре с Френкелем отправились искать переправу, Стриндберг, не теряя времени, сел возле саней и снова написал Анне.

Погода оставляет желать лучшего – мокрый снег и туман, – но настроение у нас хорошее. Весь день прошел за разговорами. Андре рассказывал, как поступил на работу в Патентное бюро, и так далее. Они с Френкелем ушли на разведку, а меня оставили с санями, и вот я пишу тебе письмо. Дома, должно быть, вечер, и день у тебя, как и у меня, выдался приятный.

Здесь все дни похожи друг на друга: мы тащим сани, едим и спим. Самое приятное время наступает, когда в постели вспоминаю о счастливых моментах, которые мы провели вместе. Сейчас нам главное решить, где мы остановимся на зимовку. Мои компаньоны возвращаются, поэтому я кончаю письмо и снова берусь за сани. Au revoir, любимая моя.

На следующее утро Стриндберг проснулся и обнаружил возле палатки следы, которые свидетельствовали, что ночью мимо лагеря прошли взрослая медведица с медвежонком. Хотя Андре и Френкель обрадовались увидеть отпечатки лап и решили, что рядом явно должен быть надежный источник пропитания, Стриндберг счел их пугающим напоминанием о том, что их жизнь висит на волоске.

Измученные болью в стертых ногах, уставшие тащить тяжелые сани и раздосадованные чрезвычайно медленным продвижением к цели, после завтрака путешественники решили бросить почти половину снаряжения и провизии. Они призывали друг друга безжалостно выкидывать как можно больше, чтобы снизить вес поклажи, и смогли таким образом облегчить сани почти на 90 кг, а затем починили полозья. Покончив с этим, они набили животы оставленной провизией. «Мы набросились на пищу, в которой прежде себя ограничивали», – отметил Андре в дневнике.

После обеда Стриндберг застрелил своего первого белого медведя. Путешественники установили, что медвежье мясо становится гораздо вкуснее, если в течение часа перед едой вымачивать его в морской воде. На следующий день Френкель пополнил запасы, пристрелив особенно смелого медведя, которого не отпугнули ни свисток, ни охотничий рог. Аккуратно снятую шкуру использовали для починки спального мешка, с которого так и сыпалась оленья шерсть. «Потеряй одну, и найдешь целую тысячу», – шутил Андре о шерстинках, которые попадали в пищу, приставали к одежде и прилипали к грязной и сальной коже путешественников.

28 июля, погрузив на сани медвежье мясо, мужчины выбросили еще часть запасов мясного порошка и хлеба и запили галеты с медом бутылкой шампанского, а вскоре после полуночи пошли дальше.

Впервые с посадки на лед температура упала значительно ниже нуля, и путешественники обмотали ноги осокой, которую лапландцы использовали для теплоизоляции, а поверх нее натянули вторые носки и смазанные жиром сапоги. Андре также смазал ворванью руки, чтобы защититься от холода. Ветер дул им в спину, и он надеялся преодолеть немалое расстояние в тот день.

– Северо-западный ветер должен помочь нам, ведь он гонит льдины в юго-восточном направлении, к мысу Флора, – крикнул Андре, когда они вышли из лагеря.

Но вскоре его надежды разбились, когда на пути им друг за другом встретились 14 разводий. Чтобы переправиться через самое широкое из них, им пришлось по очереди привязывать сани к лодке и переправлять поклажу по воде. На это опасное предприятие ушло немало времени: путешественники гребли осторожно, стараясь не допустить, чтобы под весом саней лодка потеряла равновесие, и им пришлось осуществить маневр три раза, так как каждые сани они перевозили отдельно. Когда они снова оказались на льду, удача им так и не улыбнулась: весь день дорогу преграждали многочисленные ледяные глыбы.

Торосы и глыбы стали встречаться реже лишь к концу следующего дня. Впервые надев снегоступы, путешественники пришли на большое ледяное поле, которое было ровнее всех виденных ранее. Его сразу прозвали ледовым раем. Несколько часов мужчины бодро шагали вперед, наслаждаясь относительным комфортом, который переход по ровной поверхности дарил их усталым ногам. Им теперь не нужно было искать опору среди подвижных ледяных булыжников, таща за собой тяжелые сани, и Стриндбергу это казалось настоящим блаженством. Несколько раз он сам и его спутники подворачивали ноги, повреждали колени и тянули мышцы, перебираясь через гряды торосов, и ходьба по плоскому и ровному ледяному полю и правда казалась им раем. Но скоро возникли новые сложности. Завершив 16-часовой переход, путешественники остановились у самого широкого из всех встречавшихся им ранее водного пространства. Следующий день не принес ничего нового: изнурительные переходы по торосам перемежались переправами через воду, а океанические течения подо льдом осложняли и без того тяжелую работу.

– Мы должны идти на юго-восток, чтобы выйти к мысу Флора, но море несет льдины на юго-запад, – заметил Андре, оторвавшись от своих расчетов. Френкель каждый день записывал их координаты и проводил большую часть метеорологических наблюдений, но Андре как руководитель экспедиции сохранял за собой право прокладывать курс. – Чтобы противостоять влиянию дрейфа и двигаться на юго-восток к мысу Флора, мы должны идти прямо на восток, – решил он, и путешественники сменили направление, надеясь, что смогут обогнать океаническое течение, которое толкало их назад.

В тот день проблемы возникли у каждого из троих путешественников. Андре поскользнулся и упал в озеро талой воды, у Френкеля развилась снежная слепота, а Стриндберг понял, что у него больше не получается счищать с себя грязь, которой накопилось слишком много. Единственное облегчение наступило в конце этого злосчастного дня, когда Стриндберг сообщил, что часть провизии на санях Андре испортилась при падении в воду.

– Что именно испортилось? – спросил Френкель.

– Детское питание, – ответил Стриндберг, имея в виду кашицу из заменителя молока. – Наш десерт.

– Отлично! Тогда придется его съесть, – сказал Френкель, у которого явно поднялось настроение.

Пока Стриндберг готовил еду, он попытался вымыть одну руку и долго и упорно тер ее мокрым носком, но пот и грязь, налипшие на нее за четыре недели, никак не поддавались. В конце концов Стриндберг сдался. Тем не менее Андре с характерной для него беспристрастностью отметил, что полуотмытая рука Стриндберга отличалась от грязной примерно так же, как «белый человек от чернокожего».

В последний день июля путешественники вышли в путь в густом тумане, который не позволил Андре найти оптимальный маршрут. Они столкнулись с белой мглой, обескураживающим явлением, которого боится любой полярный исследователь: облака и лед под ногами сливаются в однообразный белый простор, где не видно ни глубины, ни контуров, ни теней. Мужчины осторожно шли вперед, опасаясь, что в любой момент могут случайно наступить на фрагмент льдины, который не выдержит их вес. На переправу через 10 разводий понадобилось 6 часов, а затем на пути возникли гряды торосов, которые рассекали лед на протяжении более полутора километров. Затем торосы и глыбы пропали, лед выровнялся, а снег стал глубже, чем где-либо прежде. Стриндбергу порой приходилось слишком тяжело, колени у него подкашивались, и он в изнеможении падал в снег, радуясь краткой передышке на изнурительном пути, но затем заставлял себя подняться и продолжить бесконечный переход. «Пять утра, выходим. Мы ползли по глубокому снегу на коленях, – записал Андре в дневнике. – Все ползли и ползли вперед. Нильс открыл для себя прелести падений. С самого выхода ландшафт очень труднопроходимый».