Читать книгу "По воле ветра. Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи"

– Может, пригласить Линдстрёма, отец? Он был мне добрым товарищем, пока я учился воздухоплаванию в Париже. Вместе с Линдстрёмом придет и музыка, а ведь я давно не играл на скрипке. А еще, возможно, стоит позвать учительницу, которая занимается с детьми Петерсонов, чтобы уравнять количество гостей. Кажется, ее зовут Анна Шарлье, и она, как я слышал, прекрасно играет на фортепиано.

– Прекрасная мысль! Свежая кровь пойдет на пользу этой старой гостиной. И сколько в нашем доме уже не звучала музыка, Розалия? Нильс теперь редко играет на скрипке, а ты ведь знаешь, как я люблю его послушать.

Мать Нильса доброжелательно улыбнулась Окке. Он пребывал в отличном настроении с самого возвращения сына из Арктики, и ей нравилось слушать, как они с Нильсом ведут беседы об острове Датский.

– И почему бы нам не пригласить Андре, Нильс? – добавила она. – Я не видела его с тех пор, как ты вернулся с Датского. Он постоянно занят в патентном бюро, и мне всегда казалось, что он себя не балует. Ему не повредит хороший домашний ужин.

– Останови ее, Нильс, пока она не пригласила этого предателя Экхольма, – вставил Окка. – Андре – пусть. Но доктор Экхольм в этот дом не придет.

И снова Нильс принялся в деталях объяснять, почему критика «Орла», с которой во всеуслышание выступил Экхольм, не лишена оснований, хотя его и разозлило, когда в газетах появились обращенные к нему призывы последовать примеру Экхольма и отказаться от участия в экспедиции. Теперь он был решительно настроен пойти до конца.

– Меня не заставят покинуть Андре, – утверждал он. – Год назад я дал слово и сдержу его теперь, даже если качество «Орла» недостаточно высоко.

В разговор вступила тетя Нильса, которая до этого молча вышивала подушку.

– Вы действительно считаете, что стоит пригласить столько молодежи? У молодых всегда такой хороший аппетит. Может, позовем лишь Даландеров, Бриту и Бертиля? Вечер выйдет гораздо более цивилизованным без шума фортепиано и скрипки Нильса.

«В этом вся тетя! – подумал Нильс. – Одни и те же люди, одни и те же лица». Он открыл было рот, чтобы возразить, но отец его опередил.

– Нет-нет! Пусть Нильс пригласит своего друга. В конце концов, он вел очень уединенную жизнь и долго был в Арктике. Уверен, мисс Шарлье тоже обрадуется компании людей своего возраста, не все же время ей сидеть с детьми Петерсонов! – Он поднял руку и повел ею в сторону сына. – Нильс, устрой все, пока еще кто-нибудь не заставил меня передумать. Линдстрём, Андре и мисс Шарлье приглашены.

Было почти без четверти семь, и Нильса ждали на лекции в Физическом обществе. Боясь, что Анна ответит отказом на его приглашение или – и того хуже – не вспомнит его, он надел пальто и побежал прямо к дому Петерсонов. Через несколько минут он вернулся домой и заглянул в гостиную.

– Все улажено. Дети больны, и Петерсоны разрешили мисс Шарлье отлучиться в воскресенье. Она не придет на ужин, но присоединится к нам после.

Сказав, что опоздает, если тотчас не выйдет из дома, он поспешил в центр Стокгольма, сияя от радости и на ходу напевая популярную шведскую песенку «Это сон, это легкий туман». Вечер был холодный: приближалась зима, и возвращались воспоминания о холодном лете на Датском. Нильс бежал по мостам, связывающим центральные острова Стокгольма, и чувствовал знакомый морозец, который возвещал, что первый снег не заставит себя ждать. Совсем скоро королевский дворец, здание риксдага и церкви старого Стокгольма накроет белым покрывалом, а если зима будет особенно холодной, то залив замерзнет и дети будут кататься на коньках там, где сейчас паромы перевозят людей между множеством островов архипелага. Почему-то для Нильса мысль о замерзшем Стокгольме была приятнее, чем о зимовке на Датском: открыточная красота выигрывала у суровой реальности диких арктических пустошей.

Остаток недели Нильс не мог сосредоточиться и все думал об Анне. Его освободили от обычных обязанностей ассистента на кафедре физики, чтобы он прочитал студентам лекцию о технических аспектах несостоявшейся экспедиции к Северному полюсу. Он объяснил, что Андре выбрал его из сотен кандидатов, поскольку он обладал фотографическими навыками и опытом научной работы. Нильс рассказал студентам, что перед отъездом из Гётеборга он изучил, какую силу трения создают гайдропы, и оценил проницаемость оболочки шара. При этом он признал, что не учел в расчетах наличия швов и потому впоследствии пересмотрел свою характеристику летных качеств «Орла». Пока он говорил, его разум работал отрешенно, как автомат. Семинары и лекции шли как в тумане: Нильс считал минуты до встречи с Анной. Предвкушение этого свидания радовало его даже сильнее, чем в свое время весть о том, что Андре выбрал его в качестве третьего участника экспедиции. Впрочем, тогда он понимал, что на подготовку уйдут месяцы, и это несколько омрачало восторг, но теперь до новой встречи с Анной оставались считаные дни, и Нильс чувствовал, как сердце в груди трепещет от нетерпения.

Воскресным утром он покатался на велосипеде – видавшем виде агрегате из железа и дерева – со своим другом Густавом Лангом, а после обеда навестил Петерсов и Валлингов. Наконец наступил вечер и настала пора переодеться в строгий костюм и рубашку с накрахмаленным воротником-стойкой. Нильс помылся, напомадил и пригладил волосы, разделив их тончайшим пробором, и спустился вниз встречать гостей. Он не был знаком лишь с Йонсом Йоханссоном, преподавателем Каролинского института, но вскоре уже рассказывал ему о своих приключениях с Андре, который также сидел за столом.

Ужин шел чудесно – говорили в основном о воздухоплавании, – но Нильс сидел как на иголках. К которому часу он пригласил Анну? А вдруг она придет слишком рано? Теперь, когда до встречи оставалось всего ничего, Нильс хотел отсрочить этот миг, опасаясь, что Анна окажется не такой прекрасной, какой он ее помнил.

Раздался звонок, и он поспешил к двери, промокнув салфеткой влажные от волнения руки. Его горло сковало, и он испугался, что у него дрогнет голос, когда он поздоровается с Анной. Однако за дверью оказался юный студент, который хотел что-то узнать у своего преподавателя. Нильс пригласил его войти, но, пока он говорил с ним, раздался новый звонок и Анна, к его ужасу, проскользнула мимо него в столовую, где гости доедали пудинг. Пообещав студенту, что уделит ему время на следующий день, когда придет на работу, Нильс выставил его за дверь и вернулся в столовую, где оказалось, что Анну – или мисс Шарлье, как теперь полагалось ее называть, – уже представили его отцу.

Как хозяин Нильс по очереди беседовал с каждым из сидевших за столом. Ему было мучительно говорить с кем угодно, кроме Анны, и невыносимо видеть, как Анна разговаривает с другими присутствующими в столовой мужчинами. Нильс хотел, чтобы время пошло быстрее, надеясь, что у него будет возможность проводить Анну домой.

Тем временем Андре, как на грех, беседовал с матерью Нильса. Сначала он с любовью рассказывал о своей матери, Мине, но потом разговор зашел о культуре и Андре, к стыду Нильса, стал показывать, как он невежественен во всем, кроме патентов и воздухоплавания. Он имел неплохую репутацию в научной сфере, но совершенно не проявлял интереса к литературе и искусству, что впоследствии признали его недостатком.

– Господин Андре, когда же вы примете наше приглашение в оперу или на выставку? – спросила Розалия.

– Искусственность оперы меня не привлекает. Она не производит на меня впечатления: я предпочитаю надежность реального мира, – ответил он, а затем сказал Розалии, что не видит смысла в посещении концертов и музеев.

– Может, тогда придете на банкет в честь Сельмы Лагерлёф, который устраивают на следующей неделе? Она получила литературную премию за «Сагу о Йёсте Берлинге». Полагаю, вы читали эту книгу?

– Нет, не читал. Но я читал «Мюнхаузена» – думаю, это примерно о том же.

Розалия Стриндберг натянуто улыбнулась, а затем, повернувшись к сестре, шепнула:

– Полагаю, если ты настолько целеустремлен, что готов организовать и профинансировать экспедицию к Северному полюсу на воздушном шаре, то круг твоих интересов довольно узок. У тебя просто нет ни времени, ни желания обращать внимания на что-либо за пределами собственного мирка. И все же я не ожидала, что он окажется настолько самовлюбленным.

Наконец Анна предложила исполнить что-нибудь на фортепиано, и атмосфера стала более торжественной. Нильс испытал облегчение, устав от оживленных, но наигранных застольных бесед, и просиял от собственнической гордости, когда другие гости похвалили музыкальность Анны.

К половине двенадцатого вечеринка подошла к концу, и Нильс вызвался проводить Анну до дома. К его радости, она немедленно согласилась, однако он недолго чувствовал себя триумфатором, потому что с ними пошли еще несколько мужчин, включая Андре, и Нильс снова не сумел улучить момент, чтобы остаться наедине с Анной. Совсем скоро они дошли до дома Петерсонов.

– Может, встретимся завтра? – предложил Нильс, когда они с Анной остановились у порога.

– Вы прекрасно играли, – вмешался Андре. – Надеюсь, мне скоро доведется послушать вас снова.

– Спасибо. Мне тоже было приятно. Я нечасто выбираюсь из дома и еще реже получаю возможность поиграть на фортепиано.

Анна вставила ключ в замок. Последовали рукопожатия, слова прощания и пожелания спокойной ночи. Затем, к досаде Нильса, Анна скрылась за дверью.

Не показывая, как он разочарован этим вечером, Нильс вместе с Андре пошел назад. Как обычно, говорить с Андре о чем-либо, кроме экспедиции, было невозможно, а Андре негодовал из-за поведения Экхольма, которого считал предателем.

– Если бы ветра в Виргохамне сыграли нам на руку, нам не пришлось бы говорить об этом, ведь мы вернулись бы с триумфом, покорив Северный полюс, – сказал Андре. – Но Экхольм этого не понял. Вместо этого он решил критиковать недостатки «Орла», забыв, какую работу я проделал, чтобы создать лучший в мире воздушный шар. – На ходу он обивал льдинки у края замерзшего тротуара. – У меня гораздо больше надежд на Кнута Френкеля. Он инженер и выдающийся гимнаст. Недавно он приходил ко мне на работу.

Андре остановился и вытащил письмо из внутреннего кармана пиджака.

– Вот, взгляните, это заявка Френкеля.

Нильс взял письмо и прочитал:

ГЛАВНОМУ ИНЖЕНЕРУ САЛОМОНУ АВГУСТУ АНДРЕ:

Пишу Вам по поводу нашего разговора девятнадцатого числа. Заявляю о своем желании занять место, освободившееся после ухода доктора Экхольма, и стать третьим участником полярной экспедиции, запланированной главным инженером на следующий год. Мне двадцать шесть с половиной лет, я здоров и крепок. Я сдал экзамены и окончил Королевскую высшую техническую школу, где изучал строительство шоссе и гидроинженерию.

Ваш покорный слуга,

инженер Кнут Хьялмар Фердинанд Френкель

– Я надеюсь, что вскоре смогу утвердить его на место Экхольма, – сказал Андре.

– А какой он, этот Френкель? – спросил Нильс.

– Думаю, на него можно положиться, но его лучшие качества – это смелость и физическая сила. – Андре уже допускал, что если «Орел» вообще взлетит, то возвращаться с полюса, вероятно, придется пешком. – У него нет опыта в метеорологии, в отличие от доктора Экхольма, но я не сомневаюсь, что он быстро его приобретет. Ему двадцать шесть, он почти вдвое младше Экхольма и вдвое крепче него.

Нильс ничего не ответил. Спорить было бессмысленно. 48-летний Экхольм был всего на 6 лет старше Андре, но пребывал в гораздо лучшей форме и был значительно выносливее него. В физическом отношении Андре всегда оставался самым слабым звеном.

– Приходите ко мне на работу на следующей неделе – познакомитесь с Френкелем и сами оцените, насколько хороша его кандидатура, – сказал Андре, и дальше они с Нильсом пошли молча.

Нильс вернулся домой уже за полночь, потеряв всякую надежду увидеть Анну вновь. Очевидно, она не проявляла к нему интереса, твердил он себе, да и он вряд ли сумел произвести на нее впечатление, ведь за весь вечер он почти с ней не поговорил. Уставший и разочарованный, он проклинал себя за трусость, понимая, что упустил свой шанс, когда она была так близка, и пошел спать, твердо решив больше никогда о ней не вспоминать.

Но через несколько часов, спустившись вниз в поисках записной книжки, которую он в конце концов нашел в кармане своего пальто, Нильс заметил в углу гардеробной пару маленьких галош с инициалами «А. Ш.».

– Похоже, их забыла мисс Шарлье, – сказал его брат Туре. – Не беспокойся, я ей их отнесу.

И снова Нильс почувствовал, что от него ускользает возможность поговорить с Анной. На этот раз, однако, он решил не упускать свой шанс.

– Конечно, можно поступить и так, ведь я вчера провожал мисс Шарлье до дома. Но мне не хочется тебя утруждать. В конце концов, это я ее пригласил, поэтому и верну их сам. – Задетый снисходительным тоном брата, Туре попытался возразить, но Нильс не уступал. – Я все равно собираюсь в город. Я занесу их по дороге в университет.

На завтрак времени не осталось. Схватив галоши Анны, Нильс выбежал из дома и вскоре уже поднялся на крыльцо дома Петерсонов и постучал к ним в дверь.

– Вам известно, который час, Стриндберг? – раздался из-за тяжелой двери хриплый голос господина Петерсона. – Какого черта вам нужно?

– Прошу прощения за беспокойство, господин Петерсон. Мне нужно поговорить с Анной, – крикнул Нильс в ответ.

– Это еще зачем? Сейчас слишком рано.

– Вчера вечером она забыла галоши у моих родителей. Я пришел их вернуть.

– К чему такая срочность, Стриндберг? – Нильс услышал шумный вздох. – Если вы подождете, я ее позову.

По коридору прошуршали тихие шаги. Совсем скоро Анна подошла к двери. При звуке ее голоса сердце Нильса забилось быстрее. Он представил, как она стоит одна так близко к нему, по другую сторону двери, и на него нахлынули воспоминания о том дне, когда они сидели бок о бок на узкой скамье брички. Нильс гадал, улыбается ли Анна своей расслабленной улыбкой или же хмурится, потому что ее разбудили в столь ранний час.

– Господин Стриндберг! Зачем вы пришли так рано? Я не могу открыть вам дверь в такой час. Оставьте, пожалуйста, мои галоши снаружи, я заберу их позже.

Нильс соображал на ходу. Он надеялся на другой прием, но понимал, что упустит свой шанс снова встретиться с Анной, если не найдет, что ответить.

– Я оставлю их, – сказал он, – но, может, вы окажете мне честь увидеться сегодня?

Последовало долгое молчание.

– Можем встретиться на Дроттнинггатан в час дня, – наконец ответила Анна. – До тех пор я занята с детьми. Теперь мне пора. Спасибо, что вернули мне галоши.

В назначенное время Нильс пришел на Дроттнинггатан, главную улицу Стокгольма, которая вела от здания риксдага, шведского парламента, расположенного на острове Хельгеандсхольмен и с трех сторон окруженного водой, в торговый район в самой старой части города. Беседуя со случайно встреченным другом, Нильс заметил на другой стороне улицы Анну, одетую в темное пальто с меховой оторочкой и шляпу в том же стиле. Он помахал ей рукой, пересек Дроттнинггатан и быстрым шагом пошел ей навстречу.

Анна не скрывала радости от встречи с ним: ее губы расплылись в широкой улыбке задолго до того, как Нильс остановился перед ней. Эта улыбка была даже лучше, чем ему помнилось. За ужином накануне Нильс не обратил внимания, как похорошела Анна за прошедшие два года: она так и светилась красотой молодой женщины во цвете лет.

– Вы прекраснее, чем я вас запомнил, – сказал Нильс и тут же пожалел, что позволил себе говорить так откровенно. Щеки Анны, и так румяные от холода, покраснели еще сильнее, и Нильс снова заметил у нее на губах натянутую улыбку, которой он пытался избежать двумя годами ранее в Сконе. «Может, в этой улыбке нет осуждения? – подумал он. – Может, в ней лишь смущение? Очаровательно».

Глаза Анны слезились на холоде, а теплое дыхание клубилось облачками пара. От этого Нильсу хотелось заключить ее в объятия, и все же он понимал, что делать этого не следует. Прошлой ночью, лежа в постели, он определился со своими намерениями, и теперь у него было важное дело.

– Давайте пойдем к магазинам? – сказал он и предложил Анне взять себя под руку.

Она не стала отказываться, и они прошли семь-восемь кварталов по направлению к центру города мимо универмага «Оленс», у витрины которого Анна остановилась, засмотревшись на вечерние туалеты, а Нильсу сразу захотелось купить ей одно из платьев. В конце концов они оказались перед кофейней Оскара Берга.

Нильс воспользовался случаем.

– Позвольте угостить вас горячим шоколадом с пирожными. Они здесь очень хороши.

Они сели за столик в углу зала – Нильс надеялся, что там им никто не помешает. Но все вышло наоборот. Казалось, Анну знали все проходившие мимо женщины. Почти все останавливались, чтобы с ней поздороваться, а некоторые даже завязывали с ней долгий разговор. В кофейне Нильс почти не открыл рта. Затем Анна спросила у него, который час.

– Два часа, – ответил он. – Почему вы спрашиваете?

– Петерсоны ждут меня на своей даче в Йоханнесдале – мой паром отходит в пятнадцать минут четвертого. И до этого мне нужно кое-что купить.

– В таком случае нам пора, – сказал Нильс.

Быстро оплатив счет, он помог Анне надеть пальто, и они вышли из кофейни. Они зашли в магазин игрушек «Лайас», где купили подарок на день рождения одной из дочерей Петерсонов, а затем направились к острову Шеппсхольмен в центре Стокгольма. Нильс провел Анну мимо Гранд-отеля на набережной, и по маленькому мосту они перешли на остров, где остановились напротив королевского дворца.

Наконец они остались одни. Встав на одно колено, Нильс обеими руками взял Анну за левую руку и спросил, выйдет ли она за него замуж.

– Кажется, я знаю ответ, – сказала Анна, – но почему вы ждали столько времени? Я больше двух лет от вас ничего не слышала.

Теперь настала очередь Нильса краснеть. Он посмотрел на Анну, но у нее на губах не было и намека на расслабленную улыбку. На него был устремлен пытливый взгляд зеленых глаз.

– Не было и дня, когда бы я не вспоминал вас, с той самой минуты, как мы простились в Сконе, – ответил Нильс. – С тех пор у меня не было возможности увидеться с вами снова, но стоило мне опять встретиться с вами, как я понял, что хочу провести с вами всю жизнь.

Анна просияла. На этот раз улыбка не медленно расцвела, а мгновенно вспыхнула на лице.

– Я тоже ждала вас все это время. С того дня в Сконе ни один мужчина уже не был мне мил. В Гётеборге я только и думала, что о вас, и надеялась, что вы напишете, но так и не получила от вас весточки. Я уже почти потеряла надежду, когда вы пришли к Петерсонам. Должна признать, я удивилась, что вчера вечером вы почти не говорили со мной на глазах у родителей, но, едва увидев вас, я поняла, что хочу связать свою судьбу лишь с вами. Да, конечно, я выйду за вас замуж.

Нильса переполняли чувства. Он поверить не мог, что стоящая перед ним красавица с такой готовностью согласилась выйти за него и что она тоже так долго его ждала. Они поцеловались, а потом поцеловались еще и еще, пока Анна не сказала, что уже почти без четверти три. Через полчаса отходил ее паром на Йоханнесдаль, а Нильс хотел еще до отъезда Анны сообщить о помолвке отцу.

Они поспешили на улицу Васагатан, идущую параллельно Дроттнинггатан, где Анна забрала продукты по просьбе Петерсонов, а затем побежали на работу к Окке Стриндбергу. Они успели вовремя: отец Нильса стоял на улице, держа под мышкой портфель, и собирался уходить.

– Отец, позвольте представить вам мою невесту, – сказал Нильс.

Господин Стриндберг недоуменно посмотрел на Нильса и Анну. Он отпрянул, изогнул брови, несколько раз открыл и закрыл рот.

– Мне нужно поговорить с тобой, Нильс, – сказал он. – Наедине.

Нильс и Окка извинились перед Анной и отошли в сторону.

– Как ты можешь делать предложение этой юной леди, когда сам собираешься вернуться на Датский? – спросил Окка. – Весьма безответственно с твоей стороны.

– Отец, я все продумал. Я не стал бы представлять вам свою невесту, если бы не верил, что проживу с ней долгую и счастливую жизнь. – Нильс сделал паузу. – Вчера вечером я долго говорил с Андре. Он готовит «Орел» к возвращению на Датский – шар станет герметичнее и больше, чтобы оставаться в воздухе столько, сколько планировалось изначально. Я уверен, что в следующий раз мы добьемся успеха и вернемся целыми и невредимыми. Не считай я так, я не стал бы делать предложение мисс Шарлье.

Окка поджал губы, крепче прижал портфель к груди и прищурился.

– Если твоя помолвка свидетельствует о твоей вере в Андре, в свои силы и надежность «Орла», то я не могу тебя осуждать. Я очень за тебя рад! – Он повернулся к Анне, и удивление у него на лице сменилось радостью, а затем и восторгом. – Чудесная новость! Поздравляю вас! Анна – могу я теперь называть вас Анной? – позвольте мне вас поцеловать. – Он наклонился и нежно поцеловал Анну в щеку. – Ну и ну… Ты уже рассказал об этом матери, Нильс? Интересно, что она скажет?

– Мы еще не успели ей рассказать, отец. Мы спешим на паром, который отходит в пятнадцать минут четвертого. Анне нужно к Петерсонам.

– В пятнадцать минут четвертого? – переспросил Окка и посмотрел на карманные часы. – Тогда вам пора. Я пойду с вами, поговорим по дороге.

Они пришли на пристань, запыхавшись, но в запасе у них осталось целых пять минут. Пожелав им счастливого пути, Окка помахал им вслед, когда Нильс и Анна взбежали по сходням на борт «Сьёфрёкена», однопалубного пассажирского парома, выкрашенного в белый цвет, но с черной крышей и верхней кромкой борта. Нильс помог Анне пройти за леер на нос маленького парома, затем отступил на короткий бак и помахал отцу из-под красно-золотого флага паромной компании.

Впервые за день Нильс и Анна смогли расслабиться, побыть вместе и насладиться спокойствием плавания и свежим воздухом. Беседуя и смотря на залив, где осеннее солнце опускалось за горизонт, они сидели совсем одни на открытой задней палубе. В лучах заходящего солнца аккуратный белый паровой паром казался оранжевым, а лица Нильса и Анны светились. Над ними на ветру трепетали морские флаги.

– Я безгранично счастлив, – сказал Нильс. – Я думал, что больше вас не увижу.

– Я тоже счастлива, – ответила Анна. – Никогда еще я не была одновременно так довольна и так взволнована.

Через час паром причалил в Йоханнесдале, популярном дачном уголке в южной части Стокгольмского архипелага. Никто не пришел их встретить, поэтому они дошли до дома Петерсонов вдвоем, наслаждаясь уединением каждого шага.

Когда они добрались до дачи, уже стемнело. Из дома в сад лился теплый свет газовых ламп, горевших в гостиной, где девочки пили кофе. Нильс взял Анну за руку, и они пошли по дорожке к дому, но постучать в дверь не успели, потому что девочки, заметив их, подскочили к окнам. Через несколько секунд все Петерсоны уже стояли на крыльце, смеялись и ликовали, узнав о помолвке Нильса и Анны.

После ужина Петерсоны оставили Анну и Нильса наедине. Они послушали, как девочки играют на фортепиано в соседней комнате, а затем решили прогуляться по городку. Анна внимательно слушала рассказ Нильса о том, как упорен Андре в своем стремлении первым покорить Северный полюс.

– Вы знали, что ваша фамилия, Шарлье, звучит почти так же, как французское название водородного воздушного шара? – спросил Нильс между делом. – Их назвали шарльерами в честь французского ученого Жака Александра Сезара Шарля, который изобрел водородный аэростат и первым поднялся на нем в воздух.

Анна улыбнулась жениху. Ей нравился его заразительный энтузиазм.

– Надеюсь, это хороший знак, – сказала она, не смея и обмолвиться о мрачных мыслях, которые крутились у нее в голове. Вдовой остаться тяжело, но потерять любимого еще до свадьбы, возможно, даже хуже. Анна заговорила о том, как мечтает создать семью и воспитывать детей с надежным мужчиной.

Когда этот волшебный вечер подошел к концу, Нильс уже и думать не хотел о том, что реальность может разрушить эту сказку.

Любовь Нильса и Анны окрепла зимой и расцвела ранней весной, когда они пришли на бал, устроенный в Стокгольме. Как и многие общественные мероприятия в начале 1897 года, он был вдохновлен воздухоплавательной лихорадкой. Нильса и Анну на правах почетных гостей попросили начать танец воздухоплавателей.

Нильсу и многим другим мужчинам на балу Анна казалась восхитительной в своем белом бальном платье с высоким воротником и пышными рукавами, обнажавшими бледные руки. Гребень с белой розой чудесно смотрелся в ее каштановых волосах.

По окончании танца Анна должна была покрутить волчок, установленный на карте в центре зала. С одной стороны к нему был прикреплен миниатюрный воздушный шар, с другой – стрелка: тому, на кого она указывала, полагалось станцевать с женщиной, которая крутила волчок. К концу вечера Анна столько раз сыграла в эту игру, что научилась делать так, чтобы стрелка всегда указывала на Нильса. Влюбленные весь вечер танцевали вместе и вернулись домой в первых лучах зимнего солнца, по пути не раз остановившись у подъездов, чтобы поцеловаться.

Когда холода отступили, они стали проводить погожие весенние деньки за городом и однажды посетили Сконе, чтобы вернуться на место своего знакомства. И снова Нильс фотографировал Анну и рассказывал ей о фотографическом оборудовании, которое он сконструировал специально для экспедиции. В их разговоре, казалось, само собой всплыло имя Андре, и Анна спросила, что Нильс думает о своем наставнике.

– Во всех отношениях он воплощает древнее изречение: «Сказать одно слово и быть верным ему лучше, чем сказать сотню слов», – ответил Нильс, – и это производит на меня большое впечатление. Но, хотя Андре хладнокровен и сведущ, меня всегда тревожило, что он лишен спонтанности. Ему недостает дерзости и импульсивности.

Несмотря на близость с Нильсом, Анна по-прежнему не могла подступиться к важной теме, которая давно ее волновала: грядущей разлуке. Нильс тоже никогда о ней не упоминал. Они оба знали, что через несколько недель он уедет в составе экспедиции Андре, чтобы сделать вторую попытку покорить Северный полюс. Как он мог говорить об этом с Анной, не пугая ее и не страшась, что этим заставит ее передумать? Порой он только и желал, что поселиться с Анной и детьми в загородном доме, но все же Нильс был молод и понимал, что не каждому выпадает шанс отправиться в такое путешествие. Как бы он ни боялся, что мечты о семейном счастье могут и не сбыться, он прекрасно знал, что никогда себе не простит, если откажется от участия в экспедиции. В конце концов, сказал он себе, он завоевал сердце Анны, потому что имел смелость ловить момент, и великие свершения, которые ждали его впереди, не должны были его пугать.

Дома, оставшись один и собираясь на остров Датский, Нильс смотрел на фотографии Анны, вклеенные в его дневник. На одном снимке она сидела за столом в окружении семи членов его семьи. Рядом было написано: «Моя старая любовь к Анне ожила. Торжество по случаю помолвки, обмен кольцами. Как ни странно, чем больше мы с ней разговариваем, тем больше она мне нравится».

Через несколько страниц была фотография Анны, сделанная на природе. На ней Анна одета в свободную блузку в цветочек, с оборками у воротника и бантом сзади. По подолу юбки идут две полосы, а на голове сидит сдвинутая набок элегантная шляпа с большим бантом и жесткими полями. Позади Анны – забор из грубо отесанных досок, в руках у нее – букет цветов. Но в первую очередь, как всегда, внимание на себя обращают теплая улыбка Анны и ясный взгляд ее глаз, направленный в объектив. Рядом со снимком Нильс написал: «Тогда мне было сложно перед ней устоять».

На следующей странице был еще один снимок. На нем Анна лежит на поле, закинув руки за голову и смяв рукава. И снова она соблазнительно улыбается. Под фотографией Нильс записал свои потаенные мысли: «Чудесный момент. Мы сидели, говорили и целовались. Я сказал, что люблю ее, и мы заключили друг друга в объятия. Наши встречи становятся душераздирающими. Что мне делать? Сдерживаться ли? Я должен быть сдержан. Несомненно, это будет правильно».

Вечером накануне отъезда Нильса они с Анной посетили крупную художественную выставку в Стокгольме. «Мы с Анной провели последний день вместе, и нам было очень хорошо, хотя и хотелось, чтобы у нас было больше времени друг на друга», – записал Нильс в дневнике и положил билеты на выставку в коробку с памятными вещами, которую хотел взять с собой на Датский.

На следующее утро Нильс напоследок несколько раз проверил и перепроверил, что взял все необходимое в путешествие. Он пожал руку отцу, поцеловал мать и брата. Затем наступил момент, которого он боялся. Когда он повернулся к Анне, у него на глазах выступили слезы. Он поцеловал и крепко обнял ее, а потом тихонько шепнул ей, чтобы слышала лишь она, но никто из Стриндбергов: «Ты будешь моей женой». Губы Анны дрогнули, она крепко сжала руку Нильса и не выпускала ее, пока он стоял рядом, прощаясь с родителями. Затем Анна с Нильсом извинились и вышли, чтобы проститься наедине. На крыльце Нильс снова обнял любимую невесту и заглянул в ее зеленые глаза.

– Не печалься, любовь моя. Скоро я вернусь домой. А теперь улыбнись мне своей волшебной улыбкой, которая выглядит так, словно ты готова проглотить весь мир, и тогда я уеду, запомнив тебя прекрасной.

Анна улыбнулась вяло, не способная на свою обычную роскошную улыбку.

– Береги себя, Ниссе. И пиши мне каждый день.

Нильс наклонился, чтобы взять сумки. Он в последний раз поцеловал Анну, а затем, не оборачиваясь, спустился с крыльца и сел в экипаж, который уже ждал его, чтобы отвезти на поезд до Гётеборга.