Читать книгу "По воле ветра. Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи"

Технологический триумф эпохи, «Орел» был сшит из 3360 фрагментов китайского лакированного шелка, и каждый из них проходил проверку, прежде чем занимал свое место и приклеивался с помощью особого состава, на который, как предполагалось, не будут влиять серьезные перепады температуры и влажности. Многие месяцы швеи на фабрике Лашамбра собирали самый большой шар в истории. На него ушло 14 км ниток, которые легли в 4,5 км швов, каждый из которых был укреплен дополнительным фрагментом шелка. Летательный аппарат объемом почти в 4500 кубометров по форме представлял собой сферу с коническим придатком в нижней части и был снаружи и изнутри покрыт несколькими слоями вулканизированной резины. Готовый и наполненный газом, «Орел» стоял в ангаре и напоминал огромный резиновый мяч, а создавшие его люди в сравнении с ним казались букашками.

Сетку из итальянской пеньки пропитали бескислотным техническим вазелином и жиром, чтобы она не намокала. Когда ее натянули на резиновый шар, на сорок восемь свободных концов веревок прикрепили опорное кольцо, к которому цеплялась плетеная гондола – будущее прибежище Андре, Экхольма и Стриндберга. Чтобы оболочка шара не покрывалась льдом в снег, дождь и туман, на верхней части сетки растянули шелковый полог, защищающий от осадков. Если бы шар поднялся слишком высоко, пилоты могли бы потянуть за веревки и выпустить газ через два клапана в оболочке. Если бы возникла необходимость в экстренной или аварийной посадке, нужно было сильно дернуть за специальную веревку, чтобы сорвать «откидной лоскут» площадью 4 квадратных метра, находившийся на боку оболочки, и выпустить весь газ за секунды.

В качестве гондолы использовали цилиндрическую корзину, сплетенную из лозы и гигантского тростника, с немного скошенным основанием, которое при столкновении с землей позволило бы гондоле упасть без вращения. Внутри установили три койки. Большая часть оборудования и продовольствия располагалась в карманах снаружи или была пристегнута сотней ремней, висевших на стенах внутри вместо полок. На крыше гондолы устроили наблюдательную платформу, куда можно было подняться по веревочной лестнице. На уровне груди над крышей находилось кольцо для крепления инструментов – фотокамер, метеорологического оборудования и прочих устройств.

Список оборудования был столь же восхитительным, сколь и длинным. Запас провизии из расчета на шесть недель на борту «Орла» и два месяца на льду был упакован в алюминиевые и медные ящики. Их содержимое весило почти три четверти тонны и включало прессованный хлеб, сгущенное молоко, вина, крепкий алкоголь, пресную воду, масло, бельгийский шоколад, сардины, печеночный паштет и черничный джем. Чтобы в полете путешественники могли готовить еду, инженер и друг Андре Эрнст Йоранссон сконструировал парафиновую плитку, которая понравилась бы Хиту Робинсону[12]12
  Английский карикатурист, который прославился своими рисунками невероятных и необоснованно сложных приспособлений для выполнения простых задач (прим. пер.).


[Закрыть]. Чтобы открытый огонь плитки не приближался к взрывоопасному водороду в оболочке, плитка болталась на веревке в 8 м под гондолой. Пищу помешивали издалека, а готовность проверяли с помощью зеркала на палке. Когда еда была готова, путешественники дули в длинную трубку, чтобы потушить огонь, и затем поднимали готовое блюдо в гондолу.

Стокгольмская вечерняя газета «Афтонбладет» снабдила экспедицию 36 почтовыми голубями и 12 буями из пробки и медной проволоки. Они были выкрашены в сине-желтые цвета шведского флага. Предполагалось, что путешественники будут регулярно выпускать голубей и сбрасывать буи, чтобы сообщать миру о своих перемещениях. Один буй, который был больше остальных, планировалось использовать для отправки полного отчета об экспедиции и, возможно, памятной вещи с Северного полюса и отправить с самой северной точки маршрута путешественников. На нем был спусковой крючок, чтобы при столкновении со льдом буй закрепился за него выдвижным шипом и поднял небольшой флаг Шведской унии. Теплилась надежда, что через некоторое время океанские течения принесут этот буй обратно в цивилизованный мир.

Немногие воздухоплаватели, пришедшие посмотреть на шар в Париже, особенно заинтересовались новыми гайдропами и парусами. Три гайдропа весили почти тонну, простирались почти на полтора километра и имели разную длину – это не давало им спутаться. Верхняя часть гайдропов была сплетена из пеньки, а нижняя – из кокосового волокна, и друг с другом они соединялись с помощью винтового механизма. Если бы трем воздухоплавателям вдруг понадобилось отстегнуть гайдроп, который зацепился за препятствие, они могли просто отвинтить его от плетеной гондолы. Кроме того, последние 45 м каждого гайдропа были тоньше, чтобы веревка могла порваться, если зацепится за что-либо. Еще восемь веревок, каждая длиной около 70 м, были обычным балластом и свободно болтались, когда шар летел на крейсерской высоте. Если бы «Орел» вдруг снизился, эти веревки легли бы своим весом на землю и шар смог бы вернуться на нужный уровень. На бамбуковых реях, закрепленных между опорным кольцом и оболочкой, можно было поднять три паруса площадью 75 квадратных метров. Андре не сомневался, что с их помощью сможет направить «Орел» к полюсу.

Лишь одного человека увиденное встревожило. Габриэль Йон, французский воздухоплаватель, который создал первый шар Андре, «Свеа», был уверен, что через миллионы маленьких отверстий от иголок, усеявших шар, пока его сшивали, выйдет слишком много газа, а потому «Орел» не сможет оставаться в воздухе более нескольких недель. Он снова и снова твердил, что дополнительных полосок шелка, запечатывающих швы, будет недостаточно. Но никто из тех, кому стоило к нему прислушаться, не внял его словам. На следующий день «Орел» отправили в Швецию.

22 июня, через две недели после выхода из Гётеборга, «Вирго» прибыл на остров Датский. Потратив несколько часов на изучение разных мест на трех островах, Андре и Экхольм в конце концов остановились на Датском, поскольку в его северной части находился пляж с несколькими балками, которые должны были защитить «Орла» от приземных ветров. Кроме того, на острове стояла небольшая деревянная хижина, построенная британским исследователем Арнольдом Пайком, и Андре получил разрешение разместить в ней штаб своей экспедиции.

Пейзаж был столь же неприветлив, сколь прекрасен. Черные гранитные горы со снегом на вершинах высились над каменистым пляжем, в заливе плавали льдины, а термометр показывал чуть выше нуля. Лишь на севере был виден горизонт – 900 км чистого неба, ледяного океана и твердого пакового льда, которые лежали между островом и Северным полюсом.

Стартовая группа сошла на берег и незамедлительно начала подготовку к полету. Каждый день и каждый час были на счету, поскольку никто не знал, когда ветер сменится на южный и сколько такой ветер будет дуть на север. Никто не хотел упустить возможность отправить «Орла» к цели, ведь другого шанса им могло и не представиться.

Площадку для ангара расчистили от снега, на камнях построили круглую ровную платформу. Сильный шторм задержал строительство и нарисовал страшную картину того, что ждало путешественников впереди, но к последнему дню июня все необходимое уже спустили с «Вирго» на остров. «Водородная установка на берегу, так что самая сложная часть разгрузки позади, – написал Андре в своем дневнике в тот вечер. – Если повезет, через три-четыре недели нам останется лишь добраться до полюса. С этим могут возникнуть сложности. Интересно участвовать в предприятии таких масштабов».

Строительство ангара для шара шло дальше. Его сконструировали и собрали в Гётеборге, а затем разобрали и упаковали, тщательно подписав каждую деталь. Восьмиугольный и деревянный, с креплениями на стальных болтах, он имел четыре этажа и балкон, огибающий верхнюю часть. Его регулируемую кровлю можно было растягивать над шаром, чтобы закрывать его от ветра до самого взлета. Андре контролировал ход работ, и его зацикленность на мелочах раздражала строителей. Стоило кому-нибудь внести предложение об усовершенствовании конструкции, как Андре отвечал, что он уже обдумал все варианты и внес необходимые изменения.

У него на глазах наконец начинала воплощаться его мечта. «Взлет состоится в июле, как только позволит погода, в достаточно ясный день, когда будет дуть южный или почти южный ветер», – написал он в дневнике.

11 июля, завершив свою вахту в два часа ночи, Андре спустился на берег, оставив остальных членов экспедиционной команды и экипаж спать на «Вирго». Не в силах больше сдерживать волнение, он сунул под мышку «Плавание на “Веге”», рассказ его героя Адольфа Норденшельда об открытии Северо-Восточного прохода, и пошел по берегу к плетеной гондоле «Орла», накрытой брезентом. Сняв с нее тяжелое покрывало и прошептав тихую молитву посвящения в холодной ночи, забрался внутрь. Он свернул спальный мешок на манер подушки, накинул одеяло на голову, чтобы ему не мешал свет полуночного солнца, и заснул, мечтая о том, что наступит день, когда он вернется в Швецию героем, став первым человеком, покорившим Северный полюс.

На следующее утро он поспешил вернуться в каюту. «Дул свежий ветер, и гондола стояла так, что качалась вместе с ним, – отметил он. – Я взял с собой первую часть “Плавания на “Веге” и прочитал несколько страниц, а затем положил книгу на недавно прилаженную полку. Так я провел обряд крещения нового судна».

Работа над «Орлом» шла быстро. Гайдропы и балластные веревки пропитали техническим вазелином и жиром и несколько раз испытали, волоча по земле и по воде. Оболочку распаковали, к ней приладили клапаны. Собрали водородную установку. Но плохая погода привела к новым задержкам: из-за сильного снегопада промокла большая часть оборудования, и долгую и опасную процедуру наполнения шара водородом смогли начать лишь 23 июля.

Производство газа было делом промышленных масштабов: в ход пошли 3 т железных опилок, 41 т концентрированной серной кислоты и 76 т соленой воды. Кислоту, воду и опилки помещали в большой освинцованный и герметичный сосуд. Железо вступало в реакцию с кислотой, в результате чего получались сульфат железа и водород, который с шипением выходил из сосуда. Затем газ пропускали сквозь коксовую камеру, чтобы произвести очистку, и через негашеную известь, чтобы удалить из него весь водяной конденсат, который мог замерзнуть. Пока шар в ангаре наполнялся газом, все, кто раньше не видел его во всей красе, молча разглядывали «Орла», стоя в некотором отдалении. Он напоминал судно другой цивилизации.

Через четыре дня верхушка шара наконец выглянула из ангара, и Андре с гордостью написал: «В четыре часа наполнение шара было завершено. То, что называли невозможным, теперь достигнуто». Однако на погрузку провизии и оборудования и прикрепление гондолы к оболочке ушла еще неделя. К началу августа «Орел» наконец был готов к полету, что позволило крайне нетерпеливому Андре вздохнуть с облегчением.

«Дорогой папа, – написал Нильс Стриндберг отцу, – шар наполнен газом. Ветер неподходящий, но у нас есть возможность подождать день-другой; нужно кое-что доделать». Однако капитан Гуго Захау разбил его надежды добавить к письму больше хороших новостей в следующие дни. Раздраженный задержками и раздосадованный из-за того, что в команде ученых, по его мнению, отсутствовали дисциплина и организация, Захау сообщил Андре, что ему пора возвращаться в Швецию.

– Я должен отчалить до двадцатого августа. Владельцы «Вирго» не позволят мне остаться на более долгий срок, – сказал он.

Корпус судна был укреплен сталью, которая защищала его от небольших льдин, но страховка действовала лишь до конца месяца.

Как всегда, Андре не обращал внимания на проблемы, с которыми сталкивались другие члены его команды.

– Но все идет так хорошо, мы не отступаем от плана, – возразил он. – Если теперь природа сыграет свою роль, мы вскоре будем готовы к взлету.

И путешественники стали ждать, когда подует ветер, который унесет их на север. Они запустили пробный шар, но он слишком быстро поднялся в небо и скрылся из виду, прежде чем Экхольм и Андре успели понять, в каком направлении дует ветер. Впрочем, ветер упрямо дул с севера, периодически слегка отклоняясь к востоку или западу, словно дразня людей, которые ждали погоды на берегу залива. Андре бросал умоляющие взгляды на флаги, трепыхавшиеся на крыше ангара.

В лагере возникло беспокойство, и люди начали задаваться вопросами, которые не смели адресовать Андре. Подует ли ветер на север? Или же они работали зря?

В отличие от других полетов на воздушных шарах, которые обычно начинались при тихой погоде, Андре планировал поднять «Орла» под натиском сильного южного ветра. Понимая, что нарушает тем самым первое правило воздухоплавания, он все равно был убежден, что оно того стоит.

– Сильный ветер позволит шару в кратчайшие сроки проникнуть на неведомые территории и приблизиться к полюсу, – сказал он членам команды.

Но Андре и Экхольм совершили критическую ошибку в прогнозе погоды. Они полагали, что погода в июне, июле и августе всегда одинакова, но это было не так. Все сильнее расстраиваясь из-за того, что ветер вопреки прогнозам никак не дует в северном направлении, Андре стал бояться худшего. «Прошлой ночью мне пришлось признать, что в этом году взлететь нам, возможно, не удастся, – написал он в дневнике 4 августа. – Захау готов ждать лишь до 20 августа. Дальше его судно не будет застраховано. Следовательно, 14-го мы должны начать погрузку своих вещей на “Вирго”. Экхольм тоже полагает, что позже мы взлететь не сможем».

У Экхольма были и другие тревоги. Из собственных метеорологических исследований он знал, что ветер в июле благоприятнее, чем в августе, но в дополнение к этому он изучил результаты проведенной Стриндбергом оценки проницаемости оболочки и пришел к выводу, что водород выходит из «Орла» быстрее, чем утверждал Андре.

– По моим расчетам, с каждым днем «Орел» сможет нести на сто одиннадцать килограммов меньше. Именно столько газа он теряет из-за утечки через шелковую оболочку. Когда «Орел» поднимется в воздух, ежедневная утечка лишь возрастет под напором ветра, – сказал он Андре.

Андре вызвал к себе Анри Лашамбра, который прибыл из Парижа, чтобы помочь путешественникам поднять шар в воздух. Лашамбр заявил, что Экхольм ошибается и «Орел» будет терять лишь 50–60 кг подъемной силы в день.

– Если мои расчеты верны, «Орел» продержится в воздухе лишь одну-две недели. Этого недостаточно. Взлетать в таком случае – безумие, – настаивал Экхольм.

Ветер упрямо дул с севера, и все на острове Датском стали понимать, что запуск «Орла» уже не состоится. «Сегодня мы спустили на берег ножницы, чтобы разрезать шар, – угрюмо написал Андре 16 августа. – Завтра мы выпустим восемь почтовых голубей с одним и тем же сообщением, что путешествие отменяется, по крайней мере в этом году».

На следующий день, когда ветер гнал рябь по заливу к берегу, а облака по-прежнему плыли на юг, Андре приказал выпустить газ из шара. Стриндберг снова написал отцу: «Дорогой папа, мы возвращаемся со смешанными чувствами. Что скажут о нашем провале? Мы сделали все, что было в наших силах. Если Андре соберет средства на следующий год, возможно, у нас появится еще один шанс на успех».

Казалось, их героическим мечтам пришел конец.

Неделю спустя Андре прибыл в Тромсё, где обнаружил Нансена, который праздновал свое достижение: он добрался до отметки 86°14′ с. ш. и оказался севернее, чем кто-либо до него, но все же остановился в 226 морских милях от полюса. Андре поздравил норвежского соперника, который перезимовал на Земле Франца-Иосифа и умудрился набрать 9 кг веса, и отправился в Швецию. Его гордости был нанесен серьезный удар.

Андре вернулся к работе в Шведском патентном бюро, Стриндберг – к семье, а Экхольм – в Главное метеорологическое управление Швеции, где рассказал о своих беспокойствах по поводу надежности шара и отметил, что проницаемость оболочки не соответствовала утверждениям Андре. Вскоре он отказался от участия в экспедиции по этой причине, и его место быстро занял Кнут Френкель, атлетического сложения инженер, которого отправили в Париж, где он должен был научиться воздухоплаванию у Лешамбра.

Через несколько месяцев после возвращения Андре написал Альфреду Нобелю, запросив дополнительное финансирование и объяснив уход Экхольма. Незадолго до своей смерти в декабре Нобель встретился с Андре и предложил ему приобрести больший по размеру и усовершенствованный шар на замену «Орлу». Андре отказался. Униженный и удрученный, он обратился за поддержкой к Гурли, которая поняла, что в этот момент их роман уж точно не расцветет.

– Август, почему ты отверг предложение Нобеля? – однажды вечером спросила его Гурли.

– Согласиться значило прислушаться к критике этого предателя Экхольма. Мне не оставалось ничего другого, кроме как отказаться, – ответил он.

– Ты всем сказал, что не таишь обиды, но ты ведь никогда не простишь Экхольма? – спросила Гурли.

– Нет, – ответил Андре.

Он ушел в себя и погрузился в работу в патентном бюро с большим рвением, чем раньше. Зима стала для него долгой и неприятной, и радости не прибавляла норвежская пресса, которая только и писала о Нансене, победившем в первом туре полярной гонки, опять же в контексте борьбы Норвегии за государственную независимость. Тем не менее, несмотря на соперничество, исследователи продолжали переписываться. В постскриптуме к одному из писем Нансен не смог сдержать радости: «Полагаю, на ваш флаг следует нанести золотые слова Макбета. “Я смею все, что можно человеку. Кто смеет больше, тот не человек”[13]13
  Перевод М. Лозинского (прим. пер.).


[Закрыть]. Именно эта граница позволяет истинной духовной силе проявить себя». Андре был уязвлен этой скрытой критикой. «Поскольку я доказал, что способен вернуться, меня так и тянет поступить наоборот», – ответил он.

Хотя на публике Нансен делал вид, что поддерживает экспедицию Андре, за закрытыми дверями – и в лицо Андре, и у него за спиной – он говорил, что ее план смехотворен. В апреле 1897 года Андре пригласили выступить с речью в честь Нансена и Йохансена на банкете в Стокгольме, где двум исследователям вручили медали правительства Шведско-норвежской унии. В ответной речи Нансен похвалил Андре за смелость и изобретательность в поиске новых способов добраться до полюса. Хотя Нансен и льстил Андре, знающим людям было очевидно, что он не верит ни единому слову из того, что говорит.

– Успокойтесь, – сказал он людям за столом, когда вернулся на свое место. – Банкеты есть банкеты. Разве нам нельзя поощрять идиотов?

Глава 5
Помолвка

Стокгольм, Швеция

Октябрь 1896 года

Для Нильса Стриндберга все началось с пары маленьких галош.

К концу сентября самый молодой из участников экспедиции Андре вернулся в Швецию. Когда экипаж, в который он сел на центральном вокзале, остановился у дома в одном из лучших районов Стокгольма, где жила его семья, Стриндберг с удивлением обнаружил, что, несмотря на бесславное окончание путешествия, ему уготовили торжественный прием. Уставший и удрученный, Нильс был не в настроении для праздника: он хотел увидеться с братьями, наесться до отвала отменной материнской стряпни и уйти в свою комнату, чтобы хорошенько выспаться.

Однако не успел он открыть дверь, как услышал ликование. Перешагнув через порог, он оказался в прихожей, набитой родственниками, близкими друзьями и некоторыми деловыми партнерами его отца, Юхана Оскара, оптового торговца, занимавшего в Стокгольме высокое положение.

– Ниссе, дорогой мой! – Розалия Стрингберг бросилась сыну на шею. – Проходи. С возвращением! Мы так рады, что ты снова с нами.

Нильс с опаской вошел в прихожую и тут же был засыпан конфетти. Он такого не ожидал, но знал, что его родители, будучи людьми старой закваски, не упустят случая отпраздновать возвращение молодого поколения в родные пенаты, тем более что сын не каждый день приезжает домой из арктической экспедиции.

Не дав Нильсу снять пальто и поставить сумки, его мать окликнула отца, назвав того по прозвищу:

– Окка! Иди сюда и принеси вина сыну!

Нильс слабо улыбнулся. Мужчине, которому только что исполнилось двадцать четыре года, такая суматоха казалась излишней, и все же он обрадовался, увидев сияющего отца, полное лицо которого раскраснелось от портвейна.

– А вот и мой путешественник! Дай-ка мне на тебя посмотреть, – сказал Окка. – Ты вернулся из диких краев. Я читал обо всем в «Афтонбладет». – Он подмигнул сыну и положил свою крепкую руку ему на плечо. – Но я уверен, тебе есть о чем рассказать, ведь в газетах обо всем не напишут.

Юхан Оскар отошел на шаг и оглядел сына с головы до ног. Казалось, он ничуть не изменился с того дня, когда уехал: может, выглядел чуть более усталым и покрылся медным загаром под полуночным солнцем, но в остальном был прежним. Лицо у Нильса было открытым, а ростом он был немного ниже и смуглее большинства скандинавов, так что его родители частенько говорили, что он вполне мог сойти за француза или итальянца. Как всегда, Нильс был одет с иголочки: костюм-тройка, рубашка с накрахмаленным воротничком, свободно повязанный галстук-бабочка. Тонкие кончики аккуратно навощенных усов торчали вверх, а волосы пора было подстричь, чтобы вернуть прическе обычную опрятность, но в остальном ничто не изменилось к худшему. Казалось даже, как отметил его отец, что Нильс немного похудел.

– Похоже, арктический воздух пошел тебе на пользу, – сказал Окка. – Талия у тебя теперь тоньше, чем когда ты уезжал, а воротник уже не так плотно обхватывает шею. Уверен, все изменится, как только ты отведаешь материнской стряпни и вернешься за свой рабочий стол в университете. Может, теперь, когда ты прославился, тебе дадут должность получше, чем ассистент на кафедре физики.

Нильс снова улыбнулся.

– Всему свое время, отец. Прошу, позвольте мне войти и поставить тяжелые сумки.

Рядом стоял Туре, младший брат Нильса, который учился на скульптора. В семье Стриндбергов было два типа людей: художники, как Туре и его двоюродный дядя Август, знаменитый драматург и писатель, написавший пьесу «Фрёкен Юлия», которая до сих пор была в Стокгольме у всех на устах, и технари, как Нильс и его старший брат Свен, приехавший из Хельсинки, где он работал инженером.

– Свен, как дела? – спросил Нильс брата. – Ради меня ты приехал издалека.

– Пустяки, – улыбнувшись, ответил Свен. – Проходи в гостиную и расскажи мне о своих приключениях.

Нильс снял пальто, и братья вошли в парадную гостиную, обитую темным деревом. Там стояла тяжелая мебель и большой стол, накрытый кружевной скатертью. Нильс и Свен немного поговорили о путешествии Нильса домой и приключениях на острове Датский. Постепенно Нильс расслабился и завел речь о своих тревогах.

– Я рад, что вернулся домой, а не сижу на далекой полярной ледяной равнине, но я надеялся, что вернусь при других обстоятельствах, – сказал он. – Не стану отрицать, я разочарован, и особенно разочарован в Андре – прошу, только никому не повторяй моих слов. – Нильс огляделся по сторонам, прежде чем довериться брату, и затем тихо продолжил: – Он хороший человек, но порой мне хотелось, чтобы он действовал более спонтанно. Мы не дождались желаемого ветра, и все же мне кажется, что Андре, вероятно, проявлял излишнюю осторожность.

Свен удивился.

– Ты должен радоваться, что вернулся целым и невредимым. Уже за это ты в долгу у Андре, – сказал он и ткнул пальцем Нильсу в грудь. – Ниссе, не забывай, что Андре тебя почти вдвое старше. Он лидер вашей экспедиции и обязан быть осторожнее. Иначе было бы неправильно.

– Знаю, знаю… Но все равно беспокоюсь. На пути домой мы обсуждали возвращение на остров Датский на следующий год. Но команда у нас не слишком сплоченная: доктор Экхольм сильно критикует Андре и его методы, а сам я подозреваю, что сомнения Экхольма о безопасности «Орла» вполне обоснованы. Мне придется серьезно поразмыслить о том, стоит ли мне снова сопровождать Андре.

Братья некоторое время оставались наедине и выпили по несколько бокалов вина. В конце концов разговор перешел на более знакомые темы.

– Но довольно о моих путешествиях, – сказал Нильс. – На самом деле мне хочется узнать, слышал ли ты что-нибудь об Анне Шарлье? А лучше даже – видел ли ты ее? Знаешь, я только о ней и думал на острове Датский.

Нильс заинтересовался Анной Шарлье теплым летом 1894 года. Он только окончил университет и зарабатывал на жизнь, давая уроки детям богатых стокгольмских семей, которые приехали на каникулы на пляжные курорты Сконе, провинции на юге Швеции. Тем летом их с Анной пути пересекались несколько раз: Нильс преподавал естественные науки и игру на скрипке, а Анна – литературу и иностранные языки.

Анна родилась на полуострове Сконе – ее отец работал почт-мейстером в соседнем городе Клиппан, – и Нильс часто спрашивал у нее дорогу и просил ее совета. Вскоре он заметил, что обращается к ней, даже когда знает ответ на свой вопрос. Было в мягкости и расслабленной улыбке Анны что-то такое, отчего ему хотелось видеть ее чаще.

Несколько недель Нильс искал способ позвать Анну на свидание. Понимая, что семьи, где они оба работали, не одобрят романа между репетиторами, он решил пойти на хитрость. Незадолго до возвращения в Стокгольм ему в голову пришла удачная мысль.

– Я готовлю фотографии для выставки в Стокгольме. Может, вы позволите мне снять ваш портрет? – спросил он у Анны, передавая под ее опеку дочерей Шёльдебранда. – Я уже сфотографировал этих чудесных юных леди, но шедевра еще не создал.

В следующее воскресенье Нильс позаимствовал у одного из своих работодателей лошадь и бричку и повез Анну прочь от пляжей и летних курортов плоского прибрежного края. Они отправились в буковые и сосновые леса в южной части Сконе, разместив в бричке корзину для пикника, в которой лежали фрикадельки, салат из селедки и горький лимонад, а также самодельную фотокамеру Нильса. Пока лошадь бежала рысью по проселочным дорогам, Нильс поглядывал на Анну, которая выпрямившись сидела рядом. Ее кудрявые каштановые волосы блестели на солнце. Несмотря на все ее попытки пригладить их под соломенной шляпой, возле ушей отдельные пряди выбивались и развевались на ветру. Нильс завороженно наблюдал за ними. Светлое летнее платье с бантом у высокого воротника плотно обхватывало узкую талию Анны, и Нильс решил, что оно прекрасно подчеркивает ее фигуру. В то же время он немного встревожился, заметив, что Анна была чуть выше него, когда они сидели рядом.

Примерно через час они оставили бричку у небольшого моста и спустились на берег реки, где Нильс сделал несколько снимков, на которых Анна лежит под деревом возле клетчатой скатерти со снедью для пикника. Они непринужденно болтали о детях, которых учили, и обсуждали причуды своих работодателей. Самыми требовательными из всех они единогласно признали Даландеров.

Пока Анна говорила, Нильс смотрел, как двигаются ее полные чувственные губы, и ждал, когда они растянутся в томной улыбке. Другие женщины десятилетиями отрабатывали такую улыбку перед зеркалом, но у Анны она получалась сама собой, если располагали обстоятельства. Вскоре Нильс узнал, что очень сложно заставить Анну улыбнуться так, как ему нравилось. В ответ на его шутки Анна улыбалась сдержанно, не размыкая губ, но когда она сама рассказывала какую-нибудь историю или слушала Нильса, ее лицо тотчас смягчалось расслабленной улыбкой, от которой ее щеки становились похожи на яблочки. «Вот бы мне найти способ заставить ее улыбаться так всякий раз, когда я оказываюсь рядом, – думал Нильс. – И вот бы поцеловать ее в эти полные губы».

Время для Нильса пролетело незаметно, и настала пора пуститься в обратный путь. Нужно было вернуть бричку владельцам, чтобы вечером они смогли поехать на ней в церковь, и Анна с Нильсом почти не разговаривали в дороге, наслаждаясь теплым ветерком и ритмичным стуком лошадиных копыт.

– Я скоро возвращаюсь в Гётеборг, – сказала Анна, когда они были почти на месте. – Лето подходит к концу, и мне пора искать работу на зиму.

Нильс тоже уезжал с побережья, но в Стокгольм, где надеялся устроиться преподавателем в книверситет.

– Я напишу вам и пришлю фотографии, – сказал он. – А если они вам понравятся, может, мы встретимся вновь?

Анна согласилась, и они обменялись адресами, но надежда Нильса на новую встречу не оправдалась. Ему предложили позицию геодезиста в Норрланде, краю гор, лесов и лесопилок на севере Швеции, и он отправился туда сразу после возвращения в Стокгольм.

Более года спустя, зимой 1895-го, вскоре после того как он получил должность ассистента на кафедре физики Стокгольм-ского университета, Нильс принял участие в выставке фотографов-любителей во Дворце промышленности в Стокгольме. Среди прочего он выставил и портреты Анны. Они получили первый приз, но Нильс предпочел отодвинуть воспоминания об Анне на задворки памяти. У него были более серьезные дела, чем любовный роман, ведь недавно он стал третьим участником запланированной экспедиции Андре к Северному полюсу. Весной 1896 года, учась воздухоплаванию в Париже, Нильс часто вспоминал об Анне и том дне, который они провели вместе двумя годами ранее, но не тешил себя надеждой увидеть ее вновь. В конце концов, женщина с такой чудесной улыбкой наверняка уже вышла замуж, говорил он себе.

Свен ничего не знал об Анне.

– Откуда мне знать, как поживает девушка в Стокгольме, если сам я все время провожу в Хельсинки? – отмахнулся он.

Но через несколько недель Нильс, к своей радости, узнал, что Анна Шарлье занимается с детьми Петерсонов, друзей его семьи. Для Нильса это значило одно: вероятно, она до сих пор не замужем. Он тотчас стал планировать новую встречу. Он также написал Свену, который вернулся в Хельсинки.

Почему ты не сказал мне, что Анна Шарлье занимается с детьми Доротеи Петерсон? Должен признать, это самая хорошая новость, которую я получил за долгое время. Лишь ты знаешь, что я чувствую и как хочу, чтобы Анна узнала, что воспоминания о ней наделяли мою жизнь смыслом в минуты, когда надеяться мне было не на что.

Хоть ты с ней и не знаком, ты видел портрет, который я сделал, когда мы оба работали репетиторами в Сконе. Даже по одной из моих фотографий ты должен был понять, почему я нахожу ее столь очаровательной, но если тебе это невдомек, то я напомню, чем она мила и хороша. С той самой минуты, как я встретил ее, я понял, что между нами возникло нечто особенное. Ее отличают мягкость и теплота, и мне очень легко с ней говорить. Стоит ли мне снова обременять тебя рассказами о том, как воздействует на меня ее улыбка? Может, наша встреча просто случилась в тот момент, когда в моей жизни должно было произойти нечто чудесное, но я предпочитаю думать, что она была предназначена мне судьбой.

Следующим вечером Окка Стриндберг спросил, кого пригласить на воскресный ужин по случаю возвращения их друзей Даландеров из Америки. Естественно, Нильс хотел пригласить Анну Шарлье, но не смел сказать об этом сразу и поддерживал разговор с родителями и братом, ожидая подходящей возможности. Когда возникла пауза, он сделал глоток портвейна.