Читать книгу "По воле ветра. Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи"

Время близилось к шести, и черная дыра в моем желудке увеличивалась. Несколько раз мне казалось, что меня вот-вот стошнит; я никак не мог совладать с нервами. Гэвин подошел ко мне и сказал, что тошнота прекратится, как только я поднимусь в воздух. Я волновался главным образом из-за ожидания, но вдруг меня обуял страх, что я, как и Андре, отправляюсь в опасное путешествие просто потому, что внимание мира теперь приковано ко мне. Обязательно ли мне лететь? Дошел ли я до точки невозврата? Не поступаю ли я безрассудно? Эти вопросы крутились у меня в голове. В конце концов, никто прежде не добирался до Северного полюса на воздушном шаре. Не стоит и сомневаться, что на то были свои причины.

Я был новичком в воздухоплавании и понимал, что порой недостаток знаний опасен. Не может ли это значить, что я слишком упрощаю свою задачу? Может, нельзя и надеяться совершить полет в корзине? Меня пугало то, что ожидало меня впереди, и я сильно сомневался в собственных силах. Достаточно ли я знал о том, что нужно делать? Я ведь никогда прежде не летал на розьере. У меня была лицензия, но экзамен я сдавал только теоретический. Возможно, большей глупости я в жизни не делал, сказал я себе и тотчас забился в пустой контейнер, где раньше стояли резервуары с гелием, чтобы спокойно перечитать заметки Дона Кэмерона о том, как управлять воздушным шаром.

В заметках говорилось, что розьер, у которого внутри оболочки с горячим воздухом находится камера с гелием, уступает в маневренности шару, наполненному одним горячим воздухом, а если слишком разогнаться, камера с газом может лопнуть. Особенно сложно удерживать шар ровно на определенной высоте. Гэвин скрупулезно все взвесил, чтобы я не поднялся выше 2400 м: ведь Люк сказал, что именно там начнется путь на север, если я, конечно, не врежусь в склон одной из крутых гор, окружающих стартовую площадку.

В шесть часов «Британник Челленджер» был полностью надут и сотня людей держала его за веревки, чтобы порывы ветра, налетающие с гор, не унесли шар в долину. Я переоделся в экспедиционную экипировку: три слоя термобелья и гидрокостюм – оранжевый неопреновый комбинезон с массивной молнией, вшитыми перчатками и ботинками и герметичными швами, не пропускающими воду. Поверх костюма я надел куртку, на которую были нашиты логотипы спонсоров.

Быстро переговорив с губернатором, я дал интервью теле– и радиокомпаниям. Постепенно я осознал, что огромная толпа людей – местных жителей, чиновников, телевизионщиков, радиожурналистов и репортеров – собралась здесь потому, что с равной вероятностью могла увидеть как успех, так и катастрофу. От этой мысли мне стало не по себе, и я поспешил загнать ее на задворки сознания. Затем я попрощался с командой, а также Атле, Анной и Джилл, которые пришли посмотреть на запуск шара.

Самый тяжелый момент настал, когда Гэвин подошел пожелать мне счастливого пути. Мы долго и усердно работали над этим проектом, и он посвятил ему всего себя без остатка. Я понимал, что он больше всего на свете хочет вместе со мной забраться в корзину, ведь вдвоем нам будет лучше, потому что один из нас сможет спать, пока второй управляет шаром, и все же он не стал уговаривать меня и просто пожелал мне удачи.

– Как ты себя чувствуешь, Дэвид? – спросил Гэвин.

– Паршиво. Кажется, меня сейчас стошнит. Порой мне думается, что мы пытаемся совершить невозможное.

– Будь это просто, Дэвид, дело бы уже сделали, – сказал он и пошел прочь.

Ровно это мне и нужно было услышать. Он был прав. Его слова привели меня в чувство, и ко мне вернулась жажда приключений.

– Он прав! – тихо сказал я сам себе, уже стоя в корзине. – Многие пытались, но никто не преуспел. У меня есть шанс стать в этом первым. И все у меня получится.

Начался обратный отсчет, который прошел как в тумане. Не успел я подумать о том, что ждет меня впереди, как Гэвин перерубил веревку. «Британник Челленджер» взлетел в 18:05 по местному времени (16:05 по Гринвичу) и стал очень медленно подниматься в небо. Пока зрители внизу становились все меньше, я старался думать об Андре, а еще о Клэр и детях, которые ждали меня дома, но меня сковывал страх. Я стоял в корзине и видел, как земля отдаляется от меня. Не в силах сдвинуться с места, я лишь смотрел по сторонам и восхищался заснеженными горами и красотой фьорда, который остался внизу. Через несколько минут земля исчезла из виду, когда я скрылся в облаке. Холодный и липкий туман привел меня в чувство.

Я вытащил спутниковый телефон, чтобы связаться с Брайаном Джонсом и Клайвом Бейли в командном пункте, но не успел приступить к делу, как вылетел из облака и увидел гору высотой 1800 м менее чем в полутора километрах от меня. Мне нужно было быстро набрать высоту, поэтому я наклонился, чтобы сбросить балласт. Но затем я выглянул за борт, и меня охватило сильнейшее чувство. Впервые в жизни я испытал головокружение. Я восходил на горы выше 6000 м и никогда не сталкивался с этой проблемой. Теперь, оставшись в одиночестве на целую неделю, а то и больше, и понимая, что меня ждут высоты до 9000 м, я испытывал головокружение всякий раз, когда смотрел на землю. Сбросив несколько мешков с песком, я стиснул зубы и закрыл глаза. В первую очередь мне нужно было миновать горы – с причинами головокружения я мог разобраться и позже. Когда «Британник Челленджер» поднялся выше и оказался среди горных вершин, я понял, что могу справляться с тошнотой, пока смотрю вперед, на линию горизонта. Но стоило мне посмотреть вниз, как меня мутило, словно я слышал свистящее дыхание ветра в пустоте под корзиной воздушного шара.

Примерно через полчаса ветер подхватил шар и путешествие началось, хоть я пока и не понимал, в какую сторону двигаюсь. Я проверил горелки – все работало – и наладил связь со съемочной группой, которая должна была сопровождать меня на вертолете. Я растянул около тридцати метров антенны высокочастотного радио и попытался связаться со Стюартом Нанном и Гэвином, которые остались на земле, используя ОВЧ-радио[16]16
  ОВЧ – очень высокие частоты (прим. ред.).


[Закрыть]. Ответа не последовало, поэтому я переключился на высокие частоты и попробовал выйти на связь с командным пунктом. Тишина. Затем я сделал попытку установить контакт с диспетчером аэропорта Лонгйира, но снова мне ответом было молчание. Я переключился на спутниковый телефон. Он тоже не работал. Это было странно. Я понял, что лечу на запад, к аэропорту, и снова попытался связаться с вышкой. Диспетчер меня не слышал, хотя я пролетал прямо над ним. Плохие новости. Я взял спутниковый GPS-навигатор, но и он не работал. Также не работала система «Магеллан», которая предназначалась для отправки электронных писем, а «Орбиком» не передавал мои координаты и данные о высоте полета в командный пункт. Я не провел в воздухе и часа, а мой полет уже оказался под угрозой. Было понятно лишь, что шар движется куда-то на запад, но ни я, ни кто-либо еще понятия не имел, каким курсом я в итоге лечу. У меня не было ни навигационного оборудования, ни средств связи. Я оказался в худшем положении, чем Андре, у которого имелись хотя бы голуби.

Не получая из командного пункта указаний относительно того, какой курс взять, чтобы не столкнуться с горами, я положился на инстинкт. Сказать это проще, чем сделать, ведь я впервые вылетал из фьорда, окруженного горами высотой 1800 м. Не имея точных данных, я решил не рисковать. Я поднялся на 3200 м, а затем еще выше, на 3300 м, чтобы точно перелететь через горы, стоявшие впереди. Следующие полчаса я пытался оживить свои средства связи и поклялся посадить шар, если они не заработают, пока побережье Шпицбергена не скрылось из виду. Современные технологии прекрасны, но, если они не работают, толку от них немного, а мне не хотелось улетать прочь от Шпицбергена, не имея возможности ни с кем связаться. Я окончательно решил, что лететь без средств связи и навигационного оборудования нет смысла, когда рядом показался вертолет съемочной группы. Мое ОВЧ-радио не работало, поэтому я не мог ни поговорить с пилотом, ни передать телекартинку по микроволновой связи.

Примерно через полтора часа я решил, что ничего не могу поделать с отсутствием связи, а потому лучше просто расслабиться. Я сел на сумку-холодильник и сделал несколько снимков, пока шар плавно скользил над горами. От красоты захватывало дух. Облака рассеялись, и внизу показалась земля. Я снова вытащил GPS-навигатор, надеясь, что он заработает, и испытал облегчение, когда экран ожил и я увидел, что преодолел около 16 км. Были и другие хорошие новости. Я направлялся на север и сумел найти свое местоположение на карте и подтвердить правильность данных, сориентировавшись по горам, которые видел вокруг.

Но связи у меня по-прежнему не было, а без прогнозов Люка Трюллеманса я летел вслепую. Я проверил гидрокостюм – швы, капюшон, и свисток, – понимая, что, возможно, он спасет мне жизнь. Без него я продержусь от силы три минуты, если мне придется посадить шар на воду. Под костюмом у меня было термобелье, и в таком облачении я мог выдержать около часа в ледяной воде. Я также проверил надувной плот, снабженный термоковриком и теплоизолирующим матрасом. Запихнув в плот несколько сигнальных шашек, я удостоверился, что аварийный маячок работает. Рисковать мне не хотелось.

В восемь вечера я наконец сумел наладить высокочастотное радио и испытал огромное облегчение, когда из колонки донеслись голоса c радиостанции «Стокгольм». Я передал им свои координаты.

– Семьдесят восемь градусов тридцать шесть минут северной широты, пятнадцать градусов пятнадцать минут восточной долготы. Я лечу на высоте три тысячи сто метров, держу курс три-пять-один и двигаюсь со скоростью двенадцать с половиной узлов. Пожалуйста, проинформируйте командный пункт «Британник Челленджера».

Через полтора часа я услышал радостный голос Клайва Бейли, передающийся из Бирмингема через радиостанцию «Стокгольм». Я сообщил свои новые координаты – я находился в девяноста морских милях от той точки, которую ранее называл радисту «Стокгольма», – и сказал, что большая часть моих средств связи не работает.

– Что будешь делать, старик? – спросил он.

– Я хотел спросить у тебя, юноша, – ответил я.

– Пока ты над Шпицбергеном и видишь, где можно приземлиться, решать тебе. Я точно не знаю, куда ты направляешься.

Я велел Клайву следить за моими передвижениями, ориентируясь на данные, передаваемые системой «Аргос», но Клайв ответил, что командный пункт не получает этих данных. Система должна была определять мое местоположение с точностью до 90 м, затем передавать информацию через спутник в Вашингтон, а оттуда – в электронном письме в Бирмингем. Мы решили перевести «Аргос» в аварийный режим и проверить, не заработает ли она. Я провел в воздухе более трех часов и по-прежнему опасался, что в любой момент могу остаться без связи, но паника ненадолго отступила.

Далее нужно было запустить автопилот, но у меня возникли проблемы с горелками. Стоило мне дотронуться до рычага управления, как «Британник Челленджер» взмывал на 150 м, а порой и еще выше. При такой чувствительности я не мог установить автопилот на поддержание конкретной высоты, поскольку при малейшем увеличении тяги шар сходил с нужного пути.

Я сделал несколько попыток наладить автопилот и даже попробовал подлететь к нужной высоте снизу, надеясь, что в тот момент, когда «Британник Челленджер» перестанет подниматься, он окажется на нужном пути и последует по нему. Но все было тщетно. В одиннадцать вечера я связался с командным пунктом и сказал, что не доверяю автопилоту. Клайв посоветовал мне не прекращать попыток, поскольку я не смогу спать, пока его не настрою.

– Ты знаешь, что делать, старик. Я все объяснил тебе много месяцев назад. RTFM[17]17
  RTFM – Read The Following Manual, «Читайте прилагаемую инструкцию» – стандартный ответ службы поддержки пользователя в тех случаях, когда ей нечего больше сказать (прим. ред.).


[Закрыть] – знаешь, что это значит? – сказал он.

– Да, юноша. Читай инструкцию, черт возьми.

Пока выговор Клайва еще звучал у меня в ушах, я вытащил ламинированную инструкцию, но толку от нее было мало. Клайв пообещал, что свяжется с американским производителем автопилота и попросит совета.

Вскоре после полуночи он передал мне инструкции по настройке автопилота и приказал поспать. Я по-прежнему кипел от адреналина и совсем не чувствовал усталости, но понимал, что Клайв предупреждает меня о том, что скоро она меня одолеет.

Производитель автопилота посоветовал отключить одну горелку и перекрыть подачу топлива к другой. Предполагалось, что в таком случае автопилот произведет настройку самостоятельно. Если он попытается увеличить тягу на горелках, ничего не произойдет, поэтому он зафиксируется на необходимой высоте, не поднимая шар выше. Я последовал инструкции, и все сработало. Отлично. Автопилот встал на нужную высоту 3000 м. Я включил одну горелку, но сделал пламя слабым, чтобы автопилот не произвел серьезных корректировок. Наконец я смог немного расслабиться и посмотреть по сторонам.

Но я недолго любовался видом. В час ночи Клайв связался со мной и сказал, что Люк прислал срочную инструкцию через час снизиться до 1800 м, чтобы продолжать движение на север. В три часа ночи Клайв передал мне данные о новом наборе путей. Люк рассчитал пути в 12° к востоку от направления на север на высоте 2500 м, в 7° на высоте 2350 м, в 19° на высоте 1800 м, а также в 355° на высоте 1200 м. Клайв посоветовал мне по возможности оставаться на высоте 1200 м. Я устал, мне было сложно ориентироваться среди однообразного ландшафта, а летел я над водой, поэтому небольшая высота была, пожалуй, самой безопасной, ведь на ней я мог обходиться без дополнительного кислорода.

Я летел в ночи и чувствовал усталость, но заснуть не мог – мне мешали арктическое солнце и страх, что автопилот по-прежнему работает не слишком стабильно. У меня не было аппетита, поэтому я даже не смотрел на свои полярные пайки. Вместо этого я съел сэндвичи и грибной суп, которые прихватил со Шпицбергена, скрестил пальцы и дождался семи утра понедельника, 29 мая, когда я побил британский рекорд по одиночному пребыванию в воздухе, который составлял тринадцать часов.

Момент был чудесен, но времени насладиться им не было. Слишком много приключений ждало впереди.

Глава 7
Начало пути

Виргохамна, Норвежская высокая Арктика

21 июня 1897 года

Северо-восточный ветер свистел у шаткого ангара, а Нильс Стриндберг сидел один в полутьме, думал об Анне и писал письмо брату. Было девять вечера, и свет давало лишь полуночное солнце, лучи которого пробивались сквозь щели между досками. Однако, находясь на вахте, Стриндберг не смел зажечь ни свечу, ни парафиновую лампу, ведь всего в нескольких метрах от него водородный аппарат накачивал горючим газом гигантскую оболочку. Сейчас, будучи наполненной наполовину, она покачивалась рядом, как кусок рыхлого теста.

«Мне только и думается, как чудесно будет вернуться домой. Я знаю, что сейчас моя маленькая Анна грустит, но она будет очень счастлива, когда мы встретимся вновь», – написал он, а затем рассказал Туре о том, как тяжела была дорога в Виргохамну и как много сложностей возникло при подготовке к запуску шара.

18 мая Стриндберг, Андре и их новый компаньон, Кнут Френкель, отплыли из Гётеборга на борту шведской канонерской лодки «Свенсксунд». Как и годом ранее, их провожали десятки тысяч людей, но теперь вместо наивного оптимизма Стриндберг и двое его спутников ощущали угрюмую решимость осуществить задуманное. Все на борту «Свенсксунда», включая лейтенанта Вильгельма Сведенборга, запасного участника, который отправился бы в экспедицию при отказе любого из троих путешественников, и специалиста по воздушным шарам Алексиса Машурона, заменившего Анри Лашамбра, приходящегося ему дядей, понимали, что настал решающий момент: они должны были либо вернуться с полюса с победой, либо не вернуться вообще.

Наблюдая, как Гётеборг исчезает в тумане на горизонте, Стриндберг вспоминал последние мгновения, проведенные с Анной в Стокгольме. Пока «Свенсксунд» шел вдоль длинного шведского и норвежского побережья на север, к Тромсё, он снова и снова дотрагивался до билетов на выставку, которые положил в карман жилета. Билеты служили ему напоминанием о последнем вечере, когда они с Анной весело болтали, понимая при этом, что у них осталось совсем мало времени. Тогда Стриндбергу казалось, что невозможно и представить, как он сможет прожить хоть день, не увидев Анну, но теперь месяцы после помолвки, которые они провели, почти не разлучаясь, представлялись ему далекими, словно случившимися в другой жизни. Казалось, что от Анны его отделяют миллионы километров, ведь единственным способом связаться с ней оставались письма. Стриндберг сожалел, что в то утро, уезжая на вокзал, не выглянул из экипажа и не посмотрел в последний раз на Анну, которая стояла на крыльце дома его родителей. Он понимал, что может никогда больше ее не увидеть, и мечтал повернуть время вспять, чтобы узнать, как она смотрела ему вслед – сквозь пелену слез или же с расслабленной улыбкой на губах.

Приехав в Гётеборг, Стриндберг наблюдал, как шар, его сетку, гондолу, гайдропы и водородный аппарат грузят в трюм «Свенск-сунда». Паровой двигатель и всю провизию экспедиции везли на «Вирго», и 27 мая корабли должны были встретиться в Тромсё. Все снаряжение пересмотрели, и, хотя Андре не спешил признавать это публично, Стриндберг знал, что он учел критику Экхольма, относящуюся к их прошлой попытке, и внес изменения, которые должны были повысить шансы «Орла» на успех. Теперь на экваторе шара появились две дополнительные камеры, и этот пояс, служивший для повышения подъемной силы, увеличил объем шара с 4500 до 4800 кубометров. Андре утверждал, что этого достаточно, чтобы шар оставался в воздухе на протяжении тридцати дней, хотя Экхольм и продолжал настаивать на своем.

Изменилось и кое-что еще: появился Кнут Френкель. Третий участник экспедиции был книгой за семью печатями, но Стриндберг несколько раз встречался с ним после того, как Андре выбрал его в свои компаньоны, и проникся к нему симпатией. Стриндберг радовался уже тому, что в свои двадцать шесть Френкель был ближе к нему по возрасту, чем Экхольм и Андре. Инженер Френкель, человек чрезвычайно спортивный, провел значительную часть из последних шести месяцев в Париже, где совершил девять полетов на воздушном шаре, приобретая навыки воздухоплавания. В свободное от этих занятий время он много общался с прессой, которая по-прежнему горячо интересовалась всем, что касалось их экспедиции к Северному полюсу. Кстати, Стриндберга и Френкеля поразило, что их восковые копии вместе с фигурой Андре теперь выставлялись в лондонском Музее мадам Тюссо.

Тридцатого мая, через три дня после выхода из Тромсё, «Свенсксунд» и «Вирго» пришли на остров Датский. На пути им, к счастью, не встретились льды, но при подходе в Виргохамне они увидели плотнейший паковый лед, который морские течения и северный ветер загнали в бухту. Стриндберг большую часть плавания фотографировал корабли и впервые увидел знакомые черные гранитные горы Датского именно в объектив своей большой фотокамеры. Он поднял голову, оторвавшись от видоискателя, и повернулся к Френкелю.

– Итак, Кнут, ты видишь это в первый раз. Что скажешь?

Френкель посмотрел вверх, на черные горы, затем вниз, на каменистый берег.

– Если бы я мог взлететь на шаре откуда угодно, это место я выбрал бы в последнюю очередь. Но сложности нас не пугают, верно?

Стриндберг посмотрел на знакомый изгиб залива. Место было неприветливым: черные скалы и белая граница льда в горной чаше.

– Возвращение на остров Датский навевает воспоминания о неудаче, постигшей нас в прошлом году, но я чувствую, что на этот раз все будет иначе, – ответил он. – Мы знаем, что нужно делать, чтобы подготовиться, и теперь мы приехали раньше. У нас достаточно времени, чтобы поймать ветер, дующий в северном направлении.

Но Андре при виде острова Датский преисполнился страха.

– Нам не пройти! Придется ждать несколько недель, пока лед не растает, – крикнул он графу Эренсверду, шкиперу «Свенск-сунда».

Эренсверд лишь снисходительно улыбнулся и отдал приказ наполнить кормовые резервуары водой. Нос «Свенсксунда» поднялся, а винт ушел под лед. Стриндберг пораженно наблюдал, как канонерская лодка движется дальше. Паковый лед трескался, стонал и скулил, прорубаемый металлическим корпусом судна. И все же «Свенсксунду», за которым шла «Вирго», потребовался почти целый день, чтобы оказаться в пределах видимости берега.

Андре мерил палубу шагами, Френкель сидел как на иголках, а Стриндберг мучился от волнения. Они ждали, когда впереди покажется выстроенный для шара ангар. Стриндберг гадал, пережил ли он суровую арктическую зиму. Он знал, что здесь месяцами дули ветра, скорость которых достигала 40–50 узлов, и влекомые ими осколки льда становились настоящими снарядами, способными пробить дерево.

– Вполне возможно, что ангар для шара придется строить заново, – сказал он Френкелю.

Наконец они увидели два флагштока. Раз столбы еще стояли, сказал Андре Стриндбергу и Френкелю, то выжил наверняка и ангар. В семь вечера «Свенсксунд» и «Вирго» бросили якорь возле хижины Арнольда Пайка, и трое исследователей отправились оценить, какой урон был причинен ангару. Стриндберг присоединился к матросам, которые сошли с кораблей на плавающий в заливе лед и прыгали со льдины на льдину, пока не добрались до неподвижного льда возле берега и не ступили на каменистый пляж, ликуя от радости.

Андре, однако, счел, что ему не пристало скакать по шатким льдинам и настоял, чтобы его доставили на берег на одной из шлюпок «Свенсксунда». Фотографируя процессию, Стриндберг был несколько смущен сдержанностью своего компаньона: он понимал, что Андре считает прыжки по льду неоправданно рискованными, но также знал, что многие другие наблюдатели сочтут его требование спустить шлюпку на воду вздорным. Шестеро гребцов с трудом погружали весла в воду. В конце концов они отчаялись и стали отталкиваться веслами от льдин, медленно подводя шлюпку к обледеневшему берегу. В шлюпке сидели Андре, Френкель, Сведенборг, Машурон и еще двое пассажиров, и это короткое плавание окончательно превратилось в фарс, когда «Свенсксунд» устроил орудийный салют из шести залпов и Андре ступил на землю.

Невзирая на торжественность момента, Андре поспешил к ангару и обнаружил, что низ деревянной постройки укрыт двумя метрами снега и льда. К огромному облегчению путешественников, видимые фрагменты здания, похоже, почти не получили повреждений.

Но работы было еще много. Следующие две недели плотники трудились над ангаром, а остальные участники экспедиции переносили на сушу снаряжение и припасы. Работа была изнурительной, но Стриндберг радовался, что дела отвлекают его от мыслей об Анне. Френкелю хотелось как можно быстрее покончить с приготовлениями. Он писал брату о своей досаде:

Дорогой Хокон, жизнь превратилась в рутину. Мы встаем в 8:30, но Андре и команда на ногах с 6:30. Завтрак кошмарный. Тухлые яйца для желающих, сливок к чаю нет, не считая сгущенного молока, а это гадость. Затем мы строим ангар для шара, собираем водородный аппарат, проводим наблюдения и так далее, до обеда, который начинается в двенадцать часов. После этого я либо снова берусь за работу, либо иду на охоту с одним из офицеров и возвращаюсь к шести. Порой во время этих вылазок мы находим останки голландских рыбаков, которые пытали удачу на безлюдном севере, – жуткое зрелище.

По приказу Андре лед в заливе взорвали с помощью динамита, чтобы облегчить подход к кораблям, но разгрузка 80 тонн серной кислоты и 23 тонн железных опилок, необходимых для производства водорода, казалась Стриндбергу каторжным трудом, пока он фотографировал мужчин, которые переносили грузы к лодочной станции.

Через два дня, когда полоска воды между кораблями и берегом снова замерзла и превратилась в еще более беспорядочное, чем раньше, нагромождение торосов, Стриндберг запечатлел, как десять самых крепких участников экспедиции пытаются вытащить на берег оболочку «Орла». Под руководством Машурона они прорубили во льду канал и поволокли по нему оболочку, завернутую в мешковину на манер двухтонной сосиски. На эту задачу ушло больше дня, и особенные затруднения вызвали два ледяных гребня, которые пришлось взорвать динамитом, заложив шашки в глубокие трещины. В итоге с помощью Френкеля и еще десятерых человек, тянувших за веревки, шар втащили в ангар по доскам, смазанным животным жиром. 15 июня оболочку наконец разложили на деревянном полу ангара, и теперь можно было ее наполнять.

– Прежде чем наполнять шар водородом, необходимо удостовериться, что оболочка нигде не дает утечки, – настаивал Андре.

Не ограничившись увеличением объема шара в Париже, он также учел замечание Экхольма о том, что водород выходит из оболочки через миллионы дырочек от иголок, идущих вдоль швов. На швы, подобно пластырю, приклеили дополнительные полоски шелка. Под руководством Машурона гигантский шар накачали воздухом, и девять человек из команды «Свенсксунда» забрались внутрь него, чтобы запечатать швы гуммилаком. Стриндберг несколько раз приходил посмотреть, как идут дела, и поражался выносливости людей, которые работали по десять-двенадцать часов без перерыва и затем выбирались из шара, глотая свежий воздух, одурманенные парами лака.

Когда швы были герметично запечатаны, запустили водородный аппарат. Двадцать первого июня наступила очередь Стриндберга следить за наполнением шара газом. Более легкий водород постепенно вытеснял более тяжелый воздух из оболочки «Орла», а Стриндберг продолжал свое письмо брату Туре:

Странно сидеть здесь снова год спустя и думать, что я помолвлен с самой замечательной во всем мире девушкой, моей любимой Анной. Мне впору рыдать о потерянном счастье, которого я, возможно, никогда больше не увижу, но мои слезы ничего не значат, если Анна счастлива. Она любит меня, и меня переполняет гордость при мысли, что ее, вероятно, тронет моя гибель. Но я буду оптимистом. Шар покрыт лаком и более герметичен, чем в прошлом году. Впереди у нас лето, которое принесет хорошие ветра и солнечный свет. Разве мы обречены на неудачу? Я искренне верю, что нас ждет успех.

Через несколько дней шар наполнился и встал вертикально, натянув швартовы в ангаре. Стриндберг сделал еще несколько фотоснимков, пока матросы ходили вокруг «Орла» и подносили к швам полоски хлопковой ткани, пропитанной ацетатом свинца, чтобы выявить любой намек на протечку. Как ученый Стриндберг знал, что, вступив в реакцию с сернистыми примесями в газе, ацетат свинца почернеет и покажет, где «Орел» недостаточно герметичен. Он вздохнул с облегчением, выяснив, что протечек немного, и позже в тот же день путешественники и матросы собрались вместе, чтобы отметить успех шампанским. Подготовка шла относительно хорошо, и впервые с момента прибытия на остров Датский Стриндберг ощутил прилив сил, подумав о скором начале экспедиции. Последние несколько дней он вместе с Андре и Френкелем втирал вазелин в гайдропы, отчего их руки опухли и покрылись мозолями, порезами и ссадинами.

Наконец гондолу прикрепили к оболочке и загрузили снаряжением и провизией. Начался последний этап предполетной подготовки. Все трудились без устали и прервались лишь в ночь летнего солнцестояния. Экипажи двух кораблей, механики, плотники и рабочие, специалисты по воздушным шарам и техники по газу, а также, разумеется, Стриндберг, Андре и Френкель, отметили этот праздник, выпив 530 пинт пива, предоставленных пивоварней из Гётеборга. На каменистом пляже установили столы на козлах. Люди пели, играли на гитарах, аккордеонах и скрипках и под полуночным полярным солнцем поднимали тосты за троих воздухоплавателей, желая им удачи в предстоящем путешествии. Стриндберг фотографировал праздник.

25 и 27 июня в Виргохамну зашли два туристических парохода, «Экспресс» и «Лофотен». «Вирго» уже отчалил, забрав большую часть матросов, и Андре был весьма недоволен из-за вторжения любопытствующих, но Стриндберг смог наладить с новоприбывшими контакт.

– У вас нет писем для Нильса Стриндберга? – поинтересовался он у капитана «Лофотена». – Я жду вестей из Стокгольма.

Капитан вытащил стопку писем, среди которых Стриндберг нашел и несколько посланий от Анны.

– Могу ли я уговорить вас доставить несколько писем в Швецию? – спросил он. – У меня есть два-три срочных письма, которые не могут ждать, пока экспедиция вернется в Тромсё.

– Предлагаю вам сделку. «Лофотен» отвезет вашу почту в Швецию, при условии что некоторые пассажиры смогут остаться в бухте на «Экспрессе» и дождаться запуска вашего шара. Они проделали немалый путь и не хотят уезжать, не увидев главного.

– Мне нужно посоветоваться с главным инженером Адре. Он решает, кто будет присутствовать при запуске. Если он согласится, то будет ожидать ответной услуги, – сказал Стриндберг и пошел искать Андре.

Вскоре Стриндберг вернулся на «Лофотен».

– Главный инженер Андре не против, но при условии, что после запуска шара «Экспресс» отвезет Сведенборга, четвертого из нашей группы, на Семь островов, чтобы он организовал как можно севернее склад провизии на крайний случай.

Капитаны судов согласились. «Лофотен» через несколько дней покинул бухту, но «Экспресс» остался на якоре и дождался 1 июля, когда «Орел» наконец полностью подготовили к взлету. Это произошло значительно позже, чем надеялись Андре, Стриндберг и Френкель, но Стриндберг успокаивал себя тем, что на этот раз они хотя бы подготовились раньше, чем год назад. Все швы были тщательно проверены, все снаряжение погружено, и Андре объявил, что экспедиция начнется, как только подует южный ветер, который унесет шар на север. И снова они стали ждать ветра.

Шестого июля раздался клич.

– Южный ветер! Ветер дует с юга! – крикнул часовой.

Ветер, который неделями дул с северо-запада и северо-востока, сменил направление и теперь дул прямо на север. Стартовая группа пришла в полную готовность. В шар добавили водорода, а техникам велели приготовиться разбирать северную стену ангара.

Андре весь день перемещался между ангаром, метеорологическим оборудованием и хижиной Арнольда Пайка, где снова расположился штаб экспедиции. Казалось, условия как нельзя лучше подходят для взлета: ветер дул в верном направлении, давление снижалось.

– Условия идеальные, верно? Надо взлетать, – сказал Стриндберг, когда Андре в очередной раз постучал ручкой по барометру. Его удивляло, что Андре еще не велел им скорее бежать в ангар. – Разве не таких условий вы ждали для запуска «Орла?» – продолжал он. – Вы сказали, что ветер должен дуть с юга, а атмосферное давление – снижаться. Оба условия выполнены.