Читать книгу "По воле ветра. Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи"

По понедельникам я встречался с командой в пабе «Глобус» в Бате, и мы вечерами обсуждали свои планы. Название паба подходило нам как нельзя лучше, ведь все члены команды, не считая меня, так или иначе участвовали в подготовке кругосветного путешествия на воздушном шаре. У каждого была важная роль, но стержнем предприятия выступал Клайв Бейли, менеджер проекта и специалист по логистике. Клайв – энергичный человек, всегда пышущий энтузиазмом и наделенный блестящим чувством юмора. Он с первой встречи стал называть меня «стариком», поэтому я окрестил его «юношей», и эти прозвища к нам приклеились.

Гэвин Хейлс, ответственный за взлет, обычно вечерами орудовал иголкой, сшивая оболочку шара. Пока аэростат не оторвался от земли, я зависел от этого крепкого мужчины, в прошлом младшего сержанта гренадерской гвардии, больше, чем от всех остальных. Он был настоящим кладезем технической информации. На работе он был спокоен и собран и поглаживал густую бороду всякий раз, когда подыскивал ответ на мой вопрос, но в свободное время любил повеселиться и кого-нибудь разыграть.

По рекомендации Клайва и Гэвина я связался с Питом Джонсоном, которого они назвали одним из лучших инженеров по горелкам в мире, и попросил его сконструировать и собрать горелки и топливную систему для моего шара. Как и многие другие специалисты, он заявил, что я безрассуден, и даже назвал меня сумасшедшим, услышав о моем желании долететь до Северного полюса. Но стоит отметить, что Пит – типичный задумчивый и неразговорчивый инженер, который носит очки, как у Брейна из «Предвестников бури»[7]7
  «Предвестники бури» (Thunderbirds) – серия британских фантастических фильмов о спасателях, борющихся с мировыми катаклизмами (прим. ред.).


[Закрыть], и его представления об опасности диаметрально противоположны моим. Я привез его в Канаду, чтобы испытать горелки, и он был чудесен: очень вдумчивый, очень уравновешенный и всегда твердо стоит на своем.

Последним членом команды был Киран Старрок, который устанавливал электрику на гондоле «Брайтлинг Орбитер». Он давал советы и оказывал мне поддержку, но предпочитал официально не связываться с проектом, считая мой план слишком опасным.

На каждой нашей встрече за столом звучали бесценные советы и идеи, хотя мои советники и столкнулись с некоторым сопротивлением, когда дело дошло до снабжения экспедиции оборудованием и вспомогательными ресурсами. Привыкшие к огромным бюджетам кругосветных перелетов, они спокойно нанимали самолеты «Лиарджет», но у меня, вероятно, было меньше денег, чем Ричард Брэнсон выделял на развлечения в ходе собственных кругосветок.

С самого начала мы решили использовать как можно меньше технологий, главным образом чтобы оставаться верными духу Андре, но также чтобы свести к минимуму расходы, сложность и вероятность поломки какого-нибудь очередного хитрого устройства. Ради минимизации затрат и расхода топлива мы отдали предпочтение относительно небольшому шару с плетеной корзиной вместо большого аппарата с тяжелой герметичной гондолой. Кроме того, расход топлива снижался благодаря полету в условиях круглосуточного дня. Мы заложили в бюджет 570 л пропана, но я полагал, что на самом деле мне понадобится гораздо меньше.

Мы остановились на розьере[8]8
  Розьер – разновидность воздушного шара, отличающаяся наличием двух камер. Одна из них заполнена летучим газом, вторая – горячим воздухом. Конструкция позволяет контролировать высоту без потери летучего газа и вместе с тем требует меньше горючего, чем просто шар с горячим воздухом – монгольфьер (прим. ред.).


[Закрыть] объемом 2500 кубометров, хотя многие шары, летавшие вокруг света, были более чем в десять раз больше. Это значило, что наш шар стоил в десять раз меньше, потреблял более чем в десять раз меньше топлива и был значительно более маневренным.

По иронии судьбы Андре имел больше общего с Брэнсоном и другими воздухоплавателями-кругосветчиками, чем со мной. Андре пользовался новейшим оборудованием своей эпохи, и многие кругосветки современности тоже применяют самые продвинутые технологии. Я пытался как можно точнее воспроизводить подход Андре, хотя из-за этого мой метод и казался несколько устаревшим. Впрочем, Андре летел на водородном аэростате, а я использовал гелий. Это было безопаснее, и, поскольку гелий не горюч, я мог регулировать высоту, нагревая газ, вместо того чтобы сбрасывать балласт. Но все же принцип оставался неизменным: как и Андре, я летел на газовом шаре. Мой шведский предшественник путешествовал в плетеной корзине, и такой же план был у меня, хотя корзина Андре и была гораздо больше и удобнее, чем та, что я купил с рук за тысячу фунтов. Но в одном важном отношении шар Андре отличался от моего: он был управляемым. Зато у меня был доступ к гораздо более полным прогнозам погоды, которые я надеялся использовать, чтобы найти ветровые потоки, или «ветровые пути», и добраться с их помощью до Северного полюса. Кроме того, я располагал более совершенными коммуникационными устройствами: высокочастотным радио и спутниковым телефоном. Андре довольствовался почтовыми голубями и посланиями в бутылке.

К началу февраля шар и горелки были почти готовы, а большая часть оборудования собрана. Оставалась лишь одна проблема: прибудет ли вовремя цистерна с гелием, которую мы отправили на Шпицберген на ледоколе. Ожидание было волнительным. Я понимал, что если ледокол не пробьется сквозь паковый лед, то следующий отправится лишь в мае, а для меня это было слишком поздно. К счастью, на помощь пришли жители Шпицбергена, и больше всех помог Атле Браккен, капитан порта. На любую просьбу он отвечал: «Не проблема». Это было очень приятно – я не раз бывал в высокоширотной Арктике и видел, что некоторые жители тех краев не стесняются пользоваться безвыходным положением путешественника, назначая непомерную цену за свои услуги.

В конце февраля, примерно за шесть недель до запланированного взлета, я отправился в Плимут, чтобы сделать последнюю попытку побороть свой страх воды. Я записался на ускоренный курс ВВС по техникам выживания для пилотов реактивных самолетов, единственную учебную программу такого типа, и надеялся, что пойму, как сдерживать панику, а следовательно, смогу выжить, если мне придется нырнуть в воды Северного Ледовитого океана.

Ранним утром я натянул на себя гидрокостюм. В свои сорок три я был гораздо старше остальных пассажиров катера, который несся по волнам в нескольких километрах от девонского побережья. Сидевшие рядом ребята были не старше 19 лет, а некоторые из них и вовсе еще не начали бриться. Все они были гораздо спортивнее и отважнее меня, как и подобало будущим пилотам реактивных истребителей.

Дул 8-балльный ветер, высота волн достигала 2–3 м, и у меня не возникало сомнений, что инструкторы дали двигателю полный ход именно потому, что на борту есть гражданский. Я сидел, пристегнутый к креслу-катапульте, а затем без предупреждения оказался за бортом. Для меня это было слишком, но инструктор сказал, что только так и можно смоделировать приземление в воду с парашютом после экстренного катапультирования из подбитого истребителя.

Вода. Воздух. Вода. Воздух. Моя голова то выныривала, то скрывалась в море, большую часть времени оставаясь под водой. Я получал не больше секунды, чтобы набрать воздуха, а затем веревка перекручивалась, увлекая меня под воду, или меня накрывало волной и вместо воздуха я глотал Атлантический океан.

Для Руне это был бы обычный день. Когда мы шли к полюсу, он рассказал мне, как однажды он сам и еще один боец норвежского спецназа покинули подводную лодку через люк торпедного аппарата, проплыли несколько километров до берега, выполнили задачу и уплыли обратно в море, где их подобрал низко летящий самолет. Я видел, что он совсем не боится ледяной воды. В 1998 году, на следующий день после того, как мы дошли до Северного полюса, я провалился под лед, когда мы искали плоскую льдину, подходящую для посадки самолета. У меня промокла лишь нога, но Руне немедленно пришел мне на помощь и прыгнул в воду, не снимая лыж. Он испугал меня, на несколько секунд исчезнув под водой, но затем вынырнул из черной полыньи, отплевываясь ледяной крошкой, и поплыл прямо в лыжах. Он казался невозмутимым, но я пришел в ужас.

Однако я был простым смертным, и никогда мне не было страшнее, чем когда меня тащили на веревке за катером по холодной Атлантике. Страх едва ли не парализовал меня, лишив способности ясно мыслить и действовать. Я знал, что должен делать, но мой мозг с трудом соображал под напором воды, а тело отказывалось подчиняться его приказам. Я знал, что нужно расстегнуть пряжку, которой я пристегнут к веревке, но встречный поток воды не давал поднять руки. Затем я понял, что, когда я поворачиваюсь наверх и мое лицо оказывается над водой, у меня появляется от силы две секунды, чтобы дотянуться до пряжки. С третьей попытки у меня наконец получилось, я выскользнул из обвязки и посмотрел вслед катеру, который устремился прочь без меня, унося с собой крики экипажа и кресло-катапульту, болтавшееся сзади.

Я был в ужасе. Я остался один в воде и понимал, что где-то рядом меня ждет спасательный плот, но никак не мог сориентироваться и разглядеть его за волнами. Катер вернулся, и, когда он проплывал мимо меня, инструктор указал мне, где искать плот. Я поплыл в нужном направлении и сумел его разыскать – пожалуй, это было чистое везение. Плот не раскрылся, но я смог сорвать пломбы. Он развернулся и надулся. Я испытал облегчение, но лишь на краткий миг. Теперь мне нужно было забраться на плот, пока вокруг бушуют 2-3-метровые волны и дует 8-балльный ветер, который поднимает брызги, густые, как туман. От соленой воды щипало глаза, поэтому я прищурился и едва видел, что делаю. Я попытался забраться на плот, но опрокинул его, и мне пришлось перевернуть его обратно. После нескольких попыток я все же втащил свое тело на черное резиновое суденышко диаметром в 2 м. Оказавшись внутри, я обнаружил, что плот на несколько сантиметров залит водой, которая продолжает быстро прибывать. Я тотчас принялся ее вычерпывать, говоря себе, что скоро все закончится – что было большим заблуждением. Целый час я отчаянно вычерпывал воду ноющими и потрескавшимися руками, а вертолет, который должен меня забрать, по-прежнему не появлялся. Поднимаясь на каждой следующей волне, я думал, что вот-вот упаду обратно в море. Через полтора часа меня, замерзшего и уставшего, перепуганного и страдающего от морской болезни, наконец спас прилетевший вертолет.

Испытание было чудовищным, но я рад, что справился с ним. Оно очень мне помогло – лучшего курса было не найти. Я не только выяснил, что смогу пережить кошмар в море, но и понял, что должен взять с собой в полет гидрокостюм и спасательный плот. Такие уроки могут спасти путешественнику жизнь.

К началу марта мы собрали все оборудование. В огромном списке было более двухсот позиций, от горелок и корзины до пластиковых ложек, канцелярских кнопок и набора для шитья[9]9
  Полный список снаряжения приводится в Приложении 2 на странице 291.


[Закрыть]. Особенно важными были коммуникационные и навигационные устройства, но одного ключевого компонента по-прежнему не хватало. Предполагалось, что оболочка «Британник Челленджера» будет готова в феврале, но наступил март, а работу над ней еще не завершили. Несколько дней спустя я должен был отправиться на Шпицберген на вторую разведку и, если погода будет благосклонна, планировал вылететь в начале апреля, но шара у меня еще не было. В этом проекте насчитывалось столько отдельных элементов, что порой я гадал, не слишком ли сложна для меня вся эта логистика.

Незадолго до вылета на Шпицберген я заехал в штаб-квартиру «Британник Эшуранс» неподалеку от Бирмингема, чтобы «дать старт» экспедиции на глазах у сотрудников компании. На меня смотрело более тысячи человек, и впервые я осознал размах своего предприятия. Благодаря масштабу экспедиции и финансовой поддержке «Британник Эшуранс», за мной наблюдал весь мир, и тут я вдруг понял, что попал в центр внимания. И не в последний раз спросил себя, во что же я впутался.

К середине марта, через несколько дней после того, как первый свет озарил полугодовую зимнюю тьму Шпицбергена, мы с Клайвом Бейли снова приземлились в Лонгйире. Впервые за все наши визиты на Шпицберген мы увидели далекие и пустынные ландшафты. В порту стояли льдины, а над фьордом возвышались заснеженные горы. Тут и там, где пристани не были белыми от снега, на них чернела угольная пыль. Горное дело – единственный промысел на Шпицбергене и единственная причина, по которой небольшое количество людей живет на этом острове далеко за Северным полярным кругом, в самом северном крае Европы.

Я видел в Арктике и менее приветливые места, но нигде не было таких высоких гор, как вокруг Лонгйира. А ведь именно отсюда мы надеялись взлететь. Мы выбрали стартовую площадку посреди узкой долины, надеясь, что ее отвесные стены хотя бы отчасти защитят нас от приповерхностных ветров. Предполагалось, что легкий ветер подхватит «Британник Челленджер» после взлета и понесет вниз по долине. Двигаясь к фьорду, я должен был успеть набрать не менее 1800 м высоты, чтобы пролететь над горами по другую сторону залива. Учитывая, что у меня на борту были баллоны с сжиженными газами – пропаном и кислородом, – я вовсе не хотел упасть на склон горы. «Британник Челленджер» можно было назвать летающей бомбой, и при падении я мог надеяться лишь на чудо. При аварии самым вероятным исходом была бы гибель в колоссальном взрыве и облаке черного дыма. Увидев горы, я сначала подумал, что в жизни не смогу их пересечь, а когда мы снова навестили профессора Гьессинга, он подтвердил мои опасения.

– Вам понадобится помощь специалиста, который будет значительно лучше меня, – сказал он.

До первой возможной даты взлета оставалось меньше месяца, и впервые у меня появились сомнения. Может, я беру на себя слишком много? В прошлом я придерживался тактики постепенного усложнения экспедиций. Она появилась благодаря горькому опыту, после провала своей первой попытки покорить Северный полюс в 1983 году. Тогда, в возрасте двадцати шести лет, я узнал, что опыт ничем не заменишь.

Я пытался стать первым человеком, который доберется до Северного географического полюса – вершины мира – в одиночку и без поддержки, но плохо представлял себе суровые условия Арктики. Я отправился туда очертя голову и после этого понял, что секрет успеха в том, чтобы постепенно поднимать ставки с каждой следующей экспедицией. Через год я отправился на Северный магнитный полюс – в ту точку, куда указывают все компасы. Добраться до него было легче, и я стал первым, кто покорил его в одиночку и без поддержки. В 1992 году я дошел до Северного геомагнитного полюса[10]10
  Геомагнитные полюса Земли – условные точки, в которых находились бы магнитные полюса, будь магнитное поле нашей планеты симметричным (что, увы, не так). Концепция геомагнитных полюсов используется для упрощения некоторых расчетов (прим. ред.).


[Закрыть] – воображаемой точки на карте, находящейся между Канадой и Гренландией, – возглавляя группу из пяти человек. Затем, в 1996 году, я пешком добрался до Южного географического полюса в Антарктиде, а через несколько месяцев под парусом дошел до Южного магнитного полюса. Лишь после того, как я обрел уверенность и опыт, побывав в этих экспедициях, я снова отправился на Северный географический полюс в 1997 году. И снова не сумел его покорить: на этот раз меня подвело оборудование. Усвоив множество ценных уроков, в марте 1998 года я пошел на Северный полюс в третий раз. И наконец добрался до вершины мира.

Я также медленно, но верно совершенствовал свои альпинистские навыки. Это было непросто, но обходных путей тут не существует. Я начал восхождения в Брекон-Биконс, затем отправился в Сноудонию и Шотландию и только потом – в Альпы. Лишь накопив немалый альпинистский опыт и научившись спать в палатке на высоте, я попробовал взойти на Эверест, а потом решил покорить высочайшие горы всех континентов.

Однако на этот раз я нырял в омут, очертя голову. Мой опыт полетов на воздушном шаре в Арктике ограничивался двумя короткими увеселительными прогулками в 1999 году: через Северо-Западный проход и возле Резольюта на севере Канады. Оба раза я поднимался в небо на шарах, наполненных горячим воздухом. Теперь я пытался долететь до Северного полюса – и мало того, что у меня был гелиевый шар, которым я ни разу не управлял, так еще и эксперты полагали, что достичь моей цели невозможно. Дон Кэмерон, один из самых опытных воздухоплавателей в мире, сказал мне, что понятия не имеет, как шар поведет себя в условиях экстремально низких температур и полярного дня. И это не прибавило мне уверенности в своих силах.

Моя вера в успешное путешествие на «Британник Челленджере» оказалась еще сильнее подорвана, когда мы с Клайвом провели на земле испытание горелки. Результат оказался плачевным. Похоже, одна из резиновых прокладок затвердела на морозе, и жидкий пропан стал брызгать во все стороны. О последствиях такой поломки в воздухе не хотелось даже думать.

Проведя на Шпицбергене еще пару дней, мы узнали, что оболочка готова и отправлена на север самолетом. Мы разминулись с ней, когда возвращались в Англию, откуда я вылетел в Брюссель на последнюю встречу с Люком Трюллемансом, который должен был рассказать мне о погоде. Он показал мне карты последних ветровых путей – ни один из них не был особенно многообещающим – и сравнил их с лучшими путями прошлых лет.

– Я по-прежнему считаю, что вы безумец, раз хотите взлетать со Шпицбергена, – сказал Люк. – Ветровой режим будет хуже, чем в любой другой возможной точке старта, а кроме того, в апреле и мае там весьма велика вероятность сильных приземных ветров.

Умудренный опытом бельгиец рассказал, что меня ждет, и подчеркнул, что у меня почти нет права на ошибку.

– Люк, моя судьба в ваших руках. Если вы найдете мне хороший путь на север, то дальше я сделаю все, что в моих силах.

– Нет, Дэвид. Это вы держите ключ к успеху или провалу. Я увижу ветровые пути на экране компьютера, но вам придется найти их в небе. Иногда два пути, ведущих в совершенно разных направлениях, разделяются лишь пятнадцатью метрами высоты.

Я понимал, что это было все равно что нырнуть в реку, не зная, в какую сторону она течет, и все же был намерен попытать свои силы.

– Вы уверены, что хотите и можете осуществить задуманное? – спросил Люк.

– Люк, – ответил я, – у меня нет выбора.

Глава 4
Обратный отсчет

Виргохамна, Норвежская высокая Арктика

14 августа 1896 года

Остров Датский, крошечный клочок земли к северо-востоку от Шпицбергена, был освещен полуночным солнцем в разгар лета, но воздух уже кусался прохладой, предвещая наступление суровой полярной зимы. Через два месяца солнце сядет в последний раз и единственный источник тепла и света скроется за горизонтом до следующей весны.

Но время у Андре было на исходе. Оставалось всего шесть дней до того, как «Вирго», 300-тонный пароход его экспедиции, должен был вернуться через Тромсё в Гётеборг. День за днем воздухоплаватели наблюдали, как на крыше ангара для шара трепыхаются флаги. Каждое утро они поднимали небольшие пробные шары, чтобы не пропустить ветер, который унесет их на север. Вскоре день должен был пойти на убыль, но трем полярникам, ожидающим начала экспедиции, ученым, техникам и морякам, которые их поддерживали, а также туристам и журналистам, следившим за происходящим, казалось, что каждый следующий день задержки тянется все дольше. Большинство газет в Европе и Америке сообщили об амбициозном плане Андре, и взоры мира теперь были направлены на Виргохамну, естественную гавань на краю острова Датский[11]11
  Виргохамна, или «бухта “Вирго”», получила свое название в честь экспедиционного корабля Андре через несколько лет после того, как исследователь вылетел с этого места на Северный полюс.


[Закрыть].

Повсюду работали люди, и атмосфера напоминала военные учения. Восьмиугольный деревянный сарай, ангар воздушного шара, стоял за изгибом огромного черного гранитного утеса. Перед ним на каменистом пляже лежали оборудование, провизия и мусор, оставшийся после нашествия армии плотников, инженеров и котельщиков. Днем они трудились, чтобы подготовить шар Андре, «Орел», к полету в неизвестность. По ночам играли на аккордеонах и скрипках, пели, танцевали и выпивали под полуночным солнцем, гадая, каковы шансы на успех у их работодателя, Саломона Августа Андре, прогрессивного технократа, воздухоплавателя и искателя приключений.

Ближе к вечеру 14 августа, когда рабочий день подходил к концу, с гор над заливом прибежал наблюдатель.

– «Фрам»! – крикнул он. – «Фрам» входит в бухту!

Многие месяцы Андре находился в центре внимания, но теперь оказался лишь одним из зевак, которые смотрели, как приближается побитый непогодой корабль, медленно проходящий сквозь летнюю дымку. Андре мгновенно узнал его. Когда «Фрам» вошел в бухту, Андре разглядел на борту небритых длинноволосых моряков, которые более трех лет назад под предводительством Фритьофа Нансена покинули Норвегию. Прозванный в лондонской прессе «современным викингом», 34-летний норвежец был бесспорным пионером полярных исследований и главным бельмом на глазу Андре.

«Фрам» стал шедевром кораблестроения. Построенный главным образом из итальянского дуба, он был укреплен сталью в носовой и кормовой частях, а дополнением к трем его высоким мачтам, несущим паруса, служил паровой двигатель. Корпус судна был гораздо толще и круглее, чем у обычного корабля, чтобы выдерживать удары и подниматься надо льдом, когда море вокруг замерзало. Обнаружив, что полярный лед дрейфует из Сибири к Шпицбергену, Нансен убедил норвежское правительство выделить ему средства на попытку доплыть до Северного полюса. Собрав команду из 13 человек, он вышел из Осло в июне 1893 года. Три месяца спустя «Фрам» вмерз в лед. Начался долгий дрейф. Теперь, освободившись из ледяного плена, в котором он провел 35 месяцев, «Фрам» медленно продвигался на юг и зашел в Виргохамну, чтобы укрыться от наступающего пакового льда.

Умирая от любопытства, Андре подбежал к капитану «Вирго» Гуго Захау и потребовал, чтобы тот на шлюпке отвез его в Норвежский пролив навстречу «Фраму». Больше всего ему хотелось выяснить, добрался ли Нансен до полюса, ведь успех норвежца лишил бы смысла запланированный полет. Пока Андре плыл к «Фраму» в сопровождении нескольких членов своей команды, за спиной у него маячила верхушка «Орла», которая выглядывала из открытой крыши 20-метрового ангара. Если же у Нансена ничего не получилось, Андре надеялся доказать, что «Орел» за неделю унесет его дальше, чем удалось зайти его великому сопернику почти за три года.

Андре поднялся на борт «Фрама» вместе с капитаном Захау и заметил, что команда, похоже, не слишком измучилась в экспедиции. У многих были и вторые подбородки, и выпирающие животы.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал он Отто Нейману Свердрупу, узнав капитана «Фрама».

– Ничего удивительного: мы все прекрасно рассчитали и взяли более чем достаточно провизии, – пояснил статный капитан.

У Свердрупа было длинное непроницаемое лицо, тяжелый взгляд, лысая голова и густая борода, которая крыльями расходилась влево и вправо от подбородка, формируя нечто вроде волосяного ковра. Способный выдерживать самые лютые морозы даже в легкой одежде, он часто дразнил Нансена, называя его «мерзлявым», если тот надевал рукавицы, когда температура опускалась ниже –30 °C.

Зажав в зубах трубку, Свердруп повернулся к Захау.

– Вы что-нибудь слышали о наших товарищах Нансене и Йохансене?

– Разве они не с вами? – ответил Захау.

– Они покинули нас семнадцать месяцев назад. Мы достигли восемьдесят четвертой параллели, после чего в марте прошлого года Нансен и Йохансен пошли к полюсу на лыжах. У них было двадцать восемь собак и запас продовольствия на сто дней.

– На сто дней? – спросил Андре. – Как же они могли выжить дальше?

– Израсходовав тридцатидневные запасы собачьей еды, они планировали гнать собак вперед еще восемьдесят дней, убивая по одной и скармливая остальным, – объяснял Свердруп. – Сами они надеялись питаться рыбой и белыми медведями. – Капитан посмотрел в море. – Раз вы не слышали о них, то это… печально. Мы надеялись, что они вернутся домой раньше нас и вы расскажете нам об их возвращении.

Андре испытывал смешанные чувства. Между ним и Нансеном шло серьезное соперничество. В скандинавских газетах часто печатали статьи и карикатуры, где их борьбу за покорение Северного полюса сравнивали с борьбой Норвегии за независимость от Швеции. Андре обрадовался, что «Фрам» пережил испытания во льдах и остался невредимым, но встревожился, что главный соперник еще может вернуться и заявить, что добрался до полюса на собачьей упряжке.

Горя желанием узнать новости и собрать информацию о состоянии пакового льда, Андре пожимал руки всем членам команды. Последовали радостные восклицания и речи. Открыли шампанское. Когда с формальностями было покончено, исследователи из обеих групп завели разговоры друг с другом. Одни осматривали «Фрам», другие сошли на берег, чтобы взглянуть на «Орла». Сигурд Хансен, лейтенант с «Фрама», провел Анри Лашамбра, знаменитого парижского создателя «Орла», в трюм, где показал ему библиотеку «Фрама». Нансен утверждал, что собрал ее, чтобы не дать команде пасть духом во время двух долгих темных зим, пока корабль оставался в ледяной ловушке.

Указав на книгу о воздухоплавании, Хансен рассказал Лашамбру, как скучал по дому.

– В самые холодные дни, пока мы были затерты во льдах и больше всего на свете хотели снова увидеть солнце и почувствовать его тепло на своей коже, – сказал он, – мы часто представляли, как к «Фраму» подлетает шар вроде «Орла» и уносит нас домой.

Выход «Фрама» в море, состоявшийся многие месяцы назад, привлек огромное внимание, но Андре 7 июня прощался с Гётеборгом с еще большим размахом. Швеция никогда не видела ничего подобного. Тысячи людей пришли на пристань, не испугавшись проливного дождя. Все вокруг, насколько хватало глаз, было усыпано провожающими. На пристани стояли сановники в цилиндрах и с зонтами, а на воде в целой флотилии судов сидели люди попроще. Большинство зевак промокло до нитки, но ничто не могло испортить праздничную атмосферу. Играли оркестры, из бутылок с шампанским вылетали пробки, на прогулочных судах гремело веселье. Бюргерам Гётеборга уход трех шведов в далекую неизвестность, чтобы, возможно, захватить для страны новые территории, казался очень смелым предприятием.

Андре стоял возле «Вирго» в стороне от толпы. На него давили ожидания шведского народа, и, пока духовой оркестр играл бравые военные марши, он снова спрашивал себя, имеет ли право рисковать собственной жизнью, не говоря уже о жизнях двух его молодых компаньонов. Он вспоминал, как накануне вечером прощался с матерью, и думал о Гурли Линдер, любовь которой не смог разделить и которой утром, как всегда, не проявляя чуткости, рассказывал, что сложнее всего в этой экспедиции ему будет пережить разлуку с матерью.

– Помните, мама, это к вам я мечтаю вернуться, – сказал он матери, когда они обнялись в прихожей своего дома.

– Позволь поцеловать тебя напоследок, – ответила его мать, по щекам которой покатились слезы, когда она открыла сыну дверь. – Впервые в жизни ты огорчил меня, Август.

Наклонившись, Андре вытер слезы с щеки матери, нежно поцеловал ее и шепнул ей на ухо.

– Не тревожьтесь, дорогая моя, ваше сердце оберегает меня.

Но и Гурли, и мать, казалось, были очень далеко, когда Андре оказался на пристани вместе со спонсорами, друзьями и многочисленными сановниками. Настало время для широких жестов и смелых слов, и Андре подошел к микрофону, чтобы обратиться к толпе.

– Когда мы добьемся успеха, когда снова ступим на твердую землю, наши мысли будут здесь, с вами, ведь именно здесь наша экспедиция получила самую важную поддержку. Если же все пойдет не слишком хорошо, на последнем издыхании я мыслями вернусь к Гётеборгу и буду вечно сожалеть, что не смогу сказать вам спасибо еще хотя бы раз.

С этими словами Андре поднялся по сходням, обернулся наверху, махнул толпе и взошел на борт «Вирго». Под какофонию лодочных гудков, громких возгласов, радостных криков и пушечных выстрелов, в сопровождении флотилии из более чем сотни небольших судов и прогулочных пароходов, Андре со своей командой из 8 человек и экипаж «Вирго» в составе 22 человек вышли из бухты. Пока целые семьи шли на лодках рядом с кораблем, размахивая шляпами и приветствуя путешественников, Андре вытащил из кармана письмо от матери, которая строго-настрого запретила сыну открывать его, пока «Вирго» не отправится в плавание.

«Я очень разочарована в себе, ведь я оказалась слабым, несчастным существом в день нашего прощания, – написала она. – Но я хочу, чтобы ты запомнил одну вещь: если, когда ты вернешься, меня уже здесь не будет, не смей печалиться и винить себя, считая, что твое великое предприятие хоть как-то повлияло на то, что я разделила участь всех смертных. И наконец, спасибо тебе за все, чем ты был для меня».

Как и многие пожилые женщины, Мина Андре не чуралась прямоты, но содержание письма удивило даже Саломона. У него не было никаких оснований полагать, что мать подводит здоровье. Несколько минут он раздумывал, не покинул ли мать в тот период, когда она нуждалась в нем больше всего, но эти чувства рассеялись, как только он представил, что ждет его впереди.

Андре назвал свой шар Örnen, что значит «Орел» в переводе со шведского, и выбрал двух человек, которые должны были вместе с ним полететь в плетеной гондоле. Доктор Нильс Экхольм, старший исследователь Главного метеорологического управления Швеции, больше всех знал о погоде в Арктике. Андре познакомился с ним 14 годами ранее, в Международный полярный год, когда работал ассистентом Экхольма на мысе Тордсен. На протяжении 1895 года они в подробностях изучили полярные ветра. Не имея никаких данных с просторов Северного Ледовитого океана, Экхольм спрогнозировал вероятные погодные режимы на основе данных с ближайшей суши и наблюдений за движением облаков на берегу океана.

– По моим расчетам, наличие мощной зоны низкого давления к западу от Шпицбергена должно привести к возникновению достаточно сильного южного ветра, который донесет «Орел» почти до самого полюса, – сказал он Андре на одной из встреч, пока шла подготовка экспедиции. – Когда циклон пройдет, ветра, которые возникнут у следующей зоны низкого давления, смогут принести «Орел» в Канаду или в Сибирь в зависимости от того, с какой стороны циклона окажется шар.

Вторым спутником Андре был Нильс Стриндберг, амбициозный 23-летний физик, который выиграл конкурс, чтобы занять третье место в гондоле. Он произвел на Андре впечатление своими познаниями в науке и фотографическими навыками и обошел сотни других кандидатов. Пройдя отбор, он сконструировал особый фотоаппарат и отправился в Париж, чтобы научиться управлять воздушным шаром.

Пока «Вирго» выходил из бухты, Андре не переставал удивляться огромному общественному интересу к проекту. Некоторые восхищались его техническими амбициями, но большинство было очаровано болезненной притягательностью троих молодых мужчин, которых, возможно, вскоре ждала медленная и томительная смерть на неизведанной территории. Всего месяц назад тридцать тысяч человек собрались на Марсовом поле, чтобы лицезреть, как Анри Лашамбр представит публике «Орла». Парижане дивились отваге и смелости трех шведов и изумлялись огромным размером их летательного аппарата.