Читать книгу "По воле ветра. Два удивительных путешествия к Северному полюсу: героя нашего времени и романтика викторианской эпохи"

– Брайан, Брайан, я пытался вылезти из корзины. Я чуть не потерял контроль.

– Что?! – ответил он.

– Я проснулся, перекинув одну ногу за борт. Клянусь, я чуть не спрыгнул за борт. Меня спасла страховка. Видимо, я устал сильнее, чем казалось.

– Господи… Ты в порядке?

– Кажется, да. Немного дергаюсь. У меня бывали опасные моменты, но ничего подобного еще не случалось. Скоро я приду в норму, как только сердце вернется на свое место в груди.

– Не переживай об этом, – сказал Брайан, и его серьезный и трезвый голос меня успокоил. Он задал мне несколько вопросов. Я понимал, что он проверяет мою реакцию, и старался отвечать правильно.

И снова у меня возникло чувство, что за мной наблюдают. Опять удача оказалась на моей стороне. Каждый раз, когда что-то могло пойти не так, мне удавалось уклониться от катастрофы. Это было необъяснимо. Брайан посоветовал мне надеть страховку – прежде я спал без нее, – и примерно час спустя она спасла мне жизнь. При взлете у меня было крайне мало шансов оказаться так далеко, но пока я справлялся со всеми испытаниями на пути. Я думал лишь, что кому-то на небесах очень хотелось, чтобы я добрался до Северного полюса.

– Кажется, ты в порядке, – заключил Брайан. – Теперь проведи проверку безопасности.

Рутинная проверка помогла мне расслабиться. К концу процедуры я почувствовал себя нормально.

– Поешь, Дэвид, – посоветовал Брайан.

– Что-то не хочется.

– Тогда выпей чего-нибудь горячего. После такого испуга у тебя подскочит уровень сахара в крови. Через несколько минут придет усталость.

Тут я вспомнил: у Амелии день рождения.

– Брайан, сегодня четверг? Мне нужно поговорить с Амелией. В четверг ей исполняется пять лет.

– Не спеши, Дэвид. Еще только три часа ночи по британскому времени. Позвонишь ей позже. Прямо сейчас ты всего в восьмидесяти восьми километрах от полюса. У тебя другие задачи.

У Амелии был день рождения. Ей исполнялось пять лет. Казалось, она только вчера появилась на свет – моя третья дочь, самая младшая в семье. Я стал вспоминать, что было пять лет назад.

Воспитывая двух дочерей, я считал, что знаю все. Я даже пришел в родильную палату с газетой «Дейли Телеграф» под мышкой, уверенный, что рожать Клэр будет долго. Я оказался прав. Амелия была крупной и весила более 4,5 кг, но Клэр упрямо не соглашалась на обезболивание. Не знаю, что было тому виной – продолжительность родов или испытанная боль, – но через несколько секунд после рождения Амелии Клэр потеряла сознание. Врач тотчас сунул Амелию мне в руки, а акушерка нажала на тревожную кнопку. За считаные минуты прибыла реанимационная бригада. Застыв на месте, я наблюдал, как врачи суетятся вокруг Клэр, и боялся, что жена может умереть. Я запаниковал, представив, как буду в одиночку растить трех дочерей, и стал молиться, чтобы Клэр выжила. Минут через пять она очнулась. Врачи вышли из палаты, и мы с Клэр посмотрели друг на друга. Между нами была Амелия. Я хотел что-то сказать, но у меня не находилось слов, ведь я вдруг понял, как дорога жизнь и как порой легко ее лишиться.

Вспомнив этот момент, я почувствовал себя ужасно виноватым. Я понимал, что в жизни главное, но иногда не мог совладать с собой и подвергал себя опасности. Полет над полярным льдом был самым опасным из всего, что я делал, и меня не покидала мысль о том, что почувствовала бы Клэр, если бы это ей пришлось одной растить трех дочерей.

И снова я разрывался между домом, где было мое место, и дикими пустошами, которые не переставали манить меня к себе. Я огляделся и заметил в тесной плетеной корзине лыжи, которые взял с собой на тот случай, если шар упадет и мне придется пешком идти к той точке, куда за мной прилетит самолет. Это были те самые лыжи, на которых я шел к Северному полюсу в 1998 году, таща за собой сани, и на них сохранились рисунки Амелии и двух других моих дочерей, Камиллы и Алисии. Два года назад, когда я оказывался в белой мгле, а температура из-за ветра падала до –60 °C, я смотрел на лыжи и видел разноцветных динозавров, солнце и цветы, нарисованные дочерьми. Бывали дни, когда детские рисунки, напоминавшие мне о доме, становились единственными цветными пятнами в белом круговороте снега и льда. И неизменно, продвигаясь на север, я разглядывал рисунки дочерей и думал, что с каждым километром и каждым днем приближаю тот момент, когда снова увижу родных.

Может показаться странным, что я так часто забывал о комфорте и подвергал себя опасности, когда на самом деле мне хотелось лишь сидеть за столом на кухне и наблюдать за тем, как дочери играют в свои игры, а еще, может, помогать им с домашним заданием. В конце концов, никто не заставлял меня залезать на этот шар, отказываться от сна и целыми днями мерзнуть над пустынным ландшафтом. Но как бы мне ни хотелось, я не мог найти простой ответ на вопрос, зачем я это делаю. Отчасти я любил товарищеский дух, который возникал, когда единомышленники работали бок о бок, стремясь к общей цели. Отчасти меня подталкивало стремление бросать себе вызов и искать приключения. Что ни говори, а это лучше, чем сидеть за столом на работе. А если говорить начистоту, я еще хотел доказать всему миру, что я чего-то стою и что я сделал нечто, что не каждому по плечу. Андре рассуждал точно так же. Ему не хотелось закончить свои дни, гадая, чего он мог бы достичь, если бы поверил в свою мечту. В этом мы с ним похожи.

До полюса оставалось 80 км, но сверху и снизу шар был укутан в толстые одеяла из облаков. Цель миссии достигнута. «Британник Челленджер» вошел в полярное кольцо и оказался на последнем градусе широты, к северу от 89-й параллели. Теперь я мог бы повернуть назад, но ничто на свете не могло заставить меня пойти на это. Я был решительно настроен подобраться как можно ближе к полюсу.

Когда солнце скрывается из виду, температура резко падает и газовые клапаны покрываются льдом. Пламя на горелке стало желтым – что было тревожным знаком – и не гасло около секунды после каждого закрытия клапана. Я привязал к клапану нагревательный элемент и сменил код на «Аргосе» на 3, сообщая о технической проблеме.

В такие моменты не стоит пренебрегать суевериями, поэтому я вытащил четки, подаренные Радживом Вахи, управляющим директором компании «Тайфу», которая выступила спонсором моего пешего похода к Северному полюсу в 1998 году. У меня на шее уже висел кусочек гранита с Эвереста. Я надеялся, что гранит и четки вместе помогут мне добраться до полюса.

Час спустя, когда до полюса осталось 65 км, Клайв считал тревожный код с «Аргоса» и вызвал меня по трещащему радио.

– В чем дело, старик?

– Я плохо тебя слышу, юноша, – ответил я.

– А ты думал? Чем ближе ты к полюсу, тем хуже прием. Связь может прерваться.

– Клайв, горелки горят желтым пламенем.

– Ничего не делай. Я позвоню Питу Джонсону. Посмотрим, что он скажет.

Пит Джонсон создал эти горелки. Он должен был знать, отчего пламя пожелтело.

Еще час спустя до полюса осталось 50 км, и Клайв снова вышел на связь.

– Так, старик, слушай меня. Звонил Люк. Тебе нужно найти путь три-шесть-ноль на высоте полторы тысячи метров. Я говорил с Питом Джонсоном. Он сказал выключить горелку с желтым пламенем. Иначе может расплавиться проводка зажигания.

– Понял. Что, если мы потеряем связь, когда я подберусь к полюсу?

– Просто держи курс три-шесть-ноль. Возможно, тебе придется пробыть в полярном регионе целые сутки. Если увидишь, что GPS показывает девяносто градусов северной широты, положи правую руку на левое плечо и похлопай себя по спине.

Если бы я долетел до 90° с. ш., то оказался бы прямо над Северным полюсом. С точностью до миллиметра. Это была лишь точка на карте, но с практической точки зрения добраться до этого места на воздушном шаре было невозможно. Даже пешком было очень сложно дойти прямо до Северного полюса, поскольку лед на вершине мира дрейфует быстрее, чем идет человек.

– У меня никак не получается найти три-шесть-ноль, – ответил я. – Ветер дует во все стороны, но я еще сообщу, как у меня дела.

Ветер стих, и скорость шара, которая недавно составляла около восьми узлов, упала ниже трех. У меня ушло полчаса, чтобы преодолеть еще 3 км, а за час я пролетел лишь 7 км. Тем не менее к полудню я оказался всего в 34 км от полюса и смотрел на GPS-приемник не в силах поверить, как близко к Северному полюсу я подлетел. От конуса с горячим воздухом в верхней части шара разлетались снежинки, падавшие на меня алмазным дождем. И снова у меня появилось чувство, что я нахожусь под защитой кого-то, кто хочет, чтобы я подошел еще ближе к цели.

Я вызвал Клайва по радио, но тот ответил не сразу. Пресса прознала, что «Британник Челленджер» пересек полярное кольцо, и теперь осаждала его запросами на интервью. Клайв говорил всем, что цель достигнута, но мне хотелось большего.

– Я на восьмидесяти девяти градусах и тридцати девяти минутах северной широты, юноша, – сказал я. В правой руке я сжимал счастливые четки Раджива, намотанные на микрофон радио. – Какой теперь план? Я могу взять курс на Канаду, ведь я добрался до последнего градуса. Цель достигнута и все такое, но сдается мне, еще не время возвращаться домой. Я хочу пойти дальше.

– Молодец, старик. Не останавливайся. Пока мы даем интервью, ты можешь лететь вперед. Пусть тебя не смущают сильные колебания направления ветра вблизи полюса, просто держи курс на север и смотри, куда тебя принесет. Проверь, что автопилот включен, «Иридиум» работает, а страховка на тебе. И помни: ничего не усложняй.

Ветер снова усилился, поэтому я приклеил кислородную трубочку к носу, включил исправную горелку и взмыл в небо. На высоте 3500 м нашелся ветровой поток, направленный практически прямо на север, и мне удалось вывести «Британник Челленджер» на нужный курс.

Медленно, но верно шар приближался к Северному полюсу. Прогнозы Люка были великолепны. В последний момент он сказал мне повернуть налево, словно на небесном перекрестке, и теперь я двигался прямо к цели. Я никак не мог отделаться от чувства, что нечто гораздо более значительное, чем мы с командой, хочет, чтобы я добрался до макушки мира, оберегает меня и следит, чтобы со мной ничего не случилось. Долететь до последнего градуса без серьезных проблем было невозможно, и теперь, когда я повернул налево и направился к полюсу, мне не верилось, что это происходит наяву.

Час за часом я приближался к цели, двигаясь на высоте 3650 м и дыша кислородом через трубочку, приклеенную к носу. В 13:10 до полюса осталось 26 км.

– Ты ведь скажешь нам, когда доберешься до девяностой параллели? – спросил Брайан Смит по радио.

Уже в 13:50 я оказался на 3 км ближе к полюсу.

Затем я остановился. Ветер стих. Клайв посоветовал мне плавно спуститься на высоту 2750 м и попытаться найти там путь к полюсу, но это не помогло. Я не продвинулся вперед. Я был совсем близко, но в то же время ужасно далеко. И шар стало сносить к западу. Час спустя Клайв изменил план и предложил мне медленно подняться обратно на 3000 м. Я последовал его совету, но «Британник Челленджер» не пролетел ни дюйма в северном направлении.

– Может, хватит, старик? – спросил Клайв. – Ты сейчас так близко к полюсу, как не мог и мечтать. Люк говорит, что можно подобраться еще ближе, но нужно подняться на семь тысяч метров, а кислорода у тебя нет.

– Да, наверное, ты прав, юноша, – ответил я, не признаваясь, что пока не собираюсь сдаваться.

Я включил горелки и поднялся на 3950 м. Посматривая на GPS, я видел, что «Британник Челленджер» медленно движется на север. Он словно дразнил меня, показывая, куда мог бы долететь. Я сосредоточенно вел наблюдения, записывая показания прибора каждую минуту, и если верить сжатому в моей руке GPS-навигатору, в какой-то момент до полюса оставалось менее 15 км. «Аргос» же снимал показания один раз в час, и эти независимые данные говорят о том, что от вершины мира меня отделяло 19 км. В конце концов шар снова остановился, и на этом я решил поставить точку. Я высчитал, что преодолел более 98 % расстояния до полюса. И снова мне показалось, что нечто притягивает меня к полюсу, как гигантский магнит, но теперь говорит, что на этом хватит. У тебя получилось. Пора возвращаться домой. Лучшие из лучших руководили моим полетом из командного пункта и из Бельгии, но это было не под силу даже им. Происходило нечто странное. Кто-то наблюдал за мной. Может, сам Андре.

Где-то там, внизу, в пределах видимости, лежал Северный полюс, накрытый толстым облачным одеялом, и, понимая, что достиг того, что казалось мне невозможным, я закричал от радости. Я исполнил мечту Андре увидеть Северный полюс с воздуха. По его критериям я бы добился успеха, даже если бы развернулся за несколько десятков километров до этой точки. На вершине мира не было ни горы, ни континента, как предполагал Андре. Там было лишь огромное ледовое поле, дрейфующее над воображаемой точкой, в которой сходятся меридианы и путь откуда лежит лишь на юг.

Я вспомнил тот день, когда чуть более двух лет назад мы с Руне дошли до Северного полюса. Вторник, 28 апреля 1998 года, я не забуду до самой смерти. В тот день я наконец закончил собирать свой «Большой шлем». 17 лет я пытался добраться до Северного полюса, моей мечте в тот день настал конец, и мне повезло, что конец этот получился счастливым. Среди навалов льда, где арктическое солнце пробивается сквозь облака, мы с Руне дошли до точки 89°59′59,4" с. ш. и решили, что ближе к полюсу мы уже не подберемся. Физически и эмоционально истощенные, прошедшие испытание на прочность, мы обнялись. Судя по GPS, мы стояли в 17 м от полюса, то есть чертовски близко к нему. Подойти ближе не получалось. Годом ранее Руне видел, как я рыдал, когда наша полярная экспедиция 1997 года окончилась провалом. В тот день он снова увидел мои слезы, но теперь я плакал от радости, потому что наконец покорил вершину мира.

Обнявшись и поздравив друг друга, мы посмотрели по сторонам. В тот момент пейзаж показался нам поразительно прозаичным. Северный полюс не отличался от других участков льда, снега и торосов, по которым мы шли целых восемь недель. Тогда я вспомнил слова Роберта Пири, когда в 1909 году он первым покорил Северный полюс, хотя его достижение и оспаривается по сей день: «Наконец-то я на полюсе! Сбылась моя мечта, достигнута цель последних двадцати лет! Он покорился мне! Я никак не могу это осознать. Все кажется совсем простым и обыденным. Как Бартлетт, повернув назад, сказал о своем пребывании в этих уникальных местах, где не ступала прежде нога смертного: “Это просто обычный день”».

Руне возликовал и обнял меня еще раз. Затем он повернулся ко мне и повторил девиз, ставший частью ритуала, который мы всегда исполняли перед разбивкой лагеря.

– Боже, храни твою королеву, – сказал он и отдал мне честь.

– Боже, храни твоего короля, – ответил я.

Мы сильно замерзли и потому разбили лагерь вдвое быстрее обычного. Затем мы забрались в палатку, чтобы приготовить поздний обед и устроить себе праздник. Устанавливая печку, Руне в последний раз взглянул на GPS. И снова до меня донесся его радостный возглас из предбанника палатки.

– Смотри, Дэвид, – воскликнул он, показывая мне экран GPS-приемника.

Пока мы ставили палатку, льдина подошла ближе к полюсу. На GPS высветились координаты: 89°59′59,9" с. ш. – мы оказались в трех метрах от полюса, то есть так близко к вершине мира, что человеческие приборы уже не могли точнее определить наше местоположение. Несколько секунд мир в буквальном смысле крутился вокруг нашей палатки. Затем льдина, на которой мы сидели, отошла от полюса, и место нашего триумфа осталось позади.

Вспоминая о тех чудесных моментах, я страдал от одиночества. Где-то внизу, среди полярных льдов, Руне шел по Арктике из Сибири к Северному полюсу, а затем в Канаду. Двумя годами ранее я рассказал ему о своей мечте долететь до полюса на воздушном шаре. Год назад он вместе со мной летал на воздушном шаре в Чили. Он внес огромный вклад в мой успех, и мне очень хотелось, чтобы он был рядом. Это путешествие к Северному полюсу было физически гораздо легче моего похода с Руне, но ставки были выше, а последние мгновения оказались тяжелее, поскольку я был совсем один.

Тут я вспомнил, что у Амелии день рождения. Когда я был в 32 км от Северного полюса, я думал лишь о том, что нужно позвонить дочери, но в попытках управлять шаром совсем об этом забыл. Я набрал на спутниковом телефоне домашний номер.

Трубку взяла Клэр. Услышав мой голос, она ответила так спокойно, словно я звонил из офиса:

– Молодец, дорогой. Как думаешь, когда ты будешь дома?

Я рассказал ей о полете, но мысли у нее были заняты другим: в гостях у нас было двадцать пять девочек из школы Амелии. Затем я поговорил с самой Амелией, которая явно обрадовалась моему звонку, но гораздо больше интересовалась своим праздником, чем моим достижением.

– Ты скоро вернешься, папочка? – спросила она. – Мы скучаем.

Мы немного поболтали, а потом я спел Амелии песенку в честь дня рождения. Она сказала, что видела шар по телевизору, и тут же убежала – вернулась в бедлам, шум которого я слышал на заднем фоне.

Я выключил телефон, глотнул воды из бутылки и съел плитку шоколада и кусочек вяленого мяса. Пора домой, решил я.

Глава 13
Агония

Остров Белый, Норвежская Арктика

2 октября 1897 года

После ночи на 2 октября, когда льдина раскололась прямо возле хижины, с огромным трудом построенной участниками экспедиции Андре, события развивались стремительно. 3 и 4 октября Стриндберг написал в своем альманахе лишь два слова: «Положение волнительное». Затем, 5 октября, он добавил еще три: «Перебрались на сушу». Они оказались на острове Белый. Спустя 86 дней со взлета с острова Датский Андре, Френкель и Стриндберг снова ступили на твердую землю. В их сердцах поселилась робкая надежда пережить грядущую зиму. Измученные и обмороженные, они тащили за собой тяжелое снаряжение, и когда полозья саней заскрежетали о камни и под ногами вместо ненадежного и опасного льда оказалась суша, путешественники воспряли духом.

Но положение их было безнадежным. Остров Белый, покрытый крупным гравием и льдом и скованный вечной мерзлотой, не имел естественных укрытий и не давал возможности построить теплое и безопасное подземное убежище. Тем не менее 6 октября путешественники в метель вышли на разведку, чтобы изу-чить лишенный растительности и открытый всем ветрам остров. Радуясь новому шансу на выживание, они забрались на ледник в центре острова и пережили очередное крушение надежд. Вокруг не было ничего, кроме моря и льда.

– Нам придется провести здесь зиму, – сказал Андре Френкелю и Стриндбергу. – Только так у нас появится шанс выжить.

На следующий день Стриндберг написал в своем альманахе одно слово: «Переезжаем». Чуть в стороне от места высадки на остров Белый они обнаружили несколько низких скал, стоящих на небольшой возвышенности. Укрытие они давали слабое, но Андре объявил, что именно там путешественники разобьют лагерь, который назвал «Местечком Мины Андре» – в честь любимой матери Вильгельмины, родившейся в этот день. Затем мужчины установили палатку и приготовили обед из медвежьего и тюленьего мяса, которое сложили в лодку после того, как спасли провизию с расколовшейся льдины. Над ними переливалось северное сияние, струящееся по небу зелеными и пурпурными реками.

В следующие несколько дней они передвинули сани и лодку выше, ближе к лагерю, после чего сняли с них груз и разложили вещи возле палатки. На обледенелом берегу они собрали китовый ус и коряги, которые сложили в кучи. Затем они построили надежное укрытие от непрестанных снегопадов и ветров: западную стену они соорудили из китового уса, а северную и восточную – из коряг, в то время как роль южной выполняла скала. Чтобы сделать крышу, на каркас из дерева и китового уса натянули палатку и остатки аэростатной ткани, которые закрепили у земли с помощью снаряжения, снятого с саней. Наконец-то путешественники, проведшие несколько месяцев в тесной палатке, смогли улечься с относительным комфортом. Укрытие было во много раз просторнее палатки, а вдоль каменной стены тянулся уступ, который подходил для ночного отдыха. Кроме того, укрытие спасало от непогоды. Если узкий вход в северо-восточном углу был наглухо закрыт, а примус работал на полную, внутри становилось довольно тепло и уютно.

После трех месяцев тяжелой физической работы на льду путешественникам было чрезвычайно приятно дать отдых измученным телам и попробовать залечить свои травмы. Им нужно было лишь охранять свои запасы продовольствия и разумно расходовать топливо, но, судя по всему, отдохнуть и восстановиться исследователи не смогли. Десять дней никто из них ничего не писал в своих дневниках. 17 октября Стриндберг сделал последнюю запись: «Дома в 7:05 утра». После этого воцарилась тишина.

В один из следующих дней – возможно, даже пару недель спустя – Стриндберг вышел из укрытия за продуктами для следующего приема пищи. Страдая от симптомов трихинеллеза, которым он заразился, когда ел сырое медвежье мясо, и дрожа крупной дрожью от холода, Стриндберг остановился, пошатнувшись под напором ледяного северного ветра. Шерстяной свитер, рубашка и куртка не могли защитить его от ветра, который проносился по сотням километров полярного пакового льда, прежде чем достигнуть пустынного берега острова Белый. Примерно в 3 м к западу от укрытия Стриндберг обнаружил тушу одного из тюленей, которого Андре подстрелил, пока они дрейфовали на льдине возле острова. Срезанное с туши тюленье мясо не слишком отличалось на вид от того, которым они питались ранее: жир под толстой шкурой замерз на морозе, но мясо оставалось сочным – правда, было уже не розовым, как свежее, а серым. Других признаков испорченности при этом не наблюдалось.

Стриндберг срезал с туши несколько килограммов мяса и вернулся к товарищам, прикрыв мясо курткой, чтобы оно не успело замерзнуть. В укрытии он принялся готовить обед. Держа тупой нож в поврежденной и распухшей от трихинеллеза руке, он мелко порезал одни подмерзшие куски, чтобы сварить из них суп, а другие подготовил к жарке.

Попытавшись разжечь примус, Стриндберг обнаружил, что он опять перестал работать – прямо как в тот раз, когда ему пришлось готовить еду на свечах из ворвани.

– Похоже, сегодня приготовить обед не получится. Как думаете, каков тюлень на вкус в сыром виде? – спросил он у Френкеля и Андре и положил в рот маленький кусочек полуоттаявшего мяса. – В отличие от медвежатины, сырым мы его не ели. Может, это настоящий деликатес?

Он тотчас получил ответ на свой вопрос. В сыром виде тюленье мясо было еще противнее, чем в приготовленном, даже хуже медвежьего. Стриндберг ощутил гадкий вкус тухлятины – кусок был совсем маленьким, но достаточно пропитался рыбьим жиром, чтобы смазать язык, небо и горло.

– А-а-а! – вскрикнул Стриндберг, закашлялся и выплюнул мясо. – О чем я думал? Тюлени едят одну рыбу. На вкус как рыбный рынок, где несколько месяцев не убирались.

Пока Френкель чинил одежду и смазывал карабин, Андре возился с примусом. В конце концов на плитке загорелся коптящий и дымящий огонек. Его оказалось достаточно, чтобы Стриндберг приготовил обед, но суп, который несколько часов варился на медленном огне, так и остался чуть теплым. Стриндберг постарался приготовить стейки, но внутри они немного не прожарились. Путешественники запили пищу бутылкой вина.

После обеда они около часа беседовали, пока Стриндберг, который жаловался на тошноту и тяжесть в веках, не предложил лечь спать. Как и каждую ночь на протяжении трех месяцев, путешественники вместе забрались в общий спальный мешок и легли бок о бок, по-солдатски, на скалистом уступе в задней части укрытия, пока ветер трепал главную стену, отчего палаточный брезент и шелковая аэростатная ткань натягивались на каркасе из китового уса и коряг.

Впервые с прибытия на остров Белый Стриндбергу не было холодно. Он потел, его мучила жажда, у него болело горло. Пока Андре и Френкель пытались заснуть, Стриндбергу стало хуже. Он ворочался в спальном мешке. Он сказал, что у него болят все мышцы и кости, а говорить ему сложно, потому что во рту пересохло.

– Ниссе, может, попьешь воды? – предложил Френкель, встревоженный внезапной болезнью друга, лежавшего совсем рядом. – Я растоплю снег.

Но ответить Стриндберг не смог: казалось, рот у него парализовало. У него не получалось и открыть глаза. Сквозь смеженные веки он видел, как двоятся силуэты обеспокоенных друзей, склонившихся над ним. Собравшись с силами, он кивнул, но оказалось, что он может лишь слегка наклонить голову.

– Думаю, это значит да, он хочет пить, – сказал Андре Френкелю, который открыл вход в палатку и набрал снега в алюминиевый ковш. Он поставил ковш на примус и стал растапливать снег и лед, добавляя все новые пригоршни.

Пока Френкель возился со снегом, Андре присматривал за Стриндбергом и заметил, что друг стонет и теребит свой жилет. Андре никак не мог понять, что Стриндберг пытается сказать. Затем он догадался, что Стриндберг тянется к медальону с фотографией Анны, который лежал у него в кармане. Он хотел взглянуть на фотографию невесты. Андре вытащил медальон из жилетного кармана, где он лежал рядом с билетами на выставку, которую Стриндберг с Анной посетили накануне расставания. Осторожно открыв медальон, Андре увидел локон золотистых волос. Он вытащил его и вложил в руку Стриндбергу. Затем он поднес медальон с выгравированными инициалами «Н. С.» к полузакрытым глазам друга.

Не в силах сфокусировать взгляд, Стриндберг тщетно пытался рассмотреть фотографию Анны. Зрение у него затуманилось, ему казалось, что в палатке слишком темно. У него с губ сорвался какой-то звук. Андре не расслышал сказанного.

– Повтори! – велел он и поднес ухо прямо к губам несчастного. – Скажи еще раз!

Стриндберг снова что-то промычал и указал глазами с сильно расширившимися зрачками на стоящую неподалеку ворваневую лампу.

– Он хочет лампу, чтобы лучше видеть, – сказал Френкель, не отходя от примуса. – Он хочет увидеть Анну.

Андре схватил лампу, поставил ее прямо возле Стриндберга и снова поднес медальон к глазам друга, убедившись, что пламя отбрасывает свет на фотографию. Стриндберг кратко кивнул, тихонько вздохнул и улыбнулся едва заметной улыбкой. Андре взглянул на портрет. Стриндберг с огромной любовью рассказывал о теплой улыбке Анны в первые ночи на льду, и теперь в золотистом пламени свечи она казалась еще более привлекательной, чем в его описаниях.

Затем Стриндберг закрыл глаза и дернул рукой, давая понять, что лампу нужно убрать. От света его тошнота усилилась. Пламя горело слишком ярко и вызывало галлюцинации. Андре забрал локон Анны из сложенных пальцев Стриндберга и вернул в медальон в форме сердца. Плотно закрыв медальон, он положил его на потную ладонь друга и обмотал цепочку вокруг его пальцев. После этого он закрыл кулак Стриндберга, словно говоря: держи крепко и никогда не отпускай.

Растопив достаточно снега, Френкель поднял голову Стриндберга и поднес кружку к его пересохшим губам. Поняв, что Стриндберг не может сделать глоток, он налил воды ему в рот и запрокинул ему голову, чтобы вода стекла в горло. Несколько раз Стриндберг дернулся, словно давясь водой, но у него не получилось ни закашляться, ни сплюнуть.

Следующие несколько часов Андре и Френкель наблюдали, как Стриндбергу становится все хуже, но ничего не могли сделать. Стриндберг потел и стонал, а его ноги порой извивались, словно змеи, пока паралич спускался по телу. Через пять-шесть часов после того, как Стриндберг приготовил обед, его дыхание стало коротким и хриплым – паралич добрался до легких. Несколько минут он пытался сделать вдох, и дыхание клокотало у него в груди. Затем клокот прекратился так же внезапно, как начался, и Стриндберг затих, лежа на боку с открытым ртом.

Андре опустился на колени рядом с человеком, который не отвернулся от него при двух попытках взлететь на шаре с острова Датский, с компаньоном, поддержавшим его тогда, когда Экхольм и многие другие заявили, что «Орел» не пригоден для полета. Он понимал, что Стриндберг стал ему настоящим другом, и этот друг предложил руку и сердце своей невесте Анне, потому что не сомневался, что вернется с полюса героем. Никто сильнее Стриндберга не верил, что амбиции Андре были не мечтами глупца, соблазненного романтикой приключений и желающего во что бы то ни стало вписать свое имя в историю, а планами визионера, опередившего время.

Положив руку на плечо Стриндбергу, Андре склонился над ним, пытаясь расслышать, дышит ли он, в шуме ветра, трепавшего палатку. Он ничего не услышал, но почувствовал, как легкое, поверхностное дыхание Стриндберга касается его щеки. Он посмотрел на Френкеля, округлил глаза и кивнул, показывая, что их друг еще жив, но жить ему осталось недолго. Затем грудь Стриндберга опала, он испустил последний тихий вздох, и Андре понял, что все кончено. Стриндберг не терял надежды дольше, чем каждый из его компаньонов, но снова увидеть Швецию и любимую Анну ему было не суждено.

– Все. Это конец, – сказал Андре, ссутулившись и поднимаясь с колен. – Помогите мне его перевернуть.

Они положили Стриндберга на спину и скрестили ему руки на груди. На левой руке он носил помолвочное кольцо. В правой – крепко сжимал медальон с фотографией Анны.

– Нужно вынести его отсюда. Я схожу за санями, – сказал Френкель, с трудом выговаривая слова. В последний раз взглянув на человека, который менее года назад был ему совсем чужим, но которого он полюбил, как брата, Френкель подполз к тому месту, где брезент и аэростатный шелк у входа в укрытие трепыхались на ветру. Раздвинув ткань, он поморщился и отпрянул, когда внутрь хлынул поток света. – Свет! Снаружи слишком светло, меня от этого тошнит. Нужно найти снежные очки.

– Я тоже плохо себя чувствую, – ответил Андре. Даже в теп-лом свете лампы Френкелю показалось, что кожа Андре стала восковой, как у больного.

Накинув одеяло на голову, Френкель выбрался из укрытия, прошел мимо тюленьей туши, с которой Стриндберг всего несколько часов назад срезал мясо, и направился к саням. Покопавшись в ящиках, стоящих на снегу, Френкель нашел и надел очки, а затем вернулся в палатку. Внутри Андре стоял на четвереньках, опустив голову. Его рвало.

– Если мы хотим похоронить Ниссе как подобает, работать нужно быстро. Я слишком слаб, чтобы его поднять, – сказал Френкель. Язык у него заплетался.

Андре и Френкель вытащили Стриндберга из укрытия. Они взяли его за ноги и, стиснув зубы, чтобы побороть приступы тошноты, потащили его по льду. Его руки оставались скрещенными на груди. Примерно в 9 м от укрытия Андре оглянулся и заметил, что правая рука Стриндберга волочится по земле. Медальон лежал у него в кулаке, но цепочка размоталась.