Читать книгу "Незримые фурии сердца"

– Как вы там выдерживаете? – Эдда подсела к столу, в голосе ее слышалось сердитое недоумение. – В смысле, на своей работе. Целый день в таком месте. Вам не мучительно? Или хуже того – со временем становишься бесчувственным?

– Нет, работа меня захватила. – Я тщательно подбирал слова. – Я вырос в Ирландии и почти ничего не знал о том, что творилось в годы войны. В школе об этом не рассказывали. А теперь каждый день я узнаю что-то новое. Музей разработал образовательный план. К нам постоянно приходят школьные группы. И моя работа – рассказать о событиях в этом доме.

– Да как же это? – искренне изумилась Эдда. – Когда сами ничего о том не знаете?

Я промолчал. Конечно, они все чувствовали и понимали гораздо острее, но с приезда в Амстердам, где я получил место младшего научного сотрудника музея, жизнь моя начала обретать смысл. Я дожил до тридцати пяти лет и наконец-то прибился к какому-то берегу. Приносил пользу. Даже не выразить, что значил для меня дом-музей. Пропитанный исторической угрозой, он, как ни странно, наделял меня ощущением полной безопасности.

– Спору нет, дело важное. – Эдда вздохнула. – Но целый день среди призраков… – Она поежилась, Арьян ладонью накрыл ее руку; манжета его рубашки задралась, и он, перехватив мой взгляд, ее одернул. – А почему вас это интересует? В Ирландии нет своих евреев, о ком можно печься?

– Таких – не много. – Ее выбор слова меня покоробил.

– Таких везде не много, – сказал Арьян.

– С вашей страной мне все понятно, – продолжила Эдда. – Я про нее читала и кое-что слышала. Дремучее, похоже, государство. Никто никому не сочувствует. Почему вы позволяете священникам за вас все решать?

– Наверное, потому, что так было всегда.

– Дурацкое объяснение. – Эдда раздраженно усмехнулась. – Ну хоть вам хватило ума слинять.

– Я вовсе не слинял, – сказал я, удивившись всплеску в себе доморощенного патриотизма, который всегда считал чушью собачьей. – Просто уехал, вот и всё.

– Есть разница?

– По-моему, есть.

– Значит, когда-нибудь вернетесь. Рано или поздно все ирландские сынки возвращаются домой под материнское крылышко, верно?

– Наверное, если знают свою мать.

– Нет, я бы не смогла заниматься вашим делом. Теперь я даже стараюсь не наезжать в Амстердам. Бог знает уж сколько не была в церкви Вестеркерк, а девчонкой обожала забираться на ее башню. Вот и этот, сынок Элспетов… – Эдда взглянула на мужа: – Как там его?

– Хенрик, – подсказал Арьян.

– Да, Хенрик. Сын наших друзей. Историк. Последние два года работает в музее Освенцима. Как он может, как выдерживает? Уму непостижимо.

– А вы не хотели бы выступить в музее? – Возникшая мысль преобразовалась в слова, прежде чем я успел ее хорошенько обдумать. – С рассказом перед школьниками?

– Пожалуй, нет, – покачал головой Арьян. – Что я им скажу? Что Петер ван Пельс был хорошим футболистом? Что моя сестра на пару с Анной Франк в него втрескалась? Не забывайте, прошло почти сорок лет. Ничего интересного я не поведаю.

– Ну вы могли бы рассказать о годах, проведенных в…

Арьян резко встал, скрежет стула по полу заставил меня сморщиться. Какой он, однако, здоровенный, подумал я, наверное, ему нелегко держать себя в форме. Внешне он походил на того бугая, что на моих глазах избил мальчишку, но от его мощи веяло добродушием, и я устыдился своего сравнения. Все молчали, потом Арьян медленно подошел к раковине, пустил воду и стал ополаскивать чайные чашки.

– Не теряйте связь с родиной, – мягко сказала Эдда, взяв мою руку в ладони. – Там корни всех ваших воспоминаний. Может, как-нибудь свозите туда Бастиана. Он хочет увидеть вашу страну?

– Говорит, что хочет. – Я глянул на часы – ну где же он? – Может, и съездим. Там видно будет. Но мне хорошо в Голландии. Здесь я себя чувствую дома больше, чем в Ирландии. Даже не знаю, вернусь ли я туда. Дело в том, что, уезжая…

Слава богу, я не успел разоткровенничаться – на крыльце послышались шаги. В дверь трижды стукнули, лязгнул замок, и на пороге возник раскрасневшийся Бастиан. Он обнялся с родителями, что было выражением неведомой мне семейной любви, и посмотрел на меня с улыбкой, говорившей, что больше всех на свете он рад мне.

На улице Рокин

В баре на улице Рокин я смотрел в окно, поджидая свою приятельницу Даник. Она-то и взяла меня на работу, но год назад ушла из Дома Анны Франк и перебралась в Соединенные Штаты, где теперь служила в вашингтонском Мемориальном музее Холокоста, а сейчас на неделю-другую приехала в Амстердам на свадьбу кого-то из родственников. Я не взял чего-нибудь почитать и потому в окно разглядывал бар на противоположной стороне улицы. В той мрачной берлоге ошивались продажные парни, за недопитыми бутылками пива сидели одинокие зрелые мужчины, спрятавшие обручальные кольца в карман, там процветали легкий сговор и одноразовый съем. В первые свои дни в Амстердаме я, утопая в бездонном отчаянии изгнанника, раз-другой туда наведался, дабы забыться в незамысловатой случке. Сейчас, разглядывая заведение лишь из праздного любопытства, я увидел, как из его дверей вышли двое мужчин, один из которых показался знакомым. Это был тот самый здоровяк, избивший парнишку. Я узнал его по мощному торсу, пальто с меховым воротником и нелепой охотничьей шляпе. Он закурил сигарету, его спутник – лет за сорок, землистое лицо, майка с эмблемой «Манчестер юнайтед» – спрятал бумажник в задний брючный карман. Тут дверь снова отворилась, и я ничуть не удивился, увидев знакомого мальчишку, волосы которого были выкрашены в какой-то неестественный светло-бурый цвет. Здоровяк отечески похлопал парня по плечу, поручкался с футбольным болельщиком и подозвал такси; парень с клиентом забрались на заднее сиденье и отбыли. Здоровяк осмотрел улицу, на секунду взгляды наши встретились. Я отвернулся от его холодных злобных глаз и, слава богу, увидел свою приятельницу, которая, улыбаясь, шла к моему столику.

Гнев изгнанника

Постигая Амстердам, я стал завсегдатаем районов, где располагались выставочные галереи, антикварные магазины, книжные лавки и уличные художники. Я посещал концерты, ходил в театры и целые дни проводил в Рейксмузеуме, изучая экспозицию за экспозицией и пытаясь расширить свои горизонты. Профан в истории искусства, я не всегда понимал, что за произведение передо мной, и не умел поместить его в тот или иной контекст, но постепенно интерес к творчеству пересилил чувство одиночества.

Наверное, я находил свою работу столь увлекательной потому, что в доме-музее хранилась память о судьбах разных людей и рассказ одного человека – сочетание, производившее непредсказуемое воздействие на всех посетителей. В Дублине моя жизнь была не особо насыщена культурой, хоть я и вырос в доме писательницы. Зная, что книги стали ее жизненной основой, теперь я поражался, почему Мод даже не пыталась привить мне интерес к литературе. На Дартмут-сквер книг была уйма, но моя приемная мать ни разу не подвела меня к книжным полкам, не показала роман или сборник рассказов, вдохновивший ее на собственные сочинения, не сунула мне какую-нибудь книгу, наказав непременно прочесть, чтобы потом вместе обсудить. Позже, когда я перешагнул на третий десяток и отличительными чертами моей жизни стали глубинное одиночество и угнетающая фальшь, я умышленно игнорировал все, что могло напомнить о непростых годах моего детства.

Городской уголок между каналом Херенграхт и Амстелом был моим любимым, и я, возвращаясь с работы, частенько ужинал в баре «У Макинтайра». В годы моего скитания по Европе я старательно избегал ирландских баров, но в этом заведении была некая привлекательная смесь ирландского и голландского: убранство напоминало о родине, а еда и общий дух происходили совершенно из иной культуры.

Основными посетителями бара были геи, собиравшиеся не столько ради съема, сколько ради общения. Иногда наведывались продажные парни, которые надеялись привлечь внимание зрелых мужчин, за столиками читавших «Телеграф». Но стоило им замешкаться, как хозяин Джек Смут их вышвыривал на улицу, советуя отправляться на Паарденстраат или Рембрандтплейн и впредь сюда не соваться.

– Изредка легкий кадреж – это неплохо, – однажды сказал он, выдворив высокого темноволосого парня в синих шортах, отнюдь его не красивших. – Но я не допущу, чтоб мой бар прослыл гадюшником.

– Они ведь не голландцы, верно? – спросил я, глядя в окно: изгнанный парень понуро уставился в канал. – Этот похож на грека или турка.

– Почти все они из Восточной Европы. – Смут даже не глянул на улицу. – Приезжают искать счастья, но таким успехом, как девицы, не пользуются. Никому не интересно смотреть на полураздетых парней в витринах Де Валлена. Если повезет, у них есть лет пять, потом они стареют и уже никому не нужны. Но если хочешь этого…

– Избави бог! – оскорбился я. – Он же совсем ребенок. Но чем-то еще парень может заработать на жизнь? Похоже, он голодает.

– Да, наверное.

– Может, не стоило его гнать? Хоть на ужин себе наработал бы.

– Позволишь одному – полезут другие. Я не собираюсь устраивать тут бордель. Он бы не одобрил.

– Кто? – не понял я.

Не ответив, Смут вернулся за стойку, сполоснул руки над раковиной и больше ко мне не подходил.

Мы с ним подружились с тех пор, как я зачастил в его бар. Он был лет на двадцать старше и выглядел устрашающе: бритая голова, повязка на глазу, хромой на левую ногу (ходил он с палкой). Однажды в пятницу мы с моей музейной приятельницей засиделись и Смут предложил мне заночевать в его квартире над баром. Мой отказ его почему-то ужасно расстроил, хотя я думал, он привык, что клиенты не всегда откликаются на его поползновения. На другой вечер я специально зашел в бар – проверить, как оно теперь будет, и Смут, к моей радости, вел себя так, словно ничего не случилось. Обычно я ужинал в одиночестве, но иногда он ко мне подсаживался выпить стаканчик, и вот в один из таких вечеров удивил меня признанием, что он ирландец.

– Ну, наполовину, – поправился Смут. – Родился-то я там. Но в двадцать лет уехал.

– У тебя никакого акцента.

– Уж я постарался от него избавиться. – Он нервно побарабанил по столу пальцами с обгрызенными ногтями.

– Из каких ты мест?

– Мы жили неподалеку от Баллинколлига. – Смут подпер языком щеку и заметно напрягся.

– Где это, в Керри?

– В Корке.

– Понятно. Я там не бывал.

– Не много потерял.

– Часто туда наведываешься?

Смут рассмеялся, словно я сморозил глупость, и покачал головой:

– Я не был в Ирландии тридцать пять лет, меня туда силком не затащишь. Жуткая страна. Ужасный народ. Кошмарные воспоминания.

– Однако ты открыл ирландский бар, – сказал я, слегка опешив от его злости.

– Потому что он приносит деньги. Это золотая жила, Сирил. Пусть я ненавижу Ирландию, я вовсе не против, чтоб денежки капали в кассу. И потом, бывает, лицо или голос какого-нибудь клиента… – Смут умолк и, прикрыв глаза, покачал головой с видом человека, душевные раны которого вряд ли когда зарубцуются.

– Лицо или голос – что? – прервал я затянувшееся молчание.

– Напомнят мне одного знакомого. – Он чуть улыбнулся, и я решил больше не лезть с вопросами. Там было что-то очень личное, куда постороннему хода нет. – Знаешь, я восхищаюсь такими, как ты, – сказал Смут. – Теми, кто уехал. А тех, кто остался, презираю. У туристов, что по пятницам прибывают первым рейсом «Аэр Лингус», одна задача – вусмерть нажраться и рвануть в квартал красных фонарей, хотя к тому времени они уже ни на что не годны. В воскресенье они улетают обратно, чтобы наутро похмельными отправиться на госслужбу, и пребывают в уверенности, что шлюхи, на прощанье чмокнувшие гостей в щечку, в диком восторге от их пятиминутного визита. Могу спорить, в Дом Анны Франк ирландские туристы не наведываются.

– Очень редко, – признал я.

– Потому что все они здесь. В злачном месте.

– Знаешь, в молодости я был на государственной службе.

– Ты меня не шибко удивил. Но бросил же. Значит, не глянулось.

– Там было неплохо. Может, я и сейчас ходил бы в чиновниках, если б… не один случай, после которого пришлось уволиться. Правда, я не очень-то огорчился. Нашел работу интереснее – в национальной телерадиокомпании.

Смут отхлебнул из стакана и посмотрел на улицу, где велосипедисты звонками шугали беспечных пешеходов.

– Забавно, у меня есть знакомый человек в парламенте, – сказал он.

– Депутат?

– Нет, это женщина.

– Среди депутатов есть женщины.

– Иди ты?

– Конечно, женоненавистник ты чертов. Мало, но есть.

– Она не депутат, она из обслуги. Сперва я ее жутко невзлюбил. Даже возненавидел. Считал ее кукушкой в моем гнезде. А потом так вышло, что она спасла мне жизнь. Если б не она, я бы сейчас не сидел тут с тобой.

В баре было людно, но мы не замечали гула голосов.

– А что случилось? – спросил я.

Смут только покачал головой и глубоко-глубоко вдохнул, словно сдерживая слезы. Лицо его исказилось болью.

– Вы с ней дружите? – снова спросил я. – Она тебя навещает?

– Это мой лучший друг. – Смут рукой отер глаза. – Раз в год-два она приезжает. Накопит денег, прилетит в Амстердам, и мы с ней сидим за этим самым столом, плачем, как маленькие, и вспоминаем прошлое. Запомни накрепко… – он подался вперед и выставил палец, – в этой сволочной стране никогда ничего не изменится. Ирландия – поганая дыра, там правят порочные церковники-изуверы, которые держат правительство на коротком поводке. Премьер-министр пляшет под дудку архиепископа Дублинского и в награду за послушание получает лакомство, точно собачонка. Если б на Ирландию обрушилось цунами, библейским потопом смыв всех до последнего человека, это было бы лучшим исходом.

Я откинулся на стуле, слегка напуганный яростью в его голосе. Обычно всегда благодушный, в гневе Смут обескураживал.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Это уж чересчур.

– Еще мало будет! – рявкнул он с легким ирландским акцентом. Видимо, Смут сам его расслышал, ибо досадливо сморщился от того, что где-то в глубине его сидит неистребимый ирландец. – Считай, тебе повезло, Сирил. Ты выбрался. И не вздумай возвращаться.

Бастиан

В баре «У Макинтайра» мы с Бастианом и познакомились. Я обратил внимание на парня за угловым столиком – прихлебывая пиво, он читал голландское издание романа Мод. Я не следил за тем, на сколько языков ее перевели, и, конечно, не получал никаких авторских отчислений, прямиком поступавших Чарльзу, но из давнишней газетной статьи знал, что книги ее разошлись по всему миру, ее произведения изучают во многих университетах. В книжном киоске мадридского железнодорожного вокзала я видел «И жаворонком, вопреки судьбе…», в пражском авангардистском театре смотрел инсценировку «Дополнения к завещанию Агнес Фонтен», в стокгольмском кафе сидел рядом с Ингмаром Бергманом, который делал пометки на полях «Призрака моей дочери» – романа, через три года ставшего его триумфальной постановкой на подмостках Королевской оперы. Казалось, с каждым годом известность Мод только возрастает, что привело бы ее в ужас.

Парень с головой ушел в чтение, до эпилога, где через десятилетия после Великой войны герой и героиня воссоединяются в лондонском отеле и между ними происходит бурная сцена, ему оставалось несколько страниц, это был мой самый любимый эпизод из всех творений Мод. За стойкой я потягивал пиво, стараясь не слишком откровенно пялиться на парня. Он дочитал до конца, положил книгу на столик, секунду-другую смотрел на нее, потом снял очки и потер переносицу. Я сознавал, что пожираю его взглядом, но ничего не мог с собою поделать. Он был чертовски хорош: двухдневная щетина, не по моде короткая стрижка. Примерно моих лет, может, на год-два моложе. Меня знакомо кольнуло, как всякий раз, когда я видел кого-нибудь столь красивого, что знакомство с ним казалось маловероятным.

И тут вдруг парень мне улыбнулся. Я приказал себе подсесть за его столик – видит бог, книга была прекрасным поводом завязать беседу, – но почему-то отвернулся. И пока я собирался с духом, парень, к моему великому огорчению, встал, помахал бармену и ушел.

– Твоя робость тебя погубит. – Джек Смут налил мне еще пива.

– Я вовсе не робею, – робко возразил я.

– Еще как робеешь. Ты боишься, что тебя отвергнут. Видно по лицу. Маловато опыта отношений, да?

– Маловато, – сказал я и чуть не добавил: случек до черта, а вот отношений – ноль.

– Здесь тебе не Дублин. Это Амстердам. Если кто-то тебе приглянулся, подходишь к нему, говоришь «привет» и начинаешь разговор. Тем более если и ты ему понравился. А Бастиану ты нравишься, я отвечаю.

– Какому Бастиану?

– Тому, с кого ты не спускал глаз.

– По-моему, он меня даже не заметил. – Всей душой я желал услышать, что это не так.

– Заметил, уж поверь.

На другой вечер я опять пришел в бар, но угловой столик был пуст; расстроенный, я сел за него и раскрыл книгу Джона Ирвинга «Мир по Гарпу», которую читал второй раз, но теперь на голландском, ради упражнения в языке. Однако минут через двадцать парень появился, прошел к бару, заказал два пива и сел напротив меня.

– Я надеялся тебя увидеть, – сказал он вместо приветствия.

– Я тоже.

– Если он со мной не заговорит, решил я, я сам с ним заговорю.

Я посмотрел ему в глаза и понял, что передо мною самый главный человек в моей жизни. Главнее Чарльза Эвери. Главнее Джулиана Вудбида. Единственный, кого я полюблю и кто ответит мне взаимностью.

– Извини. Просто я немного застенчив.

– В Амстердаме нельзя стесняться, – сказал он, вторя давешним словам Смута. – Это противозаконно. У нас сажают и за меньшую провинность.

– Тогда я, наверное, не вылезал бы из тюрьмы.

– Как тебя зовут? – спросил парень.

– Сирил Эвери.

– У тебя акцент. Ты ирландец? – Лицо его омрачилось. – В гостях?

– Нет, я здесь живу. Приехал насовсем.

– Работаешь?

– В Доме Анны Франк. Научным сотрудником.

– Понятно, – помешкав, сказал парень.

– А ты чем занимаешься?

– Я врач. Вернее, исследователь. Инфекционные болезни.

– Вроде оспы, полиомиелита и прочего?

– Оспа побеждена. В развитых странах полиомиелит редкость. Но в общем да. Хотя это не совсем моя область.

– А какая твоя?

Ответить он не успел – к нам подсел Смут, ухмылявшийся, точно прилежная сваха, чьи труды увенчались успехом.

– Ну что, познакомились? Я знал, что так оно и будет.

– Джек вечно ругает Ирландию, – сказал Бастиан. – Он прав? Я там не бывал.

– Все не так плохо. – Я изготовился к защите отечества. – Просто он давно не навещал родину.

– Никакая она не родина, – возразил Смут. – Сам-то сколько там не был?

– Давно? – спросил меня Бастиан.

– Семь лет.

– Таким, как мы, там не место, – сказал Смут.

– Кому это? – посмотрел на него Бастиан. – Барменам, музейным работникам и врачам?

Вместо ответа Смут приподнял повязку, показав уродливый шрам над пустой глазницей:

– Вот что с нами там творят. И еще это. – Он трижды грохнул палкой об пол. Люди за соседними столиками обернулись. – Тридцать пять лет хожу на трех ногах. Сволочная Ирландия.

Я глубоко вздохнул. Мне не хотелось слушать желчные излияния, я сверлил его взглядом, надеясь, что он поймет намек и уйдет. Но Бастиан внимательно разглядывал Смута.

– Кто это сделал, дружище? – тихо спросил он.

– Один старый боров из Баллинколлига. – Лицо Смута омрачилось воспоминанием. – Он озверел, узнав, что сын его живет со мной. Приехал в Дублин, караулил у дома, потом ворвался в нашу квартиру и вышиб парню мозги, а следом взялся за меня. Я бы истек кровью, не окажись там один человек.

Бастиан покачал головой.

– И что с ним стало? – спросил он гадливо. – Его посадили?

– Нет. – Смут был как натянутая струна, и я понял, что с годами боль его ничуть не утихла. – Присяжные его оправдали, удивляться тут нечему. Двенадцать ирландских ублюдков заявили, что парень был психически ненормальный и отец поступил с ним правильно. И со мной тоже. Вот, посмотрите, чего меня лишили. – Он кивнул на фотографию на стене, которую прежде я не замечал: улыбчивый юноша, рядом с ним совсем молодой Джек, сердито смотревший в объектив, а справа от них девушка, наполовину срезанная рамкой. – Шон Макинтайр. Мой возлюбленный. И его убили. Мы сфотографировались, а через два месяца Шон был в могиле.

Мне хотелось, чтобы он вернулся за стойку. К счастью, в бар вошли двое туристов, Смут на них оглянулся и вздохнул:

– Надо работать.

Опираясь на палку, он захромал прочь.

– Ты голодный? – Я хотел поскорее убраться из бара, пока не вернулся Смут. – Может, вместе поужинаем?

– Конечно. – Бастиан усмехнулся, словно иного ответа и быть не могло. – Или ты думаешь, я пришел сюда ради одноглазого Джека?