Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Игнац

В студеный субботний вечер незадолго до Рождества мы нашли его на пороге нашего дома на Веесперплейн.

Бастиан переехал ко мне два месяца назад, и теперь я, наслаждаясь нашим совместным обитанием, удивлялся, почему раньше меня беспокоило, что о нас подумают. Я покинул Дублин семь лет назад и с тех пор ни разу не был на родине, не имел никаких связей с прошлым. Я понятия не имел, что сталось с моими знакомыми, живы ли они вообще. А они ничего не знали обо мне. Мысль, что я никогда не вернусь в Ирландию, печалила, ибо я, хоть очень полюбил Амстердам, все равно считал ее домом, и порой так хотелось прогуляться по Графтон-стрит, где перед универмагом Швицера певцы исполняют рождественские гимны, или зябким воскресным утром пройтись по причалу Дун-Лэаре, а затем отобедать в местном пабе.

Как ни странно, Чарльза я вспоминал чаще других. Пусть он был никудышным приемным отцом, а я ненастоящим Эвери, но я вырос в его доме, и теплое чувство к нему, жившее в моей душе, в разлуке только крепло. О Джулиане я думал гораздо реже и без всякого вожделения, но только гадал, простил ли он мне многолетний обман и жуткий поступок с его сестрой. Об Алисе я старался не думать вообще и просто гнал ее из своих мыслей, ибо казнил себя за причиненную ей боль, хотя ничуть не страдал из-за неприятностей, доставленных всем другим. По простоте душевной я надеялся, что за столь долгий срок Джулиан и Алиса меня забыли и живут себе дальше. Я и представить не мог, что там без меня происходит.

Какое наслаждение зябкими вечерами гулять по набережным, глядя на отель «Амстел» в огнях, велосипедистов, туда-сюда снующих по Сарфатистраат, на проплывающие по реке катера с туристами, пытавшимися фотографировать сквозь запотелые иллюминаторы. Мы с Бастианом держались за руки, а прохожим хоть бы что. В Дублине нас бы уже избили до полусмерти, а наконец-то приехавшие полицейские, соскребая нас с тротуара, смеялись бы нам в лицо – мол, сами виноваты. А в Амстердаме мы поздравляли незнакомцев с наступающим Рождеством, перебрасываясь с ними репликами о морозной погоде, и ничто нам не угрожало. И потому-то, наверное, измордованный мальчишка, калачиком свернувшийся на нашем заснеженном пороге, никак не вписывался в картину полного умиротворения.

Я узнал его сразу. Он был в той же одежде, что и в вечер стычки с сутенером в охотничьей шляпе, а дикий оттенок его волос не изменился с того раза, как вместе с болельщиком «Манчестер юнайтед» он сел в такси. На опухшей скуле темнел синяк, обещавший расцвести всеми оттенками радуги. Подбородок в запекшейся крови, один передний зуб выбит. Бастиан нагнулся и проверил пульс на запястье – мальчишка был жив, но досталось ему крепко.

– Вызовем «скорую»? – спросил я.

Бастиан покачал головой:

– Я сам о нем позабочусь. В общем, ничего серьезного. Надо отнести его наверх.

Я мешкал, не желая незнакомца в нашем доме.

– Чего ты? – взглянул на меня Бастиан.

– Стоит ли? Ты понимаешь, кто он такой?

– Вполне. Но его здорово отделали. Предлагаешь бросить парня здесь, пусть замерзнет насмерть? Ладно, Сирил, помоги его поднять.

Я нехотя уступил. Мальчишке я сочувствовал, но я видел, на что способен его сутенер, и не желал ввязываться в неприятности. Бастиан уже подхватил парня под мышки и досадливо посмотрел на меня – мол, чего ты ждешь? Мы отнесли его в квартиру и усадили в кресло; мальчишка приоткрыл один глаз, окинул нас мутным взором и пробормотал что-то неразборчивое.

– Принеси мою сумку. – Бастиан кивнул в коридор. – Она в шкафу, такая черная, на верхней полке.

Я исполнил его приказ, а он тихонько заговорил с парнем, пытаясь привести его в чувство. Тот вдруг вскочил, выкрикнул какую-то бессмыслицу, но Бастиан его удержал, и парень вновь провалился в забытье.

– Как думаешь, сколько ему лет? – спросил я.

– Пятнадцать, от силы шестнадцать. Он жутко худой. В нем килограммов пятьдесят, не больше. И вот еще, смотри. – Бастиан показал его правую руку в отметинах шприца и протер ее ватой, смоченной в спирте. Мальчишка поморщился, но не очнулся.

– Может, надо сообщить в полицию? – спросил я.

– Без толку. Они пришьют ему обвинение, сунут в камеру чтоб очухался, а помощи не окажут.

– Значит, ему нужен врач?

– Я и есть врач. – Бастиан смотрел на меня насмешливо и чуть раздраженно.

– В смысле, настоящий врач.

– А я, что, игрушечный?

– Я хочу сказать, практикующий, из неотложки, – поправился я. – Да понял ты меня прекрасно. Ты же ученый – когда последний раз ты возился с больным?

– Я уже оказал первую помощь. Теперь ему нужно выспаться. Утром ушибы дадут себя знать, я выпишу болеутоляющее. – Бастиан задрал парню майку и ощупал его выпирающие ребра в темно-красных кровоподтеках, потом осмотрел другую руку и, стащив ботинки и носки, оглядел ступни, но следов шприца больше не было. – Он переночует здесь. – Бастиан встал и направился в ванную мыть руки. – В таком состоянии его нельзя выставлять на улицу.

Я закусил губу, сомневаясь в правильности подобного решения, и, дождавшись возвращения Бастиана, поделился своими тревогами:

– А вдруг среди ночи он проснется, не соображая, где он и что с ним? Еще решит, что это мы его избили. Ворвется к нам и прикончит.

– По-моему, ты слегка драматизируешь.

– Ничуть. Кто его знает. В газетах сплошь и рядом такие истории. А если сутенер станет его искать?

– Сутенеру он без надобности, пока не сойдут кровоподтеки. Да ты глянь, парень чуть живой.

– И все-таки…

– Ради твоего спокойствия мы запрем дверь спальни. И гостиной тоже. Если что, я услышу, как он дергает ручку, и угомоню его.

– Ладно, – сказал я, все еще колеблясь. – Но только на одну ночь, да?

– На одну. – Бастиан чмокнул меня в щеку. – К утру он очухается, и мы куда-нибудь его пристроим.

Я сдался. Если Бастиан вздумал кому-то помочь, спорить с ним бесполезно. Такой уж характер. Мы уложили парня на диван, сунули подушку ему под голову и накрыли одеялом. Бастиан выключил свет. Мальчишка дышал ровно, посасывая большой палец. В бледном свете луны, сочившемся сквозь неплотно задернутые шторы, он выглядел совсем ребенком.

Проснувшись утром, я удивился, что ночью не слышал ни звука, а еще больше тому, что и сейчас в доме царит тишина. Ожгла мысль: парень умер – спозаранку ширнулся и перебрал дозу. Мы ведь даже не проверили его карманы – кто знает, что в них было. Я растолкал Бастиана, он сонно на меня взглянул и сел в кровати, почесывая голову.

– Ну пошли глянем, – сказал я.

Бастиан медленно отворил дверь гостиной, и я затаил дыхание, готовясь к жуткому зрелищу. Слава тебе господи, парень был живехонек – сидел на диване, закутавшись в одеяло. Но, увидев нас, злобно запыхтел.

– На хрена вы меня заперли? – пробурчал он и схватился за скулу, аукнувшуюся болью.

– Чтоб чего не вышло. – Бастиан прошел в комнату и сел у окна. – И ради твоей безопасности. Вариантов не было.

– Мне давно пора свалить. Ночь стоит дороже. Так что раскошеливайтесь. С вас две сотни.

– Что? – изумился я.

– Двести гульденов! – отрезал парень. – Гоните деньги!

– Заткнись, ни фига ты не получишь, – совершенно спокойно сказал Бастиан. Мальчишка бросил на него испуганный взгляд, в ответ Бастиан дружески улыбнулся. – Как лицо-то?

– Болит.

– А ребра?

– Еще хуже.

– Сразу не пройдет. Кто тебя так?

Парень не ответил, хмуро разглядывая узор одеяла. Видимо, не знал, как себя вести в такой ситуации.

– Заплати́те, – после долгого молчания сказал он жалобно. – А то нечестно.

– За что? – спросил я. – Чего ты себе нафантазировал?

Парень соскочил с дивана и заметался по комнате, отыскивая носки и ботинки. Потом опять сел, растер пальцы на ногах и обулся.

– Суки вы, если не заплатите! – Голос его осекся, и слезы, видно, были недалеко. – К тому же вас двое, значит, цена двойная. Пятьсот гульденов!

– Минуту назад было двести, – сказал я. – Двойная цена – выходит, четыреста.

– Проценты! – заорал парень. – Штраф за ночь взаперти! С каждой минутой задержки ваш долг растет!

– Мы не будем ничего платить. – Бастиан встал, но тотчас успокаивающе поднял руки и сел обратно, потому что парень вскочил и принял боевую стойку.

– Шестьсот! – злобно прохрипел он. Все это было бы смешно, не будь так странно. Пацан не представлял собой никакой угрозы, Бастиан свалил бы его одной левой.

– Мы не собираемся тебе платить, – повторил мой друг. – Думай себе что хочешь, ночью ничего не было. Мы тебя не нанимали. Ты валялся на улице. В снегу. Перед нашей дверью. Весь избитый.

– Врешь ты! – Парень отвернулся. – Вы меня драли, и я хочу свои деньги. Семьсот гульденов!

Я всплеснул руками:

– Еще немного, и нам придется заложить имущество.

– Если хочешь, я тебе помогу, – сказал Бастиан. – Я врач.

– Врач, который трахает мальчиков? – завопил парень. – На пару с дружком?

– Мы тебя пальцем не тронули. – Меня уже утомила его вздорность, я желал, чтоб он убрался. – Еще одно слово – и ты окажешься на улице.

Мальчишка оттопырил губу и посмотрел в окно, но тотчас отвернулся от резкого света.

– Тогда зачем вы меня приволокли, если не собирались мною попользоваться? Ты трахаешься только с этим стариком, что ли?

– Какой же он старик? Ему всего тридцать три, – сказал я.

– Почему вы не оставили меня на улице?

– Потому что зима, ты бы замерз, – сказал Бастиан. – Как я мог тебя оставить? Говорю же, я врач. В меру сил помогаю людям. У тебя на руке следы… Чем колешься?

– Я не колюсь, – окрысился парень.

– Колешься, это яснее ясного. Ладно, разберемся. Чем-нибудь болеешь?

– Чем это?

– Гонорея, хламидиоз…

– Вот еще! – фыркнул парень. – Я с бабами не трахаюсь. Всякий знает, заразиться можно только от грязных сучек, что красуются в витринах. От мужиков ничего не подцепишь.

– Мир – сточная яма, – сказал Бастиан. – Уж поверь, я это знаю по своей работе. Мне безразлично, как человек зарабатывает на жизнь, но если тебе нужна помощь, я готов ее оказать. Решай сам.

Мальчишка задумался, а потом вдруг вскочил и бросился на Бастиана с кулаками, но тот легко перехватил его руку.

– Уймись, – приказал он.

– Сам уймись! – Мальчишка расплакался.

Бастиан его оттолкнул, парень плюхнулся на диван и спрятал лицо в ладонях.

– Пожалуйста, дайте немного денег, – выговорил он.

– Может, лучше мы тебя накормим? – предложил Бастиан. – Ты голодный?

– Спрашиваешь! – горько усмехнулся парень. – Я всегда голодный.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Мальчишка долго молчал, словно раздумывая, стоит ли говорить правду, и наконец ответил:

– Игнац.

Не врет, понял я.

– Откуда ты?

– Из Любляны.

– Где это? – удивился я.

– В Словении, – презрительно сказал парень. – Не знаешь географию, что ли?

– Плоховато. – Я заметил, что Бастиан прячет улыбку. – Давно в Амстердаме?

– Полгода.

– Ну ладно. – Бастиан решительно встал. – Мы с Сирилом проголодались и идем завтракать. Ты с нами, Игнац?

– А потом я смогу сюда вернуться?

– Категорически нет, – сказал я.

– Где ты обычно ночуешь? – спросил Бастиан.

– Да в меблирашках неподалеку от площади Дам, – уклончиво сказал Игнац. – Днем, когда нет клиентов, там пасутся ребята, что обычно работают в «Музыкальной шкатулке» и «Пиноккио».

– Ну вот туда и возвращайся.

– Не могу.

– Почему? Кто тебя избил, клиент или сутенер?

Игнац молчал, уставившись в пол. Заметив, что он дрожит, я пошел в спальню за свитером для него. Бастиан последовал за мной и начал одеваться. Через минуту хлопнула входная дверь, мы выскочили в коридор и, услышав дробный топот по лестнице, переглянулись. Бастиан привалился к стене и огорченно покачал головой:

– Что ж, мы попытались.

– Бумажник! – Я кинулся в гостиную, где на столе всегда оставлял портмоне и ключи. Разумеется, бумажник исчез. – Вот сучонок!

Нежданный гость

Три дня спустя мы вдвоем сидели дома, смотрели телевизор, и я поймал себя на том, что думаю об Игнаце.

– Интересно, на что он потратил деньги, – сказал я.

– Кто? – не понял Бастиан. – Какие деньги?

– Игнац. Украденные деньги. Может, истратил на пропитание?

– Вряд ли. Ты лишился всего двухсот гульденов. Для него это мало. Вероятно, спустил на дурь. Наверняка у него куча долгов. Нечего себя обманывать, что он накупил фруктов и овощей.

Я кивнул. Амстердам я любил, но это происшествие отдавало горечью во рту.

– Может, нам переехать? – спросил я.

– Куда? – удивился Бастиан.

– Не знаю. В район поспокойнее. Или даже в Утрехт. Не так уж он далеко.

– Но здесь удобно. Близко от клиники и Дома Анны Франк. Чего ты вдруг надумал?

Я подошел к окну и посмотрел на улицу, где в одиночку, парами или компаниями шли амстердамцы. Кто-то из них, подумал я, собирается купить себе удовольствие на час или на ночь.

Стук в дверь меня удивил – гостей у нас не бывало, я вышел в коридор и открыл входную дверь. На пороге стоял Игнац, бледнее прежнего, синяки у него еще не сошли. Дрожащей рукой он подал мне мой бумажник и нерешительно пробормотал:

– Вот. Извини.

– Ладно. – Я и не чаял вновь увидеть свое портмоне.

– Только он пустой, – добавил Игнац. – И за это прости. Деньги я истратил.

Я заглянул внутрь:

– Вижу. А почему решил вернуть бумажник?

Игнац дернул плечом и глянул на лестницу. В коридор вышел Бастиан, в равной степени удивленный нежданным гостем.

– Пустите переночевать, – сказал Игнац. – Пожалуйста.

Времена рабства

Уж сколько раз я глядел на эту фотографию, но только теперь до меня дошло, почему она всегда казалась такой знакомой.

– Посмотри-ка, – сказал я, когда Бастиан вернулся с парой пива, а Игнац принес наш ужин. – Видишь дом, перед которым стоят Смут и Шон Макинтайр?

Бастиан кинул взгляд на снимок:

– Вижу, и что?

– В шестидесятые я там жил. На Четэм-стрит. Если приглядеться, вон окно моей комнаты.

Бастиан и Игнац особого интереса не проявили.

– Мне показалось это любопытным. – Я сел за столик. – Столько раз я смотрел на нее и не замечал. Чего тебе? – спросил я Игнаца, топтавшегося возле нас.

– Чаевые будут?

– Мы не гоним тебя с квартиры, это и есть твои чаевые, – сказал Бастиан.

Игнац фыркнул и отошел к бару, где принялся вытирать стойку. С минуту я за ним наблюдал. Стрижка наголо уничтожила дикий цвет его шевелюры, он слегка отъелся. Что ни говори, парень выглядел много лучше, чем в тот день, когда мы его нашли.

– И давно ты мечтал стать отцом? – спросил я.

Бастиан ответил удивленным взглядом:

– О чем ты?

– О том, сколько сил ты в него вгрохал, с тех пор как он у нас появился. И ты, надо сказать, молодец. Не то что я.

– Ни ты ни я ему не отец. Не стоит об этом забывать.

– Это понятно. Но складывается впечатление, что мы его папаши. Типа суррогатные. Он уже три месяца с нами.

– Три с половиной.

– И вон как изменился! С наркотиками завязал, собой не торгует, хорошо питается, получил работу. И всё благодаря тебе. Вот я и спрашиваю, давно ли ты хочешь быть отцом. Странно, что раньше мы об этом не говорили, правда?

– Наверное, всегда хотел, – после долгой паузы сказал Бастиан. – Даже в юности меня ничуть не напрягало, что я гей.

– Потому что перетрахался со всеми местными футболистами. И меня бы не напрягало, имей я такой опыт.

– С одним футболистом, Сирил. С одним. И он был вратарь.

– Один черт. Проворный голкипер.

– Говорю, я не переживал, что я гей, однако всегда сожалел, что детей у меня, скорее всего, не будет. Если б я был женщиной, уже завел бы пару-тройку ребятишек. А у тебя какие мысли на этот счет?

– Честно? Я об этом никогда не задумывался. У меня было паршивое детство. Мой сыновний опыт напрочь отбил желание отцовства. Но вот что забавно: сейчас, когда у нас появился якобы сын, мне это очень даже нравится.

Конечно, вначале я сильно сомневался в разумности идеи дать кров мальчишке. Я был уверен, что он опять обкрадет нас либо однажды ночью заявится обдолбанный и сотворит над нами какую-нибудь непоправимую жестокость. Нет, мы должны помочь ему по той простой причине, что он просит о помощи, убеждал меня Бастиан. Для него это было вполне логично. Несколько дней, на которые первоначально мы условились предоставить нашу свободную комнату как убежище от сутенера, превратились в несколько недель, а затем, после трехстороннего совещания, было решено принять квартиранта на постоянное жительство. Джек Смут согласился взять его к себе на полставки, все остальное время он проводил дома, читая книги или что-то корябая в тетрадке, которую потом прятал в тумбочку.

– Не хочешь ли ты стать писателем? – однажды спросил я.

– Нет, – сказал Игнац. – Просто мне нравится сочинять рассказы.

– Тогда твой ответ – «да».

– Скорее не «да», а «может быть».

– Знаешь, моя приемная мать была писателем.

– Хорошим?

– Очень хорошим. Мод Эвери, слышал о ней? (Игнац помотал головой.) Ничего, ты читаешь запойно, вскоре доберешься и до нее.

– Ей нравилось писать? Сочинительство доставляло ей радость?

На этот вопрос, однако, ответить я не смог.

Постепенно Игнац поведал о себе. Сперва он скрытничал, не зная, можно ли нам доверять, но потом, как в своих рассказах, нашел нужные слова. В Амстердам он приехал из Словении, когда вскоре после смерти матери бабушка по отцу, на чьем попечении он остался, вручила ему билет на поезд, объявив, что не готова о нем заботиться. Денег у нее кот наплакал, сказала она, а еще меньше желания вырастить очередного никчемного охламона вроде его папаши. Мы пытались расспросить его об отце, но он дал понять, что это закрытая тема. Поезд привез Игнаца в Амстердам, где всего через неделю его купил первый клиент. Парень не был геем, его тянуло к женщинам, хотя он еще ни с одной не переспал, а теперь, после всех измывательств над его телом, не очень-то и хотел. Мы не осуждали его поведение, о котором он, похоже, не сожалел, хотя было ясно: свою нынешнюю жизнь он ненавидит. На вопрос о друзьях он ответил, что у него много знакомцев, но друзьями он их не считает. Круг его общения состоял из беглецов, беженцев и сирот, приехавших в Амстердам заработать денег.

– Хотелось есть, – сказал Игнац, избегая наших взглядов. – И вот так я добывал себе на пропитание.

Наркотики он стал принимать лишь потому, что они помогали скоротать тягучее время до вечера, когда в барах появлялись клиенты. Днем маясь бездельем, он с такими же продажными парнями торчал в кофейнях и, болтая ни о чем, покуривал травку, а потом перешел на тяжелые наркотики. Бастиан сразу взял дело в свои руки – отвез Игнаца в клинику, где его хорошенько прочистили. Теперь он буквально светился здоровьем, да и нрав его заметно улучшился.

После переезда Игнаца к нам я лишь однажды столкнулся с его сутенером в охотничьей шляпе. Недели две назад мы договорились, что я встречу парня с работы, потом мы зайдем за Бастианом и все вместе поужинаем. Мы с Игнацем вышагивали вдоль канала Сингел, и я любовался его пружинистой походкой.

– Расскажи об Ирландии, – попросил он, впервые проявив интерес к моей родине.

– Что ты хочешь узнать?

– Какая она? В ближайшее время туда съездить не собираешься?

– Ой, нет. – Прошло семь лет, но я содрогнулся при мысли о том, что я там натворил. – Вряд ли когда-нибудь вообще.

– Если вдруг надумаешь, возьмешь меня с собой? Мне интересно.

– Я же только что сказал, что не хочу туда возвращаться. Никогда.

– Врешь, голос тебя выдает. Ты бы очень хотел побывать дома.

– Мне там нечего делать. Друзья, родственники… меня к себе близко не подпустят.

– Почему? Что такое ужасное ты совершил?

Я не видел причин скрывать правду.

– Двадцать лет я лгал своему лучшему другу – не признавался, что люблю его, а потом женился на его сестре и сбежал со свадебного застолья, даже не попрощавшись.

– Черт! – Игнац прикусил губу, стараясь не засмеяться. – Паршиво.

– Еще как. Кроме того, в Дублине Бастиан не найдет клинику, заинтересованную в его исследованиях.

– В Ирландии нет венерических болезней, что ли? – хихикнул Игнац. Несмотря на весь свой опыт, он оставался мальчишкой.

– Полно. Но мы делаем вид, что их не существует, об этом никто не говорит. Вот так заведено в Ирландии. Если что-нибудь подцепил, идешь к врачу и получаешь укол пенициллина, а на обратном пути исповедуешься в грехах священнику.

– Да не может такого быть! – не поверил Игнац.

Я хотел привести еще факты, но он вдруг встал как вкопанный, и я только шагов через пять сообразил, что его нет рядом.

– Чего ты? Что случилось? – спросил я, а затем увидел знакомую огромную фигуру в пальто с меховым воротником и неизменной охотничьей шляпе. Я подумал, не спрятаться ли нам в ближайшую подворотню, но бугай нас уже заметил и расплылся в широченной улыбке. Через мгновение он тискал в объятьях своего бывшего подопечного, замершего, точно кролик перед удавом.

– А я уж решил, ты утоп в Амстеле, – сказал мужик. – Обдолбался, думаю, сверх меры и лишил меня удовольствия самому спихнуть его в реку. Либо, думаю, сбежал с каким-нибудь нефтяным магнатом, позабыв о своем благодетеле.

Игнац беззвучно открыл рот; я видел, что он перепуган насмерть, и толкнул его себе за спину.

– Мы спешим, – сказал я.

– А это еще кто? – Мужик смерил меня взглядом, насмешливым и злобным. – Кажись, мы не встречались? Меня зовут Дамир.

Он протянул мне огромную лапу и я, не желая конфликта, неохотно ее пожал.

– У нас дела, – сказал я.

– Дела, они у всех, – ухмыльнулся мужик. – Однако представьтесь. Я-то представился. Соблюдайте приличия, дружище.

– Сирил. Сирил Эвери.

– Что ж, Сирил, позвольте вопрос: вы капиталист или коммунист?

Я нахмурился, не понимая, что он затеял.

– Пожалуй, ни то ни другое.

– Стало быть, капиталист. Почти все мы капиталисты, но боимся себе в том признаться. В первую очередь заботимся о себе – такова природа капитализма. Но, покупая услугу или товар, мы за них платим производителю. Вам это, конечно, известно?

– Игнаца я не покупал. – Я даже не стал притворяться, будто не понимаю, к чему он клонит. – И он не товар. У нас не времена рабства.

– Ой ли? – усмехнулся сутенер. – Жаль, не могу согласиться. – Он снова меня оглядел, а потом обратился к Игнацу, и голос его стал жестче: – Где пропадал все это время? Ты хоть представляешь, сколько денег я на тебя ухлопал?

– Я тебе ничего не должен, – сказал Игнац.

– Если ты сам находишь клиентов, это еще не значит…

– Никого я не нахожу. Уже давно. Я этим больше не занимаюсь.

– Кто тебе сказал? – нахмурился сутенер.

– Что?

– Что ты этим больше не занимаешься. Ты так говоришь, словно вправе сам это решать.

– Так оно и есть, – сказал Игнац, в ответ мужик лучезарно улыбнулся. Со стороны могло показаться, что мы закадычные друзья. – Я с тобой за все расплатился. И теперь хочу завязать.

– А я вот хочу дом на Багамах и Бо Дерек[45]45
  Бо Дерек (р. 1956) – американская фотомодель и актриса, известная своей коллекцией антипризов «Золотая малина» за худшие роли.


[Закрыть] под боком. Но живу в захудалой квартирке возле Эразмус-парка и сплю с бабой, на которую у меня встает только в полной темноте, когда не видно ее страшной рожи. Ты все еще работаешь на меня, Игнац. Я тебе сообщу, когда работа закончится.

– Она уже закончилась, – сказал я.

Улыбка его угасла.

– А ты, пидор, заткнись на хрен. – Бугай ткнул меня пальцем в плечо. – Это наше с ним дело…

– Что бы там ни было, траты ваши уже окупились. – Я повысил голос, сердце мое колотилось. – Он больше не хочет этим заниматься, понятно? Вокруг полно других парней, которых вы сможете использовать. – Я сбавил тон, надеясь пробиться к его душе, если она имелась. – Оставьте его в покое. Он хочет жить по-новому.

– Других-то парней полно, да не таких красавцев. – Сутенер погладил Игнаца по щеке. – Поймите и меня, Сирил. Вы с ним забавлялись три месяца, а значит, должны мне… – Он уставился на канал и, шевеля губами, пытался подсчитать. – Нет, надо на бумаге, арифметика в уме никогда мне не давалась. Вот что, я все подытожу и представлю вам счет. Не бойтесь, лишнего не запрошу.

– Между нами ничего нет, – сказал Игнац. – Я просто живу у него.

– Думаешь, я поверю? – рассмеялся Дамир. – Не будем валять дурака. Скажи, тебе нравится жить с ним?

– Да.

– Хочешь, чтоб так оно и продолжалось?

– Да.

– Чудненько. Никаких возражений. Я рад, что всё прекрасно устроилось. Но привилегию надо оплатить. Ты все же мой, а не его. За вами, Сирил Эвери, должок. А по долгам следует платить. Такова природа капитализма.

– Я не дам ни гроша, – сказал я.

– Еще как дадите. Спросите Игнаца, что я делаю с теми, кто тянет с долгом. Приятного мало. Ну ладно, – глянув на часы, он тряхнул головой, – меня ждут дела. Я с вами свяжусь. До свиданья, Сирил. Пока, Игнац. Берегите себя!

Толкнув меня плечом, он прошел между нами и скрылся за углом.

– Я знал, что это ненадолго. – Лицо Игнаца посерело от страха. – Так оно всегда.

– Если ты о нашем совместном проживании, то запомни: ничего не изменится.

– Нет, изменится. Он не остановится, пока не выжмет тебя досуха. И даже потом будет требовать еще. Он не оставит меня в покое.

– Сколько парней на него работает?

– Человек двадцать пять. Может, больше. Число меняется постоянно.

– Тогда ему хватит забот с другими. О тебе он забудет. Сейчас он просто зол, что ты его бросил, вот и всё. Вряд ли мы о нем еще услышим. Он даже не знает, где ты живешь.

– Амстердам – город маленький. А ты назвал свое имя.

– Беспокоиться не о чем, – сказал я, сам себе не веря.