Читать книгу "Незримые фурии сердца"

– Это причина, по которой Алиса не могла аннулировать брак. Причина, по которой ей пришлось остаться твоей женой, лишив себя возможного счастья с настоящим мужчиной. Лиам – ее сын, мой племянник. Твой прощальный подарок. А теперь скажи, что эта мысль тебя никогда не посещала.

Я медленно встал, ноги были как ватные. Хотелось сказать: ты врешь! я не верю ни единому слову! Но в том-то и дело, что я поверил всему. Зачем ему лгать? Я бросил беременную Алису. На торжестве она пыталась со мной поговорить, но я не стал ее слушать. Наверное, она уже знала или догадывалась и хотела сообщить мне. А я удрал в Европу, оборвав все связи с моим прошлым и оставив ее на позор. В то время одинокая беременная женщина считалась чуть ли не шлюхой. Я всегда думал, что моя родная мать потому и отказалась от меня, что в сороковые годы безмужней женщине было не по силам в одиночку вырастить ребенка. С тех пор в Ирландии мало что изменилось. Выходит, я поступил с Алисой точно так же, как мой отец с моей матерью?

Но она-то считалась замужней, что, наверное, было еще хуже. Не окольцованная, она еще могла надеяться на встречу с мужчиной, который закроет глаза на ее прошлое и воспитает ее ребенка как своего собственного. Но кольцо на пальце лишало всех шансов. Напрочь. Тем более тогда. Тем более в Ирландии.

– Я ничего не знал, – выговорил я. – Клянусь, ни сном ни духом.

– Ну вот, теперь знаешь. Может, зря я тебе сказал. С головой-то у меня беда. Оставь все как есть, ладно? Им хорошо. Все эти годы они прекрасно справлялись без тебя. Ты им не нужен. Слишком поздно вмешиваться в их жизнь.

Я промолчал, не зная, что сказать. У меня есть сын. Сейчас ему уже четырнадцать. Я медленно двинулся к двери, но меня нагнал голос Джулиана, тихий, полный страха перед тем, что его ожидало:

– Не уходи… пожалуйста…

– При желании она бы меня известила. – Я пытался осмыслить ситуацию. – Нашла бы способ меня разыскать.

– То есть она сама во всем виновата?

– Нет, я к тому…

– Знаешь что, вали-ка ты отсюда! – Тон его изменился мгновенно. – С Алисой ты обошелся как последняя сволочь, мне годами врал… Не понимаю, зачем я трачу на тебя последние крохи своей жизни. Пошел вон.

– Джулиан…

– Я сказал, иди на хер отсюда! – заорал он.

Последняя ночь

Вечером 11 мая 1987 года громыхала гроза, в окно барабанил дождь. Я сидел в своем любимом кресле и читал «Нью-Йорк таймс» – статью о начавшемся суде над «лионским мясником» Клаусом Барби. Напротив меня на диване разместилась Эмили, всеми силами старавшаяся мне досадить. Она массировала Игнацу ступни и временами покусывала его за ухо, в то время как бедолага читал «Аравию», свой любимый рассказ в «Дублинцах» Джойса. Как он сносил это лапанье, было выше моего понимания – подруга его смахивала на прожорливую мышь, объедавшую головку сыра.

– Удивительно, что этим кто-то еще интересуется, – сказала она в ответ на мою реплику об адвокате, взявшемся защищать бывшего гестаповца. – Все это быльем поросло.

– Вовсе нет, – возразил я. – И потом, вы вроде как историк. Неужели вам не интересно?

– Возможно, меня бы это заинтересовало, если б я, подобно вам, пережила войну. Но я не пережила. И потому интереса нет.

– Я не застал войну. Вы прекрасно знаете, что родился я только в августе 1945-го.

– Ну, почти застали. А что он натворил, этот парень? Он ведь уже глубокий старик?

– Да, но это не избавляет от ответственности за содеянное в прошлом. Я не пойму, вы действительно не знаете, что он сделал?

– Да нет, что-то такое слышала…

– Хватит уже того, что он отправил сорок четыре еврейских ребенка из приюта Изьё в Освенцим, где они, видишь ли, погибли, – сказал Игнац, не отрываясь от книги. – Об этом знают все мало-мальски образованные люди.

– Ладно, ладно. – С ним Эмили спорить не хотела. Досадливая нотка в ее тоне меня порадовала. – Дайте газету, я гляну.

– Я еще не дочитал, – сказал я.

Она испустила тяжелый вздох, словно я для того только и появился на свет, чтобы мучить ее.

– Кстати, вам уже сообщили новость, мистер Эвери? – помолчав, спросила Эмили.

– Какую новость? – Я отложил газету и посмотрел на Игнаца.

– Давай потом. – Игнац окинул ее сердитым взглядом. – Когда Бастиан вернется.

– Что за новость? – Мысленно я взмолился, чтоб меня не огорошили известием о женитьбе, беременности или еще о чем-нибудь подобном, что навеки свяжет его с этой ужасной женщиной.

– Игнаца берут, – доложила Эмили.

– Куда?

– В Тринити-колледж. Осенью мы уезжаем в Дублин.

– Ох ты! – При упоминании родного города в душе моей всколыхнулись радость и тревога. Странно, что тотчас возникла мысль: значит, и я наконец-то вернусь домой? – А я думал, ты еще не решил, подавать ли заявление.

– Я колебался. Но потом отправил письмо, мне ответили, пару раз мы говорили по телефону, и они сказали, что в октябре меня ждут на учебу. А я все еще сомневаюсь. Хотел поговорить с тобой и Бастианом. По-семейному.

– Все решено. – Эмили шлепнула его по коленке. – Мы же об этом мечтали, помнишь?

– Я не хочу бросаться очертя голову, чтоб потом не пожалеть.

– Насчет стипендии выяснил? – спросил я.

– Не волнуйтесь! – тявкнула Эмили. Она, видимо, учуяла раздражение Игнаца и пыталась перевести его на меня. – Денег у вас никто не просит.

– Да я не к тому.

– Я знаю, – сказал Игнац. – Да, о стипендии говорил. Похоже, там есть разные фонды, куда я смогу обратиться.

– Что ж, новость хорошая. Если ты уверен, что хочешь именно этого.

– Да, именно этого мы и хотим, – влезла Эмили. – И потом, Игнац уже не ребенок. Ему давно пора жить со сверстниками.

– То есть не с вами? – уточнил я.

– С теми, кто ему ближе по годам, – криво усмехнулась Эмили.

– Я хотел сообщить Сирилу и Бастиану вместе, – тихо сказал Игнац. – Когда мы будем втроем. Семьей.

– Так и так они бы узнали, – отмахнулась Эмили. – Кроме того, доктора Ван ден Берга никогда нет дома. Вечно он в своей больнице.

– Неправда, – возразил я. – Вечерами он дома. Вы же виделись с ним утром.

– Не видела я его.

– Эмили, мы все вместе завтракали.

– Ой, с утра я никакая. Никого вокруг не вижу.

– Значит, вам нужно больше спать. Возраст дает себя знать.

Зазвонил телефон, Игнац соскочил с дивана, радуясь возможности покинуть наш спарринг. В мои стычки с Эмили он не влезал, и я тешил себя мыслью, что парень наш не всегда на ее стороне. Через минуту Игнац просунулся в дверь:

– Это тебя. Бастиан.

Я вышел в прихожую, взял трубку:

– Хорошо, что ты позвонил. Ты не поверишь, какая у нас новость.

– Сирил… – произнес Бастиан, и мне стало не по себе от его серьезного тона.

– Что случилось?

– Тебе надо приехать в больницу.

– Джулиан?

– Ему совсем плохо. Он отходит. Поторопись, если хочешь проститься.

Ноги мои ослабли, я присел на стул. Бастиан, конечно, знал о моем визите к пациенту № 741, a в самом начале наших отношений я рассказал ему о Джулиане. Но с тех пор мы о нем не говорили, и друг мой не мог догадаться, кто именно стал его больным.

– Сейчас приеду, – сказал я. – Побудь с ним, ладно?

Я повесил трубку, снял куртку с вешалки. В дверях появился Игнац:

– Что, твой приятель?

Я кивнул:

– Бастиан сказал, он умирает. Я должен попрощаться.

– Мне поехать с тобой?

Я оценил его желание поддержать меня, но отказался:

– Не надо, будешь там маяться в коридоре. Если что, Бастиан мне поможет. Оставайся с Эмили. А лучше отправь ее домой и жди нас.

Я шагнул к выходу, и он торопливо проговорил мне вдогонку:

– С Дублином еще не решено. Есть место, только и всего. Эмили хочет ехать, а я пока думаю.

– Поговорим позже. Всё, я ушел.

Я сбежал по лестнице, поймал такси и через пятнадцать минут уже выходил из лифта на седьмом этаже больницы. Бастиан ждал меня в приемном покое.

– Привет. Как он? – спросил я.

Бастиан усадил меня в кресло и ладонью накрыл мою РУКУ.

– Он умирает. Число клеток CD4 ниже некуда. Началась пневмония, организм не справляется. Как могли, мы облегчили его состояние, но сделать ничего нельзя. Счет на минуты. Я боялся, ты не успеешь.

Горе меня оглушило, я старался сдержать слезы. Я знал, что это случится, но так и не успел подготовиться.

– Надо позвонить Алисе, – сказал я. – Принесешь телефон в палату?

– Я уже спросил, он не хочет.

– Может, ее голос…

– Сирил, не надо. Это его жизнь. И его смерть. Решать ему.

– Ладно. Кто с ним сейчас?

– Шаниква. Сказала, будет там, пока ты не приедешь.

Стукнув в дверь 703-й палаты, я вошел внутрь и услышал тяжелое дыхание Джулиана. Увидев меня, Шаниква встала.

– Он в забытье, – тихо сказала она. – Мне остаться, пока всё не…

– Нет, мы побудем вдвоем. Спасибо вам.

Шаниква кивнула и вышла, осторожно притворив дверь. Я подсел к кровати. Джулиан дышал коротко и часто. Он страшно исхудал, но в обезображенном рубцами лице угадывались черты того мальчика, которого впервые я увидел на Дартмут-сквер, моего любимого Джулиана, чью дружбу я предал. Я взял его руку, такую слабую, влажную и безвольную, что все во мне перевернулось. Джулиан забормотал, потом открыл глаза и улыбнулся:

– Сирил… Ты что-то забыл?

– О чем ты?

– Ты же только что ушел.

Я покачал головой:

– Это было не сегодня. Я снова пришел к тебе.

– Значит, я спутал. Биэна видел?

– Кого?

– Брендана Биэна. Он сидит у стойки. Надо угостить его пивом.

– Мы не в баре, – мягко сказал я. – И не в Дублине. Это Нью-Йорк. Больница.

– Ишь ты. – Он словно подшучивал надо мной. Потом сморгнул, взгляд его немного прояснился. – Что я сейчас говорил? Нес какую-то чушь?

– Ты просто перепутал.

– Голова то ясная, то ничего не соображает. Странно сознавать, что живешь свой последний час на земле.

– Не говори так…

– Но это правда. Я чувствую. И доктор Ван ден Берг о том же сказал. Это он твой друг, да?

Я кивнул, обрадованный, что тон его не подразумевал кавычек в этом слове.

– Да. Бастиан. Он в коридоре. Позвать?

– Не надо. Он сделал все, что мог. Похоже, он хороший человек.

– Хороший.

– Чересчур хороший для тебя.

– Наверное.

Джулиан попробовал рассмеяться, но это усилие стоило ему мучительной боли, исказившей лицо.

– Лежи спокойно, – сказал я.

– Я уж так долго валяюсь на этой койке, что спокойнее некуда.

– Может, тебе лучше помолчать?

– Разговор – все, что мне осталось. Если замолчу, то уж насовсем. Я очень рад, что ты пришел. В прошлый раз я тебя обидел?

– Я это заслужил.

– Вероятно. Но хорошо, что ты вернулся. У меня к тебе просьба. На потом, когда меня не будет.

– Все что угодно.

– Я хочу, чтобы ты известил Алису.

Сердце мое екнуло, я прикрыл глаза. Вот уж чего мне никак не хотелось.

– Еще не поздно тебе самому с ней поговорить, – сказал я.

– Нет. Я хочу, чтобы это сделал ты. После моего ухода.

– Думаешь, я гожусь для этого? Как-никак прошло четырнадцать лет. И впервые за все это время я позвоню, чтобы сообщить… сообщить…

– Кому-то надо это сделать. Будет тебе наказанием. Скажи, я не хотел, чтобы она видела меня таким… что ты был со мной до конца… что я думал о ней… В тумбочке записная книжка. Там найдешь ее номер.

– Наверное, я не сумею… – По щекам моим катились слезы.

– Если не ты, ей сообщит какой-нибудь полицейский. А я этого не хочу. Кроме тебя, никто не расскажет, как все закончилось… о моих чувствах к ней… Скажи, она лучше всех на свете… Передай Лиаму, что без него в моей жизни зияла бы огромная пустота… Скажи, я любил их и очень сожалею, что все так вышло. Сделай это ради меня, Сирил. Пожалуйста. Я никогда ни о чем тебя не просил, а сейчас прошу. Нельзя отказать умирающему в его последнем желании.

– Хорошо. Раз ты этого хочешь.

– Хочу.

– Я обещаю исполнить твое желание.

Мы долго молчали, временами лицо его кривилось в судорожной боли.

– Расскажи о нем, – наконец произнес я.

– О ком?

– О Лиаме. Моем сыне.

Джулиан покачал головой:

– Он тебе не сын. Всего лишь от твоего семени. Но иного способа нет.

– Какой он?

– Весь в мать. Хотя все говорят, внешне вылитый я. Но характер совсем другой. Застенчивый. Тихоня. В этом он больше похож на тебя.

– Вы с ним близки?

– Он мне как сын. – Джулиан заплакал. – Вот же судьба-сволочь…

– Он веселый? Шкодит, как мы в свое время?

– Уж мы-то дали жизни, скажи? – Он улыбнулся.

– Не то слово.

– Помнишь, как тебя похитила ИРА? Вот выдался денек.

– Нет, Джулиан, похитили тебя.

– Меня?

– Да.

– Меня похитили?

– Тебя.

– А почему? Что я им сделал?

– Ничего. Они ненавидели твоего отца. Хотели получить выкуп.

– Он заплатил?

– Нет.

– Узнаю Макса. Мне отрезали ухо. – Джулиан хотел поднять руку к голове, но не донес и уронил на одеяло.

– Да. Зверье поганое.

– Я вспомнил. В общем они обращались со мной хорошо. Кроме тех моментов, когда что-нибудь мне отрезали. Я сказал, что люблю батончики «Марс», и один из них притащил мне целую коробку. Держал их в холодильнике. Кажется, мы с ним подружились. Имя его не вспомню.

– Ты навещал его в тюрьме. Я сказал – ты рехнулся.

– Я говорил, что они едва не отчекрыжили мне член?

– Нет. – Я подумал, он снова бредит.

– За день до того, как меня нашли. Сказали, есть выбор: глаз или хер. На мое, дескать, усмотрение.

– Господи…

– Я бы, конечно, выбрал глаз. Только с другой стороны от отрезанного уха, для симметрии. Представь, если б мне отфигачили елдак? Я бы сейчас здесь не лежал. Ничего бы этого не было.

– Это как посмотреть.

– Они бы спасли мне жизнь.

– Возможно.

– Нет, ты прав. Я бы, наверное, покончил с собой. Без елдака это не жизнь. Удивительно, как такая малость полностью подчиняет себе, скажи?

– Малость? – Я вскинул бровь. – Говори за себя.

Джулиан улыбнулся.

– В наше знакомство ты привел меня в свою комнату и попросил показать мою штуковину, помнишь? Уже тогда я должен был догадаться о твоей маленькой грязной тайне.

– Ничего я не просил, – возмутился я. – Вот ты опять, а все было наоборот – ты захотел глянуть на мою штуковину.

– Быть такого не может. Какой мне интерес?

– Ты с рождения помешан на сексе.

– Это правда. Помню, я запал на твою матушку.

– Ни ты, ни я ее не знали.

– Как это? Мод!

– Она приемная мать.

– Ну да, ну да, – поморщился Джулиан. – Вечно ты уточняешь.

– Так меня приучили. С первого дня в том доме. Чего ты врешь, что запал на нее? Она и тебе годилась в приемные матери.

– Я не вру. Зрелые женщины меня никогда не привлекали, но Мод – особый случай. И она на меня запала. Мол, в жизни не видала такого красавца.

– Ну ты брехло! Не могла она этого сказать.

– Хочешь верь, хочешь нет.

– Тебе было всего семь.

– А она сказала.

– Господи Иисусе! – Я покачал головой. – Иногда я думаю, что без плотских желаний жизнь моя была бы гораздо лучше.

– Евнухом не прожить. Никому. Если б ИРА меня оскопила, я бы застрелился. Может, я наказан за все свои грехи, как думаешь?

– И мысли не допускаю.

– В теленовостях какие-то политики говорили, что СПИД пошел от…

– Не слушай ты этих придурков! Ничего они не знают. Говно собачье. Тебе не повезло, вот и все. От всех обитателей седьмого этажа отвернулась удача. Не более того.

– Наверное. – Он вздохнул и тотчас вскрикнул от боли.

– Джулиан! – Я вскочил.

– Все нормально, – сказал он и опять вскрикнул. Я кинулся за Бастианом. – Не уходи, Сирил… пожалуйста.

– Я позову врача…

– Не надо. Врач не поможет.

Я снова подсел к нему и взял его за руку.

– Прости за все обиды, какие нанес тебе и Алисе. Я раскаиваюсь искренне. Если бы таким, какой я сейчас, я мог вернуться в свою юность…

– Ладно, дело прошлое. – Глаза его закрывались. – Алисе было б мало радости всю жизнь мыкаться с тобой. А так она хоть изредка трахалась.

Я улыбнулся.

– Я кончаюсь, – вдруг прошептал Джулиан. – Сирил, я чувствую смерть.

На языке вертелись всякие слова вроде «нет», «держись», «не уходи», но я промолчал. Болезнь побеждала.

– Я любил тебя. – Я склонился к нему. – Ты был моим лучшим другом.

– И я тебя любил, – прошептал он и вдруг испуганно вскинулся: – Я тебя не вижу!

– Я здесь.

– Не вижу… одна темнота…

– Я здесь, Джулиан, здесь. Слышишь меня?

– Да… но не вижу… не отпускай меня…

Я чуть сжал его руку – мол, тут я, тут.

– Нет… обними меня… напоследок…

Я помешкал, а потом обошел кровать и лег рядом, обхватив его исхудавшую трепещущую оболочку. Сколько раз я мечтал о подобной минуте, но теперь уткнулся лицом ему в плечо и заплакал.

– Сирил… – прошелестел Джулиан.

– Молчи… – шепотом ответил я.

– Алиса…

Он обмяк в моих объятиях. Казалось, я держу его целую вечность, хотя прошло, наверное, минуты две. Дыхание его замедлилось и угасло. В палату вошел Бастиан и, глянув на монитор, сказал, что все кончено, Джулиана больше нет. Еще минуту-другую я не размыкал рук. Потом встал, позволив нянькам заняться их скорбным делом. Мы с Бастианом лифтом спустились на первый этаж, вышли из больницы; Бастиан вскинул руку, подзывая такси, и вот тут я совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

– Дождь перестал, – сказал я. – Давай пройдемся. Я хочу отдышаться.

И мы пошли пешком.

Центральный парк

В молчании мы шли по дорожкам, окаймленным деревьями.

– Записная книжка! – Я резко остановился. – Она осталась в тумбочке.

– Зачем она тебе?

– Я обещал позвонить Алисе. Надо ее известить.

– Завтра позвонишь. Его личные вещи будут в кладовой.

– Нет, – я затряс головой, – я должен сообщить сегодня. Надо вернуться.

– Уже поздно, – сказал Бастиан. – Ты расстроен. Погоди до завтра.

Меня зазнобило, неудержимым потоком хлынули слезы.

– Не плачь. – Бастиан привлек меня к себе и обнял. – Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Я тебя люблю.

И тут раздался окрик:

– Эй, пидоры!

Я оглянулся – к нам подбегали трое.

Больше я ничего не помню.

Часть третья
Покой

1994
Отцы и дети

Из этих

Когда в начале пятидесятых мой приемный отец Чарльз в первый раз гостил в тюрьме Маунтджой, мне не разрешали его навещать. Конечно, я еще был мал, а Мод ничуть не прельщало очистительное и вместе с тем удручающее свидание в темнице, однако неуемное желание посетить узилище не покидало меня с той поры, как семилетний Джулиан поведал о своих впечатлениях, полученных в застенке во время встречи его отца с клиентом-женоубийцей. Насколько я знаю, Мод ни разу не съездила к мужу, хотя каждую неделю получала пропуск. Она их не выбрасывала – аккуратная стопка этих пропусков лежала на телефонном столике в прихожей нашей маленькой квартиры. Однажды я спросил, не собирается ли она использовать по назначению один из этих драгоценных мандатов, и моя приемная мать, вынув сигарету изо рта, загасила ее о вышеупомянутую стопку.

– Надеюсь, ты получил ответ? – усмехнулась она.

– Может, тогда я его навешу? – предложил я.

Мод нахмурилась и достала из портсигара шестьдесят четвертую сигарету за день.

– Что за странная мысль? Как тебе взбрело в голову?

– Все же он мой отец. И наверное, будет рад общению.

– Чарльз тебе не отец, – возразила Мод. – Ты приемыш. Об этом сказано не раз. Выкинь из головы всякую блажь, Сирил.

– Но дружеское лицо…

– С чего ты взял, что у тебя дружеское лицо? По правде, твоя физиономия всегда казалась мне кислой. Над этим тебе стоит поработать.

– Хорошо, знакомое лицо.

– Наверняка он обзавелся кучей знакомств. – Мод прикурила сигарету. – Говорят, в тюрьме очень развито чувство локтя. Я думаю, Чарльз там как рыба в воде. Раньше он всегда легко сходился с чужаками. Нет, о твоем визите не может быть и речи. Я этого не допущу.

Тогда в тюрьму я так и не съездил. Но теперь, когда Чарльз опять оказался за решеткой, а я дожил почти до пятидесяти лет, ничье разрешение мне не требовалось. Получив пропуск, я с нетерпением ждал возможности посмотреть, как живет уголовный элемент.

Утро выдалось славным. Из-за увечной ноги я уже не мог ходить на большие расстояния, но сейчас решил, что этот путь я одолею, и, сняв костыль с крючка у двери, вышел на улицу. По Пирс-стрит я дохромал до моста через Лиффи и перебрался на О'Коннелл-стрит, держась, как обычно, ее левой стороны, дабы не приближаться к универмагу Клери, где некогда я стал невольной причиной гибели Мэри-Маргарет Маффет и усердного полицейского-гомофоба. Разумеется, колонна Нельсона давно сгинула. После того как ИРА сбросила адмирала с пьедестала, остатки сооружения снесли управляемым взрывом, так неумело подготовленным, что ущерб от разлетевшихся магазинных витрин по О'Коннелл-стрит составил тысячи фунтов. Но воспоминания мои были живы, и освежать их не хотелось.

Я миновал «Центр ирландских писателей», где недавно присутствовал на вечере в честь выхода книги Игнаца, четвертой и последней в невероятно популярной серии о путешествии во времени словенского мальчишки, захватившей детские (и многие взрослые) умы во всем мире. Естественно, там были все ирландские писатели, и когда кто-то обронил, кем мне доводится Мод, несколько человек, представившись, стали задавать вопросы о ее творчестве, на которые я не мог дать ответа. Один издатель спросил, не хочу ли я написать предисловие к юбилейному изданию «И жаворонком, вопреки судьбе…», но я отклонил предложение, хотя за качественную работу мне посулили двести фунтов. Журналист, которого я не раз видел в «Программе для полуночников», уведомил, что Мод превозносят совершенно незаслуженно, ибо жанр романа – не женское дело, и минут десять разъяснял свою позицию, но Ребекка, жена Игнаца, вызволила меня из его паутины, за что я был ей безмерно благодарен.

С Дорсет-стрит я свернул к клинике Девы Марии, откуда до тюрьмы рукой подать, однако настроение у меня было прекрасное, какое иногда случается в чудесное утро, когда просто радуешься жизни. Минуло семь лет с той ужасной нью-йоркской ночи, когда в одночасье я потерял двух самых дорогих мне людей, шесть – с суда, пять – как после многочисленных операций на ноге я навсегда покинул Штаты, четыре – как вернулся в континентальную Европу, три – как приехал в Дублин, два – как Чарльза арестовали по обвинению в мошенничестве и уклонении от налогов, год – как он вновь очутился в тюрьме и все-таки обратился ко мне за сыновней поддержкой.

Сперва я очень сомневался, надо ли возвращаться в Ирландию. За время изгнания я нередко тосковал по улицам моего детства, но вновь ступить на них казалось неосуществимой мечтой.

Однако я был несказанно рад вернуться домой, оставив позади годы странствий. Я даже нашел работу на своем былом поприще – в парламентской библиотеке на Килдар-стрит, тихой заводи, куда сами депутаты наведывались редко, а вот их помощники и чиновники, искавшие ответы на вопросы, какие на слушаниях могли бы задать их начальникам, заглядывали постоянно.

Там-то я и столкнулся с фигурой из моего прошлого – мисс Анной Амбросией, вместе с которой в середине шестидесятых недолго служил в министерстве образования. Оказалось, она вышла замуж за своего ухажера-еврея с нееврейским именем Педар О'Мурху и произвела на свет полдюжины дочерей, одну, по ее словам, непослушнее другой. Анна продвинулась по службе и к пятидесяти трем годам стала начальницей отдела, кем некогда была мисс Джойс. Мы тотчас узнали друг друга и условились в обеденный перерыв посидеть в буфете.

– Угадай, сколько за эти годы сменилось министров, которых пришлось ублажать? – спросила она.

– Не знаю. Восемь? Девять?

– Семнадцать! Сплошь болваны. Одни вообще неграмотные, другие не умели делить столбиком. Как в насмешку, самого тупого из правительства всегда назначали министром образования. И знаешь, кто приводил их в божеский вид? Маггинс, вот кто. При тебе он был нашим министром?

– Нет, другой. – Я назвал фамилию.

– А, тот чокнутый. – Анна хмыкнула. – На следующих выборах его прокатили. Это он врезал тебе в тот день, когда его застукали со спущенными штанами?

– Нет, пресс-секретарь. – Я усмехнулся. – Счастливые воспоминания.

– Сама не знаю, зачем я здесь столько проторчала, – грустно сказала Анна. – Могла бы объездить мир, как ты. У тебя, наверное, была классная жизнь.

– Было по-всякому. А ты, значит, никогда не думала отсюда уехать?

– Мысль приходила. Но ты же знаешь, как оно на госслужбе: коготок увяз – всей птичке пропасть. А потом еще изменили закон, замужним женщинам позволили работать, и я решила поддержать этот почин. Кроме того, деньги-то нужны, когда у тебя муж и шестеро детей. Я не жалуюсь, в общем-то я счастлива. За исключением моментов, когда была в полной жопе.

Краем глаза я заметил, как запыхавшаяся молоденькая официантка влетела в буфет и, с ужасом глянув на часы (видимо, опоздала на работу), юркнула за стойку. Тотчас из кухни появилось еще одно знакомое лицо – заведующая буфетом, готовая задать взбучку провинившейся.

– Простите, миссис Гоггин, – залепетала девушка. – Это все автобусы, такие ненадежные…

– Ты, Хасинта, сама как автобус. В ненадежности не уступишь шестнадцатому маршруту.

Анна прислушалась к нагоняю и скорчила рожицу:

– Эту даму лучше не сердить. Она тут правит железной рукой. Даже Чарли Хоги ее боится. Был случай, она его вытурила, когда он шлепнул по заднице официантку.

– На днях он зашел в библиотеку, – сказал я. – Первый раз за все время. Удивленно огляделся и говорит: кажется, я не туда попал.

– Надо запомнить эту фразу, – усмехнулась Анна. – Пригодится для его эпитафии.

– Однако эта миссис Гоггин тут давненько. Помню, я был мальчишкой, а она уже здесь работала.

– Говорят, собирается на пенсию. Скоро ей стукнет шестьдесят пять. Ладно, расскажи о себе. Верно ли я слышала, что ты сбежал из-под венца?

– Где ты это слышала?

– Уже не помню. Ты же знаешь, у нас слухи расходятся быстро.

– Слух верен лишь отчасти. Венчание я сдюжил и смылся с застолья.

– Бог мой! – Анна покачала головой, стараясь не засмеяться. – Ну ты даешь!

– Спору нет.

– Зачем ты это сделал?

– Долго рассказывать.

– И больше не женился?

– Нет. – Я поспешил сменить тему: – А что стало с мисс Джойс и мистером Денби-Денби? Ты с ними общаешься?

Анна отставила чашку и навалилась на стол:

– О, тут целая история! Мисс Джойс лишилась работы, когда закрутила роман с министром обороны.

– Иди ты? – удивился я. – Она всегда была такая правильная.

– В тихом омуте… Ну вот, втрескалась по уши, а он, конечно, был женат. Когда она стала навязчивой и начала требовать большего, он так устроил, чтоб ее вышибли со службы. Нечего и говорить, она осатанела, но что тут сделаешь? В то время у министров как было – что хочу, то и ворочу. Да и сейчас так же. Она пыталась продать свою историю газетам, но те не захотели огорчать семейного человека. Вмешался архиепископ, поговорил с редактором «Айриш тайме».

– И что с ней стало?

– Последнее, что я знаю, – она уехала в Эннискорти и там открыла книжный магазин. Еще говорили, будто она сочинила песню, которая чуть не победила на конкурсе Евровидения. С тех пор о ней ни слуху ни духу.

– А что мистер Денби-Денби? Он, наверное, на пенсии?

– Тут история весьма печальная. – Анна посмотрела в сторону, улыбка ее угасла.

– Что произошло?

– В отлучке ты, наверное, не следил за ирландской прессой?

– От случая к случаю. А что?

– История кошмарная. – Анна поежилась. – Кончилось тем, что его убили.

– Убили? – Наверное, я вскрикнул, потому что миссис Гоггин посмотрела в мою сторону. Наши взгляды встретились, и она отвернулась.

– Да, убили. Ты, конечно, знаешь, что он был из этих?

– Из каких? – спросил я невинно.

– Из этих.

– То есть?

– Голубой.

– Ах вон что. Да, я всегда это подозревал, несмотря на его бесконечные поминания легендарной миссис Денби-Денби и выводка маленьких Денби-Денби. Он их выдумал?

– Нет, они вправду существовали. Но тогда в стране было до черта таких миссис Денби-Денби, знать не знавших, чем за их спинами занимаются муженьки. Тебе-то, наверное, это известно лучше других. Верно ли я понимаю, что ты сам из этих?

– Да, – признался я.

– Так я и думала. Помнится, когда мы вместе работали, ты не проявлял ко мне ни малейшего интереса. Кажется, он из этих, однажды сказала я мисс Джойс, но она возразила – вряд ли, для этого ты слишком милый.

– Похоже на комплимент, – сказал я.

– Сейчас это модно, да?

– Что?

– Быть из этих.

– Не знаю. Думаешь?

– Уверена. Вот тебе Бой Джордж, вот тебе Дэвид Норрис[56]56
  Бой Джордж (Джордж Алан О'Дауд, р. 1961) – английский музыкант, с юности не скрывал своей ориентации, его сценические наряды были одновременно эпатажны и комичны. Дэвид Норрис (р. 1944) – ирландский правозащитник и политик. Стал известен после кампании по отмене закона, определяющего однополые отношения как уголовное преступление, но также видный член Ирландской церкви.


[Закрыть]. У нас полстраны таких, только они это скрывают. У моей соседки младший сын такой. – Анна фыркнула. – Для нее это позор, но я молчу. Мое дело сторона. А еще две женщины, хозяйки цветочной лавки, что рядом с нами, живут вместе, и Педар говорит, они тоже из этих…

– Вернее, из тех.

– Ну да, из тех. Вот уж не думала, что бывают такие женщины. Для мужчин это еще туда-сюда, но для женщин – уж вообще, да?

– Никогда я об этом не задумывался, но, полагаю, разница небольшая.

– Ты стал очень современным, Сирил. Вот что значит пожить за границей. Моя старшая дочка Луиза хочет с друзьями поехать в Америку, по программе обмена, а я всеми силами стараюсь ее не пустить, потому что там все такие чересчур современные. Если не дай бог уедет, ее непременно изнасилует чернокожий и ей придется делать аборт.

Я поперхнулся чаем.

– Боже мой, что ты выдумываешь!

– Нет, что ли? Это правда.

– Вовсе нет. Так говорят только ограниченные люди.

– Я вовсе не расистка, если ты на это намекаешь. У меня муж еврей, не забывай.

– Тем не менее. – Я подумал, не уйти ли, пока она не наворотила еще всякой дури.

– Дочь заявляет, она уедет, что бы мы с отцом ни говорили. Смотри, сама будешь виновата, талдычу я, но разве она послушает? Как же. Разве мы были такими в их возрасте? Разве так огорчали родителей?

– Я-то рос в необычной семье.

– Да, помню, ты что-то такое рассказывал. Тебя воспитала Эдна О'Брайен или кто-то вроде нее, верно?

– Мод Эвери. Моя приемная мать.

– Точно, Мод Эвери. Ее так превозносят – ну прям второй Толстой.

– Ты рассказывала о мистере Денби-Денби, – перебил я, не давая ей углубиться в новую тему.

– История кошмарная, – подавшись вперед, прошептала Анна. – Оказалось, на Гардинер-стрит он снимал дешевую квартиру, о которой жена его не знала, и водил туда парней сам знаешь для чего. Продолжалось это бог весть сколько. Видимо, однажды что-то пошло не так, потому что соседи заявили об ужасном запахе из его квартиры. Через две недели там его и нашли прикованным к батарее, с половинкой апельсина во рту и со спущенными штанами.

– Господи! – Я поежился, представив эту картину. – Парня поймали?

– Да. В конце концов. Дали пожизненное.

– Бедный мистер Денби-Денби. Какая страшная смерть.

– Наверное, ты еще тогда знал?

– О чем?

– О нем. Вы с ним… не того?

– Нет, конечно! – Меня аж передернуло. – Он мне в отцы годился!

Похоже, Анну это не убедило.

– Остерегайся этих парней, Сирил. Я говорю о тех, что слоняются возле каналов. Там какой только заразы нет. Все они больны СПИДом. И прикончат тебя за милую душу. Очень надеюсь, ты с ними не якшаешься.

Я не знал, обидеться мне или рассмеяться. Дело в том, что за последние семь лет я ни с кем даже не целовался, не говоря уж о прочем, к чему не имел ни малейшего желания. И мысли не было ночью шастать у Большого канала в поисках продажного парня.