Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Чокнутый голый мужик

Три часа спустя в баре «Подкова», что в отеле «Шелбурн», я, теперь уже почтенный супруг, вел светскую беседу с президентом Ирландии Имоном де Валерой. Его приход на торжество стал невероятной победой Макса, чья одержимость высшими слоями общества в последние годы уже отдавала патологией. Собственно венчание великий человек не посетил, сославшись на безотлагательность визита к мозольному оператору. Здесь же был экс-премьер-министр Джек Линч, державшийся подальше от Чарльза Хоги, который, заняв позицию у стойки бара, жутко смахивал на ярмарочную фарфоровую статуэтку, что медленно покачивает головой и взглядом обводит комнату, словно выбирая малолетнюю жертву для растления. Спорт был представлен Джимми Дойлом из Типперэри, шестикратным чемпионом Ирландии по хёрлингу, литература – Эрнестом Геблером и Д. П. Данливи[40]40
  Эрнест Геблер (1914–1998) – ирландский писатель чешского происхождения, был женат на писательнице Эдне О'Брайен, но, когда та достигла серьезной известности, брак их распался. Джеймс Патрик Данливи (1926–2017) – классик ирландской и американской литературы, постмодернист, яркий представитель «школы черного юмора».


[Закрыть]; за угловым столиком Розалин, новая жена моего приемного отца, липла к актрисе Морин О'Харе[41]41
  Морин О'Хара (1920–2015) – ирландская актриса, много снимавшаяся в голливудских вестернах, часто ее партнером был Джон Уэйн.


[Закрыть], которая вежливо улыбалась, но поглядывала на часы, явно выжидая удобного момента, чтобы попросить распорядителя вызвать ей такси.

Я почти не слышал президента, ибо внимание мое было поглощено Джулианом, который стоял рядом с беспокойно озиравшимся архиепископом Райаном, в то время как одна из подружек невесты всеми силами пыталась его разговорить. В иных обстоятельствах он бы уже напропалую заигрывал с ней (в смысле, Джулиан, не архиепископ), раздумывая, трахнуть ли ее по-быстрому перед застольем или немного погодить и сыграть в соблазнение, но сейчас казался совершенно равнодушным. Всякий раз, как взгляды наши пересекались, в глазах его я читал разочарование и убийственную решимость, и он тотчас отворачивался, чтоб заказать очередную выпивку. Безумно хотелось отвести его в сторонку и объясниться, но я понимал, что это бессмысленно. Никакими словами не вымолить прощения, не оправдать свои поступки. Наша былая дружба почила.

Наконец мне удалось отделаться от президента, красочно живописавшего свои мозоли, и я огляделся в поисках тихого уголка, где смог бы заколоться шпажкой от канапе. Но куда бы я ни сунулся, всюду натыкался на кого-то из трех сотен гостей, в массе своей мне совершенно незнакомых, и каждый хотел пожать мне руку, а также уведомить, что я приговорил себя к пятидесяти годам безуспешных попыток удовлетворить свою женушку.

– Бурная ожидается ночка, а? – подмигивали старики, и мне хотелось кулаком стереть похабные ухмылки с их морщинистых рож. – Влейте в себя парочку пинт, дабы укрепить своего отважного рыцаря.

– Вскоре пойдет прибавление, – говорили их жены, буквально сочась молоком при мысли, что в предстоящие годы я стану регулярно брюхатить Алису. – Послушайте доброго совета: в три года народите трех деток. Мальчика, затем девочку, а потом уж кого бог даст. Выйдет благородное семейство. И тогда уж заканчивайте с этим непристойным делом.

Одна советчица шепнула мне на ухо:

– Я бы даже рекомендовала раздельные спальни. Чтоб обуздать дьявола.

В шумной толпе я задыхался от зловония спиртного, духов и табачного дыма. Я себя чувствовал малышом, безнадежно заплутавшим на карнавале, сердце мое пыталось выпрыгнуть из груди. Наконец мне удалось пробиться ближе к вестибюлю, и я увидел Алису, в равной степени ошалелую. Она улыбнулась, однако я подметил тень беспокойства, промелькнувшую на ее лице.

– Гостей, по-моему, явный перебор. – Приходилось чуть ли не кричать, чтобы Алиса меня расслышала. – Половину из них я не знаю.

– Всё знакомцы Макса. – Она покачала головой. – Список-то выглядел не так уж страшно, а теперь мне некогда поговорить со своими друзьями. Средний возраст приглашенных – шестьдесят с лишним. Там один старик с калоприемником поверх костюма.

– Уже нет. Какой-то ребенок в него врезался, и штука эта лопнула.

– Боже мой! Ничего себе свадьба!

– Можно устроить пожарную тревогу, – предложил я, – и обратно гостей впускать выборочно. Только тех, у кого свои зубы и волосы, кто гарантированно не испортит свадебные фото.

Алиса вяло улыбнулась.

– Ведь знала, что Макса надо держать в узде, – пробормотала она. – Прошлый опыт ничему… ой, прости, Сирил.

– За что?

– Ладно, неважно.

– Нет уж, говори.

Алиса тактично изобразила смущение:

– Я хотела сказать, прошлый опыт меня ничему не научил, но сообразила, что в такой день вспоминать о нем совсем некстати.

– Ей-богу, это мелочь по сравнению с тем, что сегодня наговорил я.

– Все суют мне деньги, – пожаловалась Алиса. – В конвертах. А я не знаю, что с ними делать. Ему вот отдала. – Она кивнула в сторону бара.

– Чарли Хоги? – ужаснулся я. – Ну все, плакали наши денежки. Больше мы их не увидим.

– Да нет, Джулиану.

– А, ну ладно. Это еще не так страшно.

– Вот тут еще один. – Из каких-то неведомых складок платья Алиса достала конверт. – Ты не передашь ему?

– Нет, – излишне поспешно сказал я. Теперь к ее брату я близко не подойду. – Знаешь, я хотел выйти продышаться.

– С тобой все хорошо? Что-то ты весь красный.

– Тут очень душно. Я скоро.

Я шагнул к двери, но Алиса меня удержала:

– Погоди. Нам нужно поговорить.

– Через пару минут я вернусь, обещаю.

– Нет, я хочу поговорить сейчас.

– Что стряслось? – спросил я, удивленный ее настойчивостью. – Что он тебе сказал?

– Кто?

– Никто.

– Кто – никто? О чем ты, Сирил?

Я глянул на Джулиана, грозно смотревшего на нас, и меня окатило раздражением. Ты вполне мог расстроить эту свадьбу, подумал я, – но теперь дело сделано, и не хер на меня так смотреть.

Алиса хотела еще что-то сказать, но тут возникла ее мать Элизабет под ручку с кавалером, годившимся ей во внуки. Я решил воспользоваться моментом и смыться, однако не тут-то было.

– Постой, – промурлыкала Элизабет, ухватив меня за руку. – Ты же еще не знаком с Райаном?

– Нет.

Мы с юнцом обменялись рукопожатием. Если честно, в нем не было ничего примечательного, кроме молодости. Он смахивал на Микки Руни в роли Энди Харди[42]42
  Микки Руни (1920–2014) – американский характерный актер, был очень любим в роли деревенского паренька Энди Харди из сентиментальных комедий о жизни провинциальной Америки.


[Закрыть], только ростом пониже. В толпе гостей я заметил Чарльза, который разглядывал эту пару и, видимо, вспоминал о своей давней преступной связи с Элизабет, приведшей к большим неприятностям.

– Вы не считаете, что институт брака себя изжил? – Райан окинул нас с Алисой таким взглядом, словно вдруг узрел две говешки в человечьем облике.

– По-моему, странно говорить это новобрачной в день ее свадьбы, – ответила Алиса.

– Райан шутит! – захохотала Элизабет, явно победившая в конкурсе «Кто первым напьется на свадьбе». – Он из Вермонта, – сказала она, словно этим все объяснялось.

– Я бывал в Вермонте. – Работая локтями, Чарльз ввинтился между парой. – Какое-то время провел в Ньюпорте, – сказал он и многозначительно добавил: – По делам.

– Ньюпорт в Род-Айленде, – возразил Райан. – Это другой штат.

– Я знаю, – обиделся Чарльз. – Просто нескладно выразился. Однажды я побывал в Вермонте. А еще в Ньюпорте, Род-Айленд. В другой раз.

– Чарльз Эвери, – представила его Элизабет и затем, трепеща от восторга, предъявила свое маленькое сокровище: – А это Райан Уилсон.

– Привет, – сказал Райан.

– Здравствуйте, – ответил Чарльз.

– Чарльз – отец Сирила, – пояснила Элизабет.

– Приемный, – хором сказали мы с Чарльзом.

– Он не настоящий Эвери. – Чарльз помолчал. – Каким ветром вас сюда занесло, юноша? Приехали по студенческому обмену?

– Нет, я любовник Элизабет, – мгновенно ответил Райан, и даже Чарльз, надо отдать ему должное, был впечатлен столь неирландской откровенностью.

– Ясно, – сказал он, как будто немного сдувшись. По правде, я не понимал, ему-то какое дело. Он же не собирался возобновлять связь с Элизабет. Однажды Чарльз, помнится, поделился своей мудростью: мужчина совершает ошибку, если женится на своей ровеснице.

– Сейчас вернусь, – шепнул я Алисе.

– Подожди. – Она схватила меня за руку. – Нам надо поговорить.

– Чуть позже.

– Это очень важно. Дай мне всего…

Я выдернул руку.

– Боже ты мой, Алиса! – Впервые я на нее повысил голос.

– Ого! – ухмыльнулся Райан, и я ожег его презрительным взглядом.

– Вернусь через пять минут, – сказал я. – Зов природы.

На выходе из зала я непроизвольно посмотрел на Джулиана, но за стойкой он сидел ко мне спиной, уронив голову на руки. Плечи его подрагивали, и я уж решил, он плачет, однако тотчас отмел эту мысль как совершенно невозможную. За все время я ни разу не видел его в слезах, он не плакал, даже когда без пальцев и уха вырвался из нежных объятий ИРА.

В вестибюле я вздохнул свободнее, но тотчас углядел Дану Розмари Скэллон: раскинув руки, она двинулась ко мне, песенное поздравление уже было готово сорваться с ее коралловых губ. Я резко свернул к лестнице и, перескакивая через две ступеньки, взлетел на шестой этаж, где номер для новобрачных горделиво занимал центральную часть пентхауса. Поспешно заперев за собою дверь, я сорвал удавку-бабочку и жадно глотнул прохладного воздуха, лившегося в открытое окно спальни. Понемногу сердце угомонилось, я присел на край кровати, но нежность покрывала, усыпанного лепестками роз, только усугубила мое отчаяние, заставив вскочить и пересесть на диван.

Я покрутил золотое обручальное кольцо, теперь украшавшее мой левый безымянный палец. Снялось оно легко, я подержал его на ладони и положил на прикроватную тумбочку рядом с непочатой бутылкой красного вина. В субботу мы с Алисой полдня ездили по магазинам, выбирали кольца, и все это было так здорово, что за ужином меня накрыло волной нежности, и я уже надеялся, что со временем наша дружба расцветет в любовь. Конечно, я себя обманывал, ибо любовь – это одно, а желание – совсем другое.

Я почти сожалел, что открылся Джулиану, но вместе с тем негодовал, что столько лет мне приходилось скрывать правду о себе. В церкви он сказал, что если бы с самого начала я был с ним искренен, его бы это не оттолкнуло, но я ему не поверил. Даже на секунду. Если б еще в школе я поведал ему о своих чувствах, он бы попросил переселить его в другую комнату. Даже если б он проявил доброту и понимание, вскоре пошли бы слухи, и одноклассники превратили бы мою жизнь в кошмар. Священники потребовали бы моего исключения, а у меня даже не было дома, куда можно вернуться. Хорошо бы Чарльз и Макс никогда не встретились, подумал я. Хорошо бы жизненные пути Эвери и Вудбидов не пересеклись вообще. Другим я бы, наверное, все равно не стал, но хоть не угодил бы в нынешнюю передрягу. Или был бы другой Джулиан, под чары которого я бы попал? Другая Алиса? Никто не ведает. От попыток в этом разобраться ломило голову.

Через французское окно я вышел на балкон и осторожно выглянул на улицу, точно младший член королевской семьи, появившийся уже после того, как толпа разошлась. С этой точки над деревьями парка Сент-Стивен я еще никогда не видел Дублин – столицу государства, место моего рождения, любимый город в сердце ненавистной страны. Обитель добродушных простаков, упертых фанатиков, неверных мужей, лицемерных церковников, бедняков, брошенных на произвол судьбы, и богачей, питающихся жизненными соками нации.

С вышины я смотрел на сновавшие машины, конные экипажи с туристами, такси, подъезжавшие к отелю. Мне хотелось раскинуть руки и воспарить над деревьями уже в пышной листве, а затем, подобно Икару, взлететь к облакам и, опаленному солнцем, радостно кануть в небытие.

Вечерело. Я снял пиджак и жилетку и забросил их в комнату, угадав точно в кресло. Потом скинул тесные туфли, следом носки – ощущение прохладного камня под босыми ступнями было невероятно живительным. Полной грудью я вдыхал вечерний воздух, и понемногу на меня снизошел покой.

Если бы балкон выдавался чуть дальше, слева я мог бы увидеть край парламента, где некогда мы с Джулианом затеяли приключение. Далеко впереди, уже вне поля зрения, был дом моего детства на Дартмут-сквер, тот самый дом, из которого после заключения Чарльза в тюрьму нас с Мод с позором изгнали и где я впервые увидел Джулиана, а перед тем – Алису, с воплем вылетевшую из кабинета моей приемной матери на третьем этаже. Дом, где я влюбился, еще не понимая значения этого слова.

Воодушевленный воспоминаниями, я счел вполне естественным снять рубашку и подставить грудь ветерку. Ласки его были необычайно приятны, они просто завораживали, и потому я скинул и брюки, ничуть не стыдясь того, что в одном исподнем возвышаюсь над дублинскими улицами.

Я посмотрел направо, но строения вдоль северной оконечности парка не позволили разглядеть Четэм-стрит, где некогда я квартировал с Альбертом Тэтчером и еженощно был вынужден терпеть стук кроватной спинки о стену. Вернуться бы на семь лет назад, подумал я, и все изменить.

Раз уж начал, сказал я себе, валяй дальше, терять тебе нечего. Я снял белье и зафутболил его в комнату. Голова моя слегка кружилась, когда я в чем мать родила оглядывал город.

Будь я всевидящ, мой взгляд унесся бы за пределы Дублина, миновал Килдар, Типперери, Корк и достиг оконечности страны, где в тот самый день (о чем тогда я не ведал) в Голине рядышком похоронили моих деда и бабку, насмерть сбитых машиной, когда они возвращались с панихиды по отцу Джеймсу Монро, двадцать восемь лет назад изгнавшему мою мать из поселка. Перед могилами я бы увидел шесть своих дядьев, неизменно выстроившихся по ранжиру возраста и тупости, и своего отца, который некогда бросил семя во чрево моей матери, а сейчас принимал соболезнования соседей, гадая, должен ли он пригласить их на поминальную выпивку в пабе Фланавана.

Обладай я прозорливостью, я бы все это разглядел, но я не видел ничего, потому что всю свою жизнь был слеп, глух, нем и дремуч, был лишен всех чувств, кроме одного, которое управляло моими плотскими желаниями и привело меня к этому страшному месту, откуда, я знал, нет возврата.

Перелезть через перила оказалось легко. Так легко, что я подивился, почему не сделал этого раньше. Я оглядел улицу внизу и себя голого над ней – ни одна душа не смотрела вверх, никто меня не видел. Я туда-сюда качнулся, позволяя центру тяжести и ветерку сделать свою работу. Моя хватка за чугунные перила понемногу слабела.

Отпусти, велел я себе.

Отпусти.

Просто падай…

Я глубоко вдохнул, и моя последняя мысль, которую я допустил в сознание, была не о матери, не о приемных родителях, не о Джулиане, не о случках с незнакомцами под покровом темноты. Я подумал об Алисе. Прося прощения за причиненное зло. Своим поступком даруя ей свободу. На меня снизошел покой, я выпустил перила и качнулся вперед.

И тут с улицы вознесся детский голос:

– Смотри, мам, голый дядька!

Я вздрогнул и вновь ухватился за чугунную решетку. Загорланил народ в парке, я слышал хмельные радостные вопли, которым вторили крики ужаса. Внизу собиралась толпа; голова моя опять закружилась, и я едва не сорвался вниз, хотя уже раздумал падать. Не обращая внимания на крики и смех зевак, я кое-как перелез обратно на балкон, ввалился в комнату и рухнул на ковер, задыхаясь и не вполне соображая, почему я голый. Через секунду зазвонил телефон.

Я снял трубку, полагая, что звонит управляющий отелем или полиция, вызванная уличными зрителями. Но услышал полный любви и сочувствия голос Алисы, ни сном ни духом не ведавшей о том, что я пытался совершить.

– Вот ты где, – сказала она. – Чего тебе там понадобилось? Ты же сказал, сейчас вернешься.

– Извини, я заскочил за бумажником. Уже спускаюсь.

– Нет, будь там. Я иду наверх. Нам надо поговорить. Это важно.

Ну вот, опять, подумал я и спросил:

– Что тебе сказал Джулиан?

Долгая пауза.

– Сейчас поговорим. Наедине.

– Давай я спущусь к тебе.

– Нет, Сирил, – упрямо сказала Алиса. – Оставайся на месте. Я уже иду.

И дала отбой. Я положил трубку, посмотрел на свой свадебный наряд, разбросанный по полу. Через минуту-другую появится Алиса. А следом нагрянет толпа народу, узнавшего о представлении на балконе. И я сделал первое, что пришло в голову. Накинул одежду, лежавшую в чемодане для свадебного путешествия. Из сумки взял только паспорт и бумажник. Нахлобучил шляпу. Глянул на обручальное кольцо, но так и оставил его на тумбочке. Выйдя из комнаты, я свернул не к лестнице, а к служебному лифту, которым доставляли заказы в номера.

Двери лифта почти сомкнулись, когда в конце коридора белым облаком мелькнуло подвенечное платье Алисы. Кабина тихо опустила меня в недра здания, и через служебный вход я выбрался на Килдар-стрит. Толпа зевак глазела на последний этаж отеля, надеясь вновь увидеть чокнутого голого мужика. Одна половина зрителей желала ему спасения, другая рассчитывала увидеть его прыжок.

Я прекрасно сознавал, что здесь мне делать нечего. Оставалось лишь последовать собственному пожеланию и пропасть пропадом.

Часть вторая
Изгнание

1980
В архив

У реки Амстел

Уличную свару я увидел издалека. Бугаю в тяжелом пальто с меховым воротником и чуднóй охотничьей шляпе из серого твида, явно знававшей лучшие времена, противостоял тщедушный парнишка в джинсах, белой футболке и синей куртке. Он орал и размахивал руками, все больше накаляясь. Мужик отвечал сдержанно, хотя весьма угрожающе. Потом парень кинулся бежать, но бугай быстро его нагнал, схватил за шкирку и, пригвоздив к стене дома, крепко саданул кулаком под дых. Мальчишка рухнул на мокрый тротуар и свернулся клубком, укрываясь от новых ударов. Его вырвало. Мужик вздернул парня на ноги, что-то прошептал ему и грубо оттолкнул от себя. Парень упал в рвотную лужу, а его обидчик скрылся в темноте. Все это время я держался поодаль, не желая встревать в уличную драку, но теперь поспешно подошел к мальчишке. Он увидел меня, и на заплаканном лице отразился испуг. Ему было лет пятнадцать, не больше.

– Как ты? – Я протянул ему руку, но он вздрогнул, словно ожидая удара, и вжался в стену. – Помощь нужна?

Мальчишка помотал головой, с трудом поднялся и, держась за живот, поковылял в сторону Амстела. Я проводил его взглядом, а когда он свернул за угол, открыл дверь своей квартиры и вошел внутрь. Весь инцидент длился не больше двух минут, и вскоре я о нем забыл, уже не думая о том, что стало причиной потасовки и куда направился парень.

Выбираясь из дерьма

Удивительно, но до Амстердама я вообще не садился на велосипед.

Наверное, зрелище, когда мужчина тридцати с лишним лет, оседлав двухколесную машину, виляет по дорожкам парка Вондела, а следом за ним бежит человек, готовый в случае падения его подхватить, напоминало фильмы Чарли Чаплина, но именно так я проводил свои выходные летом 1980 года. После того как я устроил массовую аварию возле Рейксмузеума и чуть не угодил под трамвай на Фредериксплейн, мне посоветовали пройти курс обучения и сдать на права, с чем успешно справлялись семиклассники. Трижды завалив экзамен, я установил рекорд, о чем мне поведал обескураженный инструктор, а после особенно неудачного столкновения с фонарным столбом мне заштопали правую коленку, но я таки получил права и был опасливо выпущен в свободное, так сказать, плавание.

Вскоре я исполнил свое первое большое соло на велосипеде – полуторачасовую поездку в Нарден, где предполагалось мое знакомство с Арьяном и Эддой, родителями Бастиана. Сам он после работы должен был приехать из Утрехта поездом и обещал прибыть пораньше, дабы представить меня родным. Добравшись до места быстрее, чем рассчитывал, я занервничал. Мне еще не доводилось знакомиться с родителями друга, и я не знал правил поведения в такой ситуации. Если б я все еще общался с Чарльзом, моим единственным ныне живущим (как я надеялся) родственником, он бы вряд ли одобрил эту затею.

По дороге сплошь в рытвинах и ухабах я петлял к ферме Ван ден Бергов, когда ко мне подлетели, заходясь лаем, две собаки, и было непонятно, обрадовало их мое появление или прогневило. Вообще-то я люблю собак, но свою никогда не заводил, а посему их нынешнее двусмысленное приветствие вкупе с кружением, напоминавшим танец дервишей, привело к тому, что я грохнулся с велосипеда, приземлившись в огромную дымящуюся кучу навоза, запах и текстура которого говорили о том, что он недавно покинул кишечник престарелой коровы, страдающей поносом. Чуть не плача, я оглядел свои новенькие летние брюки и предмет моей гордости – майку с лицом Дебби Харри[43]43
  Дебби Харри (р. 1945) – американская певица и актриса, вокалистка знаменитой рок-группы «Блонди». Ханс «Руди» Гигер, швейцарский художник и модельер, написал ее портрет для сольного альбома, на котором она наполовину человек, наполовину механизм. Футболки с этим портретом популярны и поныне.


[Закрыть], теперь всю изгвазданную.

– Чтоб вам! – сказал я собакам, которые, прикинувшись паиньками, в ознаменование своей маленькой победы виляли хвостами. Пес покрупнее задрал лапу и оросил мой валявшийся велосипед, что меня уж совсем доконало. Тут я услышал какую-то длинную тираду и, сощурившись, на крыльце фермерского дома разглядел женщину, которая, подбоченясь, махала мне рукой. С такого расстояния я не мог разобрать ее слов, но догадался, что вижу мать Бастиана. Ничего не оставалось, как в сопровождении мохнатого конвоя подойти к ней. Она оглядела меня, и в глазах ее запрыгали смешинки.

– Вы, верно, тот самый ирландец, – сказала женщина, теребя нижнюю губу.

– Сирил, – представился я, не рискуя подать измазанную руку. – А вы, наверное, госпожа Ван ден Берг.

– Зовите меня Эдда. Вы знаете, что вы весь в коровьем дерьме?

– Знаю. Я упал с велосипеда.

– Как такое возможно? Вы пьяный?

– Нет, ни в одном глазу. Вчера вечером выпил пару стаканов пива, но, конечно…

– Это ерунда, – перебила Эдда. – Мы, голландцы, даже пьяные не падаем с велосипеда. Один раз я заснула, уронив голову на руль, и все равно благополучно добралась домой. Входите. Арьян на верхнем поле, но скоро придет.

– В таком виде я не могу. – Я посмотрел на свой безвозвратно погибший наряд. – Лучше отправлюсь домой и приеду в другой раз.

– Вы на ферме, Сирил, – Эдда пожала плечами, – мы тут ко всему привыкли. Идите за мной.

Мы вошли в дом, и я тотчас скинул ботинки, боясь наследить. Через гостиную хозяйка провела меня в узкий коридорчик, оканчивавшийся ванной, где из шкафа достала и передала мне полотенце, на ощупь такое, словно его бессчетно стирали, сушили и вновь возвращали на полку.

– Мойтесь под душем, – сказала Эдда. – Рядом дверь в бывшую комнату Бастиана, там в гардеробе осталась кое-какая его одежда. Подберите себе что-нибудь.

– Спасибо.

Я закрыл дверь и, глянув в зеркало, от души беззвучно выругался. Потом быстро разделся и встал в поддон. Вода, лившаяся дохлой струйкой, была только двух категорий – ледяная и кипяток, но я как-то исхитрился отмыться, израсходовав весь брусок мыла. Смыв пену, я обернулся и обалдел: хозяйка подбирала с пола мою испачканную одежду. Потом она выпрямилась, внимательно меня осмотрела и, удовлетворенно кивнув, вышла. «Ничего себе!» – подумал я. Закончив с мытьем, я опасливо выглянул из ванной и, убедившись, что коридор пуст, метнулся в соседнюю комнату.

Мысль, что я в бывшей комнате Бастиана, слегка будоражила, и я, не устояв, полежал на его кровати, в которой он спал до восемнадцати лет, пока не уехал на учебу в университете. Я вообразил, как перед сном он предавался фантазиям о гологрудых пловцах и косматых звездах голландской эстрады, не пытаясь перечить собственной природе. На этой самой кровати он, пятнадцатилетний подросток, потерял невинность с приятелем из местной футбольной команды, оставшимся у него ночевать после финального матча на кубок города. Когда он об этом рассказывал, от блаженных воспоминаний лицо его смягчилось, а глаза увлажнились, меня же снедали завистливое уважение и безумная ревность, ибо в моей юности не было ничего похожего. Тот парень, Грегор, и сейчас незримо присутствовал в его жизни, что меня поражало, поскольку до встречи с Бастианом я не изведал повторного свидания с одним и тем же человеком.

С самого начала Бастиан открыто говорил о своих любовных связях. В прошлом у него было всего десять-двенадцать партнеров, но почти со всеми он сохранил добрые отношения, романтические или просто дружеские. Кое-кто из них жил в Амстердаме, и при случайной встрече на улице с бывшим любовником Бастиан его обнимал и обменивался с ним поцелуем; в такие моменты я, не привыкший к публичному проявлению чувств между мужчинами, неловко топтался в стороне, опасаясь нападок прохожих, но те даже бровью не вели.

Хоть Бастиан никогда не лгал мне и ничего не скрывал, сам я затруднялся честно поведать о своем прошлом. Не то чтобы я стыдился огромного списка партнеров, но я начал понимать всю трагичность собственной патологической неразборчивости в связях. Да, случек у меня было бессчетно, но в близости по любви я все еще был девственником. Постепенно любовь и доверие к Бастиану крепли, и тогда я поведал о былой одержимости Джулианом Вудбидом, но, боясь отпугнуть, утаил иные неприглядные истории, а через месяц наших отношений, когда нам обоим стало ясно, что это не просто мимолетное увлечение, я рассказал о своем нелепом трехчасовом супружестве. Бастиан слушал, и в глазах его мелькали изумление, ужас и смешливые искры, он вправду не мог понять, зачем понадобилось затевать этот жуткий обман с женитьбой на Алисе.

– Что вы за народ, ирландцы? – Он смотрел на меня как на клинического идиота. – Что у вас за страна такая?

Вы там совсем с ума съехали, что ли? Не хотите, чтоб все были счастливы?

– Наверное, не хотим. – Я не умел объяснить суть своей родины.

Из шкафа я достал джинсы и синюю рубашку. Они были чуть великоваты, но мысль, что я надеваю вещи Бастиана, меня возбуждала. Однажды я заночевал в его квартире, утром уже не успевал заехать домой переодеться, и он одолжил мне свое белье. Весь тот день я пребывал в невероятном возбуждении, мне даже пришлось собственноручно разрядиться в туалете, что, учитывая мое место работы, было ужасным кощунством. Сейчас я опять завелся, но решительно воздержался от рукоблудия, опасаясь внезапного появления хозяйки дома. Мы были знакомы десять минут, а она уже видела меня голым.

Коридором я прошел в кухню, где застал мужчину, который, сидя за столом, читал газету. Доброе лицо его было все в глубоких морщинах. Почему-то он сидел в пальто, но тотчас его снял, заметив меня.

– Эдда говорит, вы вляпались в дерьмо. – Мужчина свернул газету и положил ее на стол. Несмотря на жаркую погоду, он был в рубашке с длинными рукавами.

– Да, – признался я.

– Бывает. Все мы не раз оказываемся в дерьме. Вся штука в том, чтоб из него выбраться.

Я кивнул, не вполне понимая, философствует он или просто констатирует факт.

– Сыну моему пора бы появиться, – сказал он, когда я представился. – Надеюсь, вы не думаете, что мы воспитали его невежей.

– Наверное, задерживается. Он не очень-то пунктуален.

– И никогда не был, – подчеркнул Арьян – мол, он знает сына лучше.

С двумя кружками кофе вошла Эдда, я сел к столу и огляделся. Маленький дом Ван ден Бергов был весь заполнен вещицами, накопившимися за долгие годы. Из-за обилия семейных фотографий на стенах я даже не смог определить, оклеены они обоями или выкрашены. Полки прогибались под тяжестью книг, на тумбочке рядом с проигрывателем высилась огромная кипа долгоиграющих пластинок. Неудивительно, подумал я, что друг мой вырос в спокойного уравновешенного юношу, в отличие от меня, напрочь затюканного существа, в Дублине делавшего первые самостоятельные шаги. Однако я поразился тому, что родители его, прошедшие через такие ужасы, сохранили вкус к жизни.

Конечно, я знал их историю. На четвертом свидании в нашем любимом баре «У Макинтайра», что на Херенграхт, Бастиан поведал, как в 1942-м они вышли со свадебной церемонии, в ушах их еще звучали слова семи благословений, а всего через час нацисты, захватившие город, отправили их вместе с тремя сотнями других евреев в пересыльный лагерь Вестерборк. Там они провели почти месяц и свиделись только раз – сошлись две колонны заключенных, которых гнали на работу. Потом Арьян оказался в концлагере Берген-Бельзен, а Эдда – в Освенциме. Каким-то чудом оба выжили, и в конце войны их освободили английские и русские войска, соответственно. В 1946-м они случайно встретились в этом самом баре, который тогда назывался «Две лошади». Все родичи их погибли, в баре Эдда работала официанткой, а Арьян, получивший свое первое недельное жалованье, заглянул туда в поисках забвения. Ровно через девять месяцев это неожиданное и счастливое воссоединение увенчалось рождением Бастиана, их единственного ребенка.

Наверняка он уведомил родителей, где я работал вот уже два года, но они изобразили удивление, едва я упомянул свою должность. Зная их биографии, я опасался заводить этот разговор, но они вроде как заинтересовались, хотя, по их словам, в Музее Анны Франк никогда не были, а почему – не объяснили. Потом мы заговорили о другом, однако минут через десять Арьян вдруг вернулся к прежней теме – в конце тридцатых он учился в одном классе с Петером ван Пельсом[44]44
  Петер ван Пельс – друг Анны Франк, семья которого скрывалась на одном чердаке с ее семьей.


[Закрыть], а Эдда вместе с Марго Франк отмечала чей-то день рождения, но самой Анны, помнится, там не было.

– Мы с Петером играли в одной футбольной команде. – Арьян посмотрел на поле за окном, где в очередном приливе активности друг за другом носились собаки. – Он хотел быть нападающим, а тренер всегда ставил его в защиту. Не особо техничный, но резвый крепыш, он любого мог догнать. Моя сестра Эдит каждую субботу приходила на матчи, потому что Петер ей нравился, только она стеснялась в том признаться. Но он был староват для нее. Отец не допустил бы их отношений. Я злился, что Петер вечно опаздывает на тренировки. Я уж решил с ним разобраться, но в тот самый день он сгинул навсегда. В архив.

Рассказ меня тронул и одновременно потряс – передо мной сидел человек, который был лично знаком с тем, чей портрет висел в моем кабинете и кто стал важной частью моей жизни. Я посмотрел на Эдду, но она стояла ко мне спиной. Наконец она повернулась, откашлялась и заговорила, не глядя на меня, точно актриса, со сцены произносящая монолог:

– Господин Франк управлял компанией, торговавшей специями. Он был аристократ и близкий друг моего отца. Матушка моя часто хворала, астма ее замучила, и он всякий раз справлялся об ее здоровье, а на конторке мисс Гиз всегда стояла банка с ирисками для нас, ребятишек. Через много лет, дневник уже был опубликован, я увидала господина Франка на площади Дам, хотела подойти к нему, напомнить о девочке Эдде, часто бывавшей в его конторе, но все не решалась. Он шел сквозь толпу туристов, его толкали. Какой-то верзила в майке «Аякса» сунул ему фотоаппарат – мол, щелкни меня с женой, а потом даже спасибо не сказал, словно господину Франку только и заботы, что исполнять его прихоти. Интересно, подумала я, что сделали бы все эти люди, знай они, что среди них самый человечный человек. Понурившись, он скрылся из виду. Это был единственный раз, когда после войны я видела его живьем.

У меня было к ним много вопросов, но я боялся показаться назойливым. За четыре года в Амстердаме мне по своей работе довелось общаться со многими уцелевшими узниками концлагерей, однако сейчас возник очень личный момент: эти двое, пережившие невообразимый опыт, были родителями человека, которого я любил и который, к моему несказанному удивлению, отвечал мне взаимностью.