Читать книгу "Незримые фурии сердца"

– Еще бы. Было бы странно, если б ты не захотел. – Кэтрин помолчала и прихлебнула пиво. – Пожалуй… пожалуй, стоит начать с моего дяди Кеннета.

– Хорошо.

– История долгая, так что запасись терпением. Я выросла в маленьком поселке Голин, что в Западном Корке. Родилась я в 1929-м, мне было всего шестнадцать, когда все это случилось. Конечно, у меня была семья – мамаша, папаша, всё как положено. И выводок братьев, один другого глупее, и только самый младший, Эдди, был славный парнишка, но слишком уж робкий.

– Я даже не слышал о Голине, – сказал я.

– О нем никто не слышал. Кроме тех, кто оттуда родом. Вроде меня. И моих родных. И дяди Кеннета.

– Вы с ним ладили?

– О да. Он был всего на десять лет старше и всегда меня выделял, чувствуя схожесть наших характеров, а я так вообще от него была без ума. Ох, какой красавец! Единственный мужчина, в кого я по-настоящему влюбилась. Не подумай, мы не были кровными родственниками. Он женился на тетушке Джин, маминой сестре. Если не ошибаюсь, родом он был из Типперери, но ему это простили. Знаешь, его все любили. Высокий, ладный, немного смахивал на актера Эррола Флинна. Смешно рассказывал анекдоты. Здорово играл на аккордеоне – как затянет какую-нибудь старую песню, все плачут. Я-то была совсем девчонкой. Шестнадцать годков всего, дуреха непутевая. Сама без памяти втрескалась и постаралась его влюбить в себя.

– Это как же? – спросил я.

– Ну как, завлекала. Подлавливала его одного, заигрывала беспрестанно. Сама не понимала, что делаю, но мне это нравилось. На велике прикачу к нему на ферму, через изгородь болтаю с ним, а сама, бесстыжая, юбку вздергиваю. А я, знаешь, была хорошенькая. Просто конфетка. Все поселковые парни зазывали меня на танцы. Но я положила глаз на Кеннета. На окраине поселка был пруд. Однажды ночью Кеннет и тетушка Джин надумали искупаться. Голышом. А я подглядывала. И все видела – как он ее обнимал, что с нею делал. И жутко хотела, чтоб он так же обнимал меня и то же самое делал со мною.

– Вы ему признались?

– Не сразу. Все говорили, Кеннет и Джин – прекрасная пара. Они всюду ходили под ручку, что даже для женатых было дерзко. Отец Монро провел с ними беседу. Мол, плохой пример для молодежи, парни и девушки, глядя на них, пустятся во все тяжкие. Помню, Кеннет покатывался со смеху, когда о том рассказывал. Представляешь, говорит, из-за того, что мы ходим под ручку, наш поселок вмиг превратится в Содом и Гоморру!

И тогда я просунула руку ему под локоть и говорю: может, тебе со мной так походить? До сих пор помню его лицо. Его обалделость и желание. О, я наслаждалась своей властью над ним! Я чуяла ее в себе. Тебе этого не понять, но рано или поздно всякая девушка осознает свою власть над мужчиной. Обычно лет в пятнадцать-шестнадцать. Сейчас даже раньше. Осознает, что власти у нее больше, чем у всех мужчин вместе взятых, ибо мужчинами руководят их желания и отчаянная потребность в женщине, и в том наша сила. Я всегда верила, что если б женщины объединили эту свою власть, они бы правили миром. Но они этого не делают. Не знаю почему. А мужчинам, тупым слабакам, хватает ума понять, что главенство дорогого стоит. И в том они нас превосходят.

– Ко мне это не относится, – сказал я. – Я никогда не главенствовал. Вечно был тем, кто хочет, а не тем, кого хотят. Всю жизнь я изнывал от желания, и только Бастиан ответил мне взаимностью. Всем прочим был нужен не я, а мое тело – нечто плотское и осязаемое. Для них я был никто, а с Бастианом все стало по-другому.

– Потому что он тебя любил.

– Потому что любил.

– Может, оно и к лучшему. С женщиной хлопот не оберешься, но мужчина ей все прощает, если сам имеет возможность пошалить. Я-то не понимала, какую беду затеваю. Но, говорю, наслаждалась тем, что заставляла мужчину сходить с ума от желания. И вот однажды он дошел до ручки – сграбастал меня и поцеловал, и я, не будь дура, ответила ему поцелуем. Ни до, ни после я так не целовалась. Дальше – больше, оглянуться не успели, как у нас разгорелся, что называется, роман. После школы я прибегала к нему, он уводил меня на сеновал, и там мы как сумасшедшие кувыркались.

– Значит, это он мой отец?

– Он. Из-за нашей связи бедняга жутко переживал. Он ведь любил жену и казнился тем, что делает. После всякой нашей встречи плакал. Бывало, я злилась и думала, что он хочет и рыбку съесть, и в пруд не лезть. Но вправду испугалась, когда он сказал, что бросит жену и убежит со мной.

– Вы этого не хотели?

– Нет, это было бы чересчур. Меня и так все устраивало, и потом, я знала, что если убегу с ним, то через месяц ему надоем. Однако с той поры и я чувствовала свою вину.

– Но вы же девчонка, а он – взрослый мужчина, – сказал я. – Сколько ему было, двадцать пять? Двадцать шесть?

– Двадцать шесть.

– Значит, он отвечал за свои поступки.

– Да, конечно. Но ему бы и в голову не пришло закрутить любовь со мной, если бы я его к тому не подталкивала. Он не из таких. Хороший был человек, сейчас-то я понимаю. Потом дурман схлынул и он решил со мной порвать, заклиная все сохранить в тайне. Но я, идиотка молодая, взбеленилась: черта с два, говорю, думаешь, поматросил и бросил? Но Кеннет уперся и даже плакал – мол, никогда не думал, что превратится в такую скотину. Дескать, он по слабости мною воспользовался, но если б вернуться назад, он бы в жизни так не поступил. Умолял все забыть, как будто ничего не было, и я, видя его муку, наконец сообразила, что совершила нечто дурное. Я тоже расплакалась, потом мы обнялись и решили расстаться друзьями, поклявшись, что грех наш никогда не повторится и никто ни о чем не узнает. Повернись оно все иначе, мы бы, наверное, сдержали слово. Постепенно история эта забылась бы, и мы считали бы ее просто большой ошибкой.

– А что случилось?

– Ты и случился. Я поняла, что жду ребенка. А в те времена не было позора страшнее. Я не знала, что делать, кому довериться, а потом мать проведала, рассказала отцу, тот – священнику, который уже на другой день в церкви Богоматери Звезды Моря перед соседями и родными заклеймил меня шлюхой.

– Так и назвал?

– Именно так. Тогда в стране заправляли попы, ненавидевшие женщин. Боже мой, они ненавидели все, что касалось плотского желания, и хватались за любую возможность унизить нас и оскорбить. Наверное, потому, что сами страшно вожделели запретной плотской любви. Втихаря-то они, конечно, шустрили. И тогда, и сейчас шустрят. Ох, Сирил, что он обо мне говорил! А потом дал пинка. Мог бы – забил бы насмерть. На глазах всего поселка предал меня позору и выволок из церкви, а мне всего шестнадцать и ни гроша в кармане.

– А что Кеннет? – спросил я. – Он-то вам не помог?

– Вроде как пытался. Выскочил из церкви, хотел всучить деньги, но я швырнула их ему в лицо. По глупости я во всем винила только его, но теперь понимаю, что сама виновата не меньше. Бедняга, он жутко боялся. Если б открылось, что он отец ребенка, его жизнь рухнула бы, он бы не пережил скандала. Ну вот, автобусом добралась я до Дублина и жила там вместе с Шоном и Джеком до того дня, как Шонов отец приехал убивать их обоих и в том почти преуспел. Джек Смут выжил чудом. В тот вечер ты и родился. На полу остывающее тело Шона, Джек в луже крови, натекшей из него и меня, а ты воплем возвещаешь о своем прибытии в этот мир. Но у меня был план. Я задумала его вместе с горбуньей-монашкой, помогавшей таким, как я. Падшим женщинам. Мы сговорились, что она отдаст младенца в семью, которая мечтает о ребенке, но не может завести собственных детей.

Я прикрыл глаза. Вот, значит, как я родился. Вот как оказался у Чарльза и Мод на Дартмут-сквер.

– По сути, я сама еще была ребенком и не смогла бы заботиться о малыше. Вдвоем мы бы не выжили. Я поступила, как считала правильным. Да и сейчас так считаю. И если мы с тобой надеемся на какие-то отношения, я должна спросить: ты согласен, что я поступила правильно?

Голин

Церковь Богоматери Звезды Моря купалась в солнечных лучах. По дорожке мы молча прошли на погост; я встал в сторонке, а мать бродила меж могил, читая имена на надгробиях.

– Уильям Хоббс, – прочла она, покачивая головой. – Я его помню. Одноклассник мой. Вечно лазал под юбки девчонкам. Учитель бил его смертным боем. Вон, сказано, умер в 1970-м. Интересно, что с ним случилось? – Мать перешла к другой могиле. – А вот мой кузен Тейг. С ним, видимо, его жена Эйлин. Знавала я одну Эйлин Ни Бритнах. На ней, что ли, он женился? – Затем она шагнула к камню в затейливой резьбе и схватилась за щеку: – О господи! Отец Монро! И он здесь!

Я подошел и глянул на эпитафию, высеченную в мраморе. Отец Монро. 1890–1973. Возлюбленный пастырь. Добрый святой человек.

– О детях его, конечно, молчок, – сказала мать. – На похоронах прихожане, поди, костерили бедолаг, родивших от него. Женщины всегда шлюхи, а попы – агнцы, которых сбили с пути истинного. – Она вдруг присела на корточки и тихо проговорила: – Помнишь меня, отец Монро? Я Кэтрин Гоггин. В сорок пятом ты меня изгнал из поселка, потому что я ждала ребенка. Хотел меня уничтожить, да не вышло. Ты просто чудовище, пусть ты сгоришь со стыда за свою жизнь, где бы сейчас ни был.

Казалось, она готова голыми руками вывернуть камень из земли и разбить вдребезги. Тяжело дыша, мать встала и пошла дальше. А я невольно задумался: что было бы, если б священник проявил не жестокосердие, но сострадание? Если б растолковал моему деду, что оступиться может каждый? Если б сельчане не ополчились на мать, а встали на ее защиту?

Я побрел следом за матерью, но остановился, заметив надгробие Кеннета О'Риафы. Я бы прошел мимо, если б не строчка «И его жена Джин». Я посмотрел на даты. Этот Кеннет родился в 1919-м. Совпадало. А умер в 1994-м – в год, когда я сидел у смертного одра Чарльза. Интересно, кто сидел рядом с Кеннетом? Не Джин, она умерла в 1989-м.

Подошла мать, посмотрела на надпись.

– Ну вот он, – сказала она. – Нет, ты глянь, что они сделали.

– Что?

– Тетя Джин умерла первой. У нее было свое надгробие: Джин О'Риафа. 1921–1989. Но потом этот камень убрали, главным покойником стал ее муж. Кеннет О'Риафа. И его жена Джин. Удумали. Вечно мужчины все себе захапают. Ладно, спите спокойно.

– О детях ничего не сказано.

– Вижу.

– Могила моего отца, – тихо сказал я, больше самому себе. Никаких особых чувств не было. А что я должен почувствовать? Я его не знал. В описании матери он не выглядел злодеем. Может, в этой истории вообще не было злодеев? А только обычные люди, хотевшие как лучше.

– Жили, наворотили бед, а конец один, – печально проговорила мать. – Стоило оно того?

Очнувшись от раздумий, я понял, что стою у могилы один. Поискал глазами мать и увидел, как она входит в церковь. Я еще немного побродил средь надгробий, читая эпитафии и гадая, что случилось с детьми, пожившими так недолго. Потом остановился и задумчиво оглядел холмы, окружавшие поселок. Голин. Родина матери и отца. Деда и бабки. Здесь я был зачат и мог бы прожить совсем иную жизнь.

Я вошел в церковь. Мать встала коленями на приступку сиденья, уткнувшись головой в спинку соседней скамьи.

– Молишься? – спросил я.

– Нет, вспоминаю. Кое-что не меняется совсем. Вот тут я и сидела.

– Когда?

– В день моего изгнания. На мессу мы пришли всей семьей, отец Монро вызвал меня к алтарю. Я сидела вот на этом самом месте. Рядом братья, мать и отец. Прошло столько лет, а я их вижу, словно все это было вчера. Вот они, как живые. Сидят. Смотрят, обливают презрением. Почему они от меня отказались? Зачем мы покидаем близких? Зачем я тебя бросила?

Скрипнула дверь, из ризницы вышел человек лет тридцати. Священник. Увидев нас, он улыбнулся и, положив что-то на пюпитр, подошел к нам.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, отче, – ответил я. Мать промолчала.

– Вы туристы? Нынче славный денек для путешествий.

– Здесь мы проездом, – сказала мать. – Не поверите, последний раз в этой церкви я была шестьдесят три года назад. Захотелось еще разок взглянуть напоследок.

– Вы отсюда родом? – спросил священник.

– Да. Гоггины. Может, слыхали?

– Гоггины… – Священник нахмурился и покачал головой. – Что-то знакомое… Кажется, кто-то говорил, что давным-давно такие здесь жили. Но, по-моему, никого из них уже не осталось. Наверное, всех разбросало по свету аж до Америки.

– Скорее всего. Бог с ним, я никого не ищу.

– Вы к нам надолго?

– Нет, – сказал я, – вечером возвращаемся в Корк, оттуда утренним поездом в Дублин.

– Что ж, приятных впечатлений, – улыбнулся священник. – Мы рады всем гостям. Голин – чудесное место.

Мать чуть слышно фыркнула и качнула головой. Потом встала и, не попрощавшись со священником, хлопотавшим у алтаря, с гордо поднятой головой в последний раз вышла из церкви Богоматери Звезды Моря.

Эпилог

2015
В открытом море

Дартмут-сквер

Меня разбудили приглушенные звуки «Эсмеральды» Пуни, пробравшиеся сквозь старый остов дома на Дартмут-сквер и достигшие моей спальни на последнем этаже, где я провел ночь. Глядя на голубое небо в потолочном окне, я сощурился и постарался припомнить себя одиноким, изголодавшимся по ласке ребенком, который много лет назад лежал в этой самой кровати. Воспоминания, столь существенная часть моего «я», в последний год слегка померкли. Меня печалило, что сильные чувства уже не возвращались. Я постарался вспомнить имя домработницы, которая служила у Чарльза и Мод и с которой мы вроде как дружили, но его смыло начисто. Я попытался представить лицо Макса Вудбида, но оно предстало каким-то пятном. А почему я здесь вообще? Я напрягся и вспомнил, хоть и не сразу. Нынче счастливый день, который, я думал, никогда не настанет.

Спал я плохо. Свою роль сыграли волнение и внезапный приступ бессонницы, вызванный темозоломидом, который вот уже пять недель я регулярно принимал перед сном. Мой врач сказал, что еще одним побочным эффектом может стать ослабленное мочеиспускание, однако я, наоборот, за ночь четырежды наведался в туалет. После третьего визита я, надумав заморить червячка, сошел вниз и в гостиной увидел своего семнадцатилетнего внука Джорджа: весь обсыпанный крошками чипсов, в майке и трусах он возлежал на диване и смотрел фильм о супергерое по телевизору, занимавшему чуть ли не всю стену.

– Не пора ли тебе спать? – Я заглянул в холодильник, тщетно надеясь, что там меня ждет бутерброд.

– Еще только первый час. – Джордж откинул падавшую на глаза прядь и протянул мне открытый пакет чипсов. На пробу я взял пару штучек – гадость.

– Никак ты пьешь пиво? – спросил я.

– Вроде бы.

– А тебе можно?

– Наверное, нельзя. Не выдашь меня?

– Нет, если принесешь бутылку и мне.

Внук ухмыльнулся, сбегал за пивом, и вскоре мы уже вместе смотрели, как свирепого вида дядьки в плащах перелетают с крыши на крышу.

– Тебе это нравится? – спросил я, обескураженный сумбуром на экране.

– Тут всего до фига и больше. Чтоб разобраться, надо смотреть все фильмы с самого первого.

– Трудоемкая задача.

– Но оно того стоит.

Наконец пошли финальные титры, Джордж приглушил звук и обратил на меня восторженный взгляд:

– Ну? Скажи, класс?

– По-моему, ужас.

– Я дам тебе весь комплект. Вот все посмотришь и тогда оценишь. Верняк.

Я кивнул. Возьму, куда я денусь. И даже, наверное, посмотрю, чтоб потом отчитаться перед внуком.

– Ну как, ты рад завтрашнему событию? – спросил он.

– Наверное, да. Но жутко волнуюсь. Хочу, чтобы все прошло хорошо.

– А что может помешать? Знаешь, я еще ни разу не был на свадьбе.

– Правда? – удивился я.

– Да. Ты-то, наверное, побывал на многих.

– Не сказал бы. Моя собственная свадьба отбила охоту к данному мероприятию.

– Жалко, я ее не видел, – расплылся Джордж, неоднократно слышавший эту историю. Алиса никогда не упускала случая меня подколоть. – Вот уж, наверное, была потеха.

– Да не особо. – Я невольно улыбнулся.

– Брось! Смешно же получилось. Сейчас-то уж чего, через сорок с лишним лет?

– Смотри не скажи это бабушке, – предостерег я. – Она тебя прибьет.

– По-моему, ее это забавляет.

– Не уверен. Даже если она делает вид.

Джордж задумался, потом сообщил:

– Я купил костюм.

– Я знаю.

– Мой первый костюм. В нем я такой деловой.

Я усмехнулся. С Джорджем я ладил лучше, чем с другими внуками. Не знаю почему, но у меня всегда не очень-то получалось найти общий язык с детьми, а вот с ним было легко и хорошо. Какой он худющий! – подумал я, разглядывая его бледные тощие ноги. И как, однако, разжирел я. Стал квашней. Мать вечно пилила, мол, ходи в спортзал, а мне и так было хорошо. Да, я обзавелся брюхом, но так и положено старику. Что удивительно, я не объедался и выпивал в меру, однако меня все равно разнесло. Ну и ладно. На кой ляд сбрасывать вес, если жить осталось всего ничего?

Я вылез из постели и, накинув халат, спустился на первый этаж. Лиам, Лора и дети завтракали.

– Как спалось? – спросил Лиам.

– Прекрасно. Знаешь, в этом доме я не ночевал с похорон отца.

– Приемного, – уточнил Лиам.

– Пусть так. Когда же это было? Двадцать один год прошел? Не так уж давно.

Лора подала мне кружку с кофе.

– Как там спич? – спросила она.

– Продвигается.

– Еще не закончил?

– Закончил. Почти. Вначале спич вышел слишком коротким. Потом слишком длинным. Но я, кажется, нашел золотую середину. Перед уходом еще разок просмотрю.

– Хочешь, я гляну? – Джулиан оторвался от книги. – Вставлю пару сальных шуток.

– Спасибо, не надо, – сказал я. – Хочу тебя удивить.

– Так, принимаем душ, – деловито сказала Лора. – Нас шестеро, значит, каждому по пять минут, иначе бак остынет, договорились?

– За пять минут я не промою волосы, – сказала моя младшая внучка Грейс, в двенадцать лет уже помешанная на своей внешности.

– Я первый! – Джордж выскочил из столовой, едва не сбив меня с ног.

– Я пойду к себе, – сказал я. – Занимаю очередь за Джорджем.

Сейчас даже не верилось, что я в том же доме, где прошло мое детство. Когда Алиса и Сирил Второй купили себе квартиру, новые хозяева – Лиам и Лора – всё переделали до неузнаваемости. Первый этаж превратился в огромную кухню-столовую-гостиную. На втором этаже, который некогда занимал Чарльз, располагались хозяйская спальня и комната Джорджа. Кабинета Мод, где она написала девять романов, уже не было – третий этаж отвели под спальни Джулиана и Грейс. Моя комната на верхнем этаже стала гостевой, но осталась почти нетронутой. Она казалась родной и вместе с тем чужой. Да и весь дом был чужим. Но стоило закрыть глаза и вдохнуть его аромат, как возникали призраки его былых обитателей, а я себе казался мальчишкой, страстно желающим, чтобы в дверь позвонил Джулиан.

Через полчаса я вновь сошел вниз и оторопел, увидев мальчика, который разглядывал семейные фотографии на стене прихожей. Он стоял на том самом месте, где шестьдесят три года назад я впервые увидел Джулиана, усевшегося на декоративный стул. Паренек обернулся, свет из застекленной фрамуги над дверью упал на его миловидное лицо, и я мгновенно узнал эти непослушные светлые волосы и великолепный цвет кожи. Меня качнуло, я ухватился за лестничные перила, боясь упасть.

– Джулиан?

– Привет, Сирил.

– Это ты?

– Я, кто еще?

– Но ты же умер.

– Я знаю.

Я тряхнул головой. С недавних пор я видел его уже не первый раз. Он появлялся все чаще, и всегда неожиданно.

– На самом деле тебя здесь нет, – сказал я.

– А тогда почему мы разговариваем?

– Потому что я болен. Я умираю.

– Сколько-то тебе еще отпущено.

– Правда?

– Да. Ты умрешь через три дня после Хеллоуина.

– Хм. В мучениях?

– Не волнуйся. Отойдешь во сне.

– Уже что-то. А каково это – быть покойником?

Джулиан задумчиво нахмурился.

– Трудно объяснить, – наконец сказал он. – Столько всяких приключений, больше, чем при жизни.

– Ты никогда не знал в них недостатка.

– Да, но теперь я сплю с женщинами из разных эпох. На прошлой неделе переспал с Элизабет Тейлор. Она выглядит как в фильме «Отец невесты»[71]71
  Комедийная мелодрама (1950) режиссера В. Минелли, главную роль сыграла Элизабет Тейлор, популярность которой только-только начала набирать силу.


[Закрыть]. Знаешь, предложений ей хватает. Но она выбрала меня.

– Повезло тебе.

– Это ей повезло, – ухмыльнулся Джулиан. – Еще ко мне приставал Рок Хадсон.

– А ты что?

– Сказал, я, мол, не грязный пидор.

Я расхохотался:

– Ну еще бы!

– Шучу я. Вежливо отшил. Но с тех пор Элизабет со мной не общается.

– Для меня там кто-нибудь найдется? – с надеждой спросил я.

– Есть один человек.

– Где он? Я никогда его не вижу.

– Он тебе не являлся?

– Пока что ни разу.

– Потерпи.

– Сэр?

Я вгляделся – Джулиан исчез, передо мной стоял парень лет семнадцати. Спасаясь от бившего в глаза солнца, я спустился на ступеньку ниже.

– Да?

– С вами все хорошо?

– Все прекрасно. Ты кто?

– Маркус.

– Ах да. – Хотелось сесть на лестнице и больше уже не вставать. – Тот самый Маркус.

– А вы, наверное, мистер Эвери, дедушка Джорджа?

– Верно, я его дедушка. Только, пожалуйста, называй меня Сирил.

– Нет, я не могу.

– Почему?

– Ну как, вы же… это…

– Старый?

– Да, вроде того.

Я покачал головой:

– Неважно. Терпеть не могу, когда ко мне обращаются «мистер Эвери». Не хочешь называть меня Сирилом, тогда и я не буду называть тебя Маркусом.

– А кем же?

– Дорис. Поглядим, как тебе это понравится.

– Ладно, буду звать вас по имени. – Маркус улыбнулся и протянул руку: – Приятно познакомиться.

– Чего ты здесь один-одинешенек? Никто о тебе не позаботится?

– Джордж меня встретил, но потом глянул в зеркало и убежал к себе привести в порядок брови. Один я туда идти не хочу. – Он кивнул на столовую, откуда доносились голоса остальных членов семейства.

– Зря боишься. Они добрые. Не кусаются.

– Я знаю, мы уже встречались. Но одному как-то неловко.

– Ну давай подождем вдвоем.

– Не утруждайтесь.

– Пустяки. Ты нарядный.

– Спасибо. Новый костюм.

– У Джорджа тоже.

– Я знаю. Вместе покупали. Выбирали разного фасона и цвета. Чтоб не выглядеть близнецами Джедвардами[72]72
  «Джеварды» – ирландский поп-дуэт близнецов Джона и Эдварда Граймс (название дуэта составлено из имен братьев).


[Закрыть].

– Хочешь верь, хочешь нет, но я знаю, кто они такие, – усмехнулся я. – Невзирая на мой преклонный возраст.

– Вы рады нынешнему событию?

– Все меня об этом спрашивают.

– Грандиозный день.

– Да. Если честно, не думал, что его дождусь.

– Однако он настал.

– И впрямь.

Мы помолчали.

– Правда, что Мод Эвери – ваша мать? – оживился Маркус. – В смысле, вторая мать.

– Правда.

– В школе мы ее проходим. Мне очень нравятся ее книги.

– Видишь ту комнату? – Я показал дверь на третьем этаже, видневшуюся сквозь лестничные балясины. – Вот там она их написала.

– Не все. – Мод вышла из гостиной и, привалившись к стене, закурила сигарету.

– Разве?

– До твоего появления у нас я писала на первом этаже. Естественно, когда Чарльз уходил на службу. Здесь светлее. И отсюда проще гонять из сквера чужаков.

– Вы их терпеть не могли, – сказал я.

– Нечего им там делать. Это частная собственность.

– Вообще-то, нет.

– Частная. Хватит пререкаться, Сирил. Это ужасно изводит.

– Виноват.

– Так вот, когда появился ты, я перебралась наверх. Мне требовался простор. И уединение. Оказалось, там пишется лучше. В том кабинете я сочинила свои самые удачные романы.

– Вы знаете, что вы на посудном полотенце? – спросил я.

– Слыхала. – Мод закатила глаза. – Какая мерзость. Подумать только, моим лицом протирают плохо вымытые кофейные чашки. Кому взбрело считать это наградой?

– Это бессмертие, – сказал я. – Разве не этого жаждет всякий писатель? Чтобы его читали и после его смерти.

– Да некоторых и при жизни не читают.

– Ваши книги продолжают жить. Вас это не радует?

– Ничуть. Какой смысл? Надо было последовать примеру Кафки. Велеть после моей смерти все сжечь.

– Теперь открыт его музей.

– Да, он говорил, что ему это ужасно противно. Хотя, может, и лукавит. Все оплакивает Чехословакию.

– Ныне это Чешская Республика.

– Не придирайся к словам, Сирил. Отвратительная черта.

– Даже не верится, что вы дружите с Кафкой, – сказал я.

Мод пожала плечами:

– Дружим – это, наверное, перебор. Лучше сказать – приятельствуем. Ты знаешь, Эмили Дикинсон тоже здесь. Все кропает стишки о жизни. Смехота! И настырно просит, чтоб я их прочла. Я, конечно, отказываюсь. И вообще дни тут очень длинные.

– Мистер Эвери?

– Что? – Я посмотрел на Маркуса.

– Я говорю, не могу поверить, что я в доме, где Мод Эвери сочинила свои романы.

Я молча кивнул. Тут, к счастью, по лестнице скатился Джордж, точно жизнерадостный щенок.

– Как мои брови? – спросил он, переводя взгляд с меня на Маркуса.

– Идеально, – сказал я. – Однако весь день я буду за ними присматривать. На всякий случай.

– Правда? Было бы здорово.

– Ну что, идем к твоим? – спросил Маркус.

– Я думал, ты уже с ними.

– Нет, я ждал тебя.

– Дед, ты не приставал к Маркусу, нет? – нахмурился Джордж.

– Не пори чепуху.

– Да я пошутил.

– Зря. Не смешно.

– А что такого? Я все время к нему пристаю. Но мне можно.

– Всё, я пошел в столовую, – сказал я. – Слышу, там открывают шампанское.

Лиам и Лора, уже при параде, расставляли бокалы, Джулиан все читал, Грейс слушала плеер.

– Привет, Маркус, – сказала Лора.

– Добрый день, миссис Вудбид, – вежливо поздоровался парень, а я отметил, что ни сноха, ни мой сын не предложили ему называть их по именам. Затем Лиам помянул вчерашний футбольный матч, и тотчас разгорелось жаркое обсуждение. Насколько я понял, Маркус очень досадовал, что его команда продула команде Лиама.

– Прекрасно выглядишь, Сирил. – Лора чмокнула меня в щеку.

– Спасибо, ты тоже. Будь я на сорок лет моложе, другой ориентации и не будь ты моей снохой, я бы за тобой приударил.

– Похоже, тут кроется комплимент. – Лора подала мне бокал.

– Нет, это просто зашибись! – выкрикнул Джордж и, лучась восторгом, вскинул свой бокал.

– Выбирай выражения, – сказал Лиам.

– Я к тому, что… найти любовь, когда ты… ну, в таком возрасте… и объявить о ней на весь свет… Это офигенно здорово.

Я улыбнулся и кивнул. Пожалуй, так оно и есть.

– Наверное, это нечто невообразимое, – сказал я.

– Джордж прав. – Лора подняла свой бокал. – Это удивительно.

– Это опупительно! – Джордж притянул к себе Маркуса и чмокнул его в губы.

Я заметил, что Лиам и Лора рефлекторно отвели взгляды, а Джулиан и Грейс хихикнули. Но мне было радостно, что два молодых человека нашли друг друга, пусть даже не навсегда, и сейчас этим очень счастливы. В моей юности такое было просто немыслимо. Я радовался за внука, однако сердце мое грызла печаль. Все бы отдал, чтобы вновь стать молодым и насладиться такой беззастенчивой честностью.

Лора посмотрела на часы:

– Пора выходить. Машины, наверное, уже подъехали.

От неожиданности все подскочили, когда, как по заказу, звякнул дверной звонок.

– Это они, – сказал Лиам. – Ничего не забыли? Папа, спич взял?

Я похлопал себя по карману:

– Здесь.

– Ну хорошо, идем. – Он вышел в прихожую и открыл парадную дверь, за которой ждали два серебристых «мерседеса», готовые доставить нас в центр города.