Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Пациент № 630

Любимым моим пациентом была Элеонор Девитт – дама за восемьдесят, которая всю свою жизнь перепархивала с острова Манхэттен в гостиные вашингтонских салонов, а лето проводила в Монте-Карло или на побережье Амальфи. С рождения она страдала гемофилией, и однажды чья-то халатность при переливании крови обернулась для нее ВИЧ-инфекцией. Несчастье она восприняла мужественно, не плакалась и говорила, что не одно, так другое – инсульт или опухоль мозга – ее все равно бы прикончило. Может, оно и так, но я не уверен, что многие держались бы с подобным стоицизмом. Отец ее дважды безуспешно баллотировался в мэры Нью-Йорка, а между избирательными кампаниями сколотил капитал на строительстве. В двадцатых годах она стала выходить в свет, затесавшись в резвую остроумную толпу писателей, художников, танцовщиков и актеров.

– Многие из них были, как ты, дорогуша, голубые, – лежа на больничной койке, рассказывала она, в то время как мы повторяли сцену из «Клеопатры», в которой Ричард Бартон потчует виноградом Элизабет Тейлор. Сквозь ее почти прозрачную кожу было видно, как по жилам курсирует зараженная кровь. Вся она была в нарывах и язвах, на голове скрытых огромным блондинистым париком. – Уж я-то знаю, трижды выходила замуж за них.

Я рассмеялся, представив, как эта колоритная старушенция, словно сошедшая с экрана, в подвенечном платье три раза шествовала к алтарю, где ее ожидал перепуганный гомосексуалист. Бесподобно.

– Первый раз я выскочила замуж совсем девчонкой. – Элеонор откинулась на подушку. – В семнадцать лет. Ох и хороша я была, Сирил! Видел бы ты мои фото, опупел бы, ей-богу. Меня называли первой красавицей Нью-Йорка. Папочка мой занимался бетоном и хотел породниться с семейством О'Мэлли – с теми, что по стали, не по текстилю. И он, можно сказать, продал меня, точно вещь, своему приятелю, у которого был никчемный придурок-сын. Ланс О'Мэлли его звали. Тоже семнадцати лет. Ирландских, кстати, кровей. Вместо мозгов солома, он читал-то, бедолага, с трудом. Но, спору нет, писаный красавец. Девицы по нему сходили с ума – пока он рот не откроет. Говорил он на одну тему – есть ли в космосе инопланетяне. Им там нечего делать, их и здесь уж полно, отвечала я, но он, тупой, намека не понимал. В брачную ночь я, не скрою, очень ждала предстоящего события, но бедняга расплакался, едва я сняла панталоны. Я не поняла, в чем допустила ошибку, и тоже расплакалась. Вот так всю ночь мы оба рыдали в подушки. Однако под утро, когда суженый мой крепко уснул, я тихонько стянула с него подштанники и оседлала его, но он пробудился и с перепугу заехал кулаком мне в лицо, я аж грохнулась на пол. Ланс, по натуре не злой, ужасно расстроился, а за завтраком родня старалась не смотреть на мой фингал под глазом. Решили, видимо, что мы устроили дикие игрища. Какое там! В общем, так мы проваландались год, и он ко мне ни разу не притронулся. Наконец я призналась отцу, что уже лезу на стену, ибо у нас никак не дойдет до дела, тогда наш брак аннулировали, и с тех пор Ланса О'Мэлли я больше не видела. Говорили, он стал матросом. Может, враки, так что об этом помалкивай.

– Он не отбил у вас охоту к супружеской жизни? – спросил я.

– Нет, что ты! Тогда это было в порядке вещей. Если один муж не годится, берешь себе другого. И неважно, чей он. Перебираешь, пока не найдешь подходящего. Кажется, есть такая карточная игра, названия, вот досада, не вспомню, эта сволочная хворь память отшибает начисто. Ну вот, второе мое замужество было гораздо удачнее. Генри в равной мере любил мальчиков и девочек, о чем известил еще до венчания, и мы заключили соглашение, что оба вправе слегка пошалить на стороне. Иногда мы даже делили молодого человека. Ох, не делай такое лицо, Сирил! Люди тридцатых годов были весьма раскрепощенные, не чета нынешним. Мы с Генри могли бы жить долго и счастливо, но беда в том, что он съехал с катушек и в свой тридцатый день рождения бросился с башни Крайслера, ибо счел, будто все лучшее уже позади. У него редели волосы, и он не хотел других унижений, какие сулит зрелый возраст. Тоже мне драма! Жить вполне можно и лысым. Хотя теперь гляжусь я в зеркало и думаю, что, возможно, он поступил разумно.

– А ваш третий брак?

Элеонор перевела взгляд на окно и вдруг вся содрогнулась от пронзившей ее боли. Потом нахмурилась, и я понял, что она меня не узнает.

– Как вы? – спросил я.

– Ты кто такой?

– Сирил.

– Я тебя не знаю, – отмахнулась она. – Где Джордж?

– Здесь его нет.

– Позови Джорджа! – дико завопила старуха.

Прибежавшая на шум медсестра ее успокоила. Я уж хотел закончить свой визит, но Элеонор радостно улыбнулась, словно ничего такого не произошло.

– Из третьего супружества толку тоже не вышло, – сказала она. – И длилось оно всего ничего. На острове Мюстик[53]53
  Мюстик – маленький остров в составе Малых Антильских островов, который в 1960-е стал частным владением и курортом для богатых людей.


[Закрыть] я тайно обвенчалась со знаменитым голливудским актером. Что скрывать, я совершенно одурела от него, но это, наверное, потому, что привыкла видеть его на экране. В постели он был чертовски хорош, однако через пару дней я ему надоела и он вернулся к мальчикам. Студия хотела выплачивать мне жалованье, но я слишком себя уважала, и дело кончилось разводом. Никто даже не узнал, что мы были женаты.

– А кто он? – спросил я. – Вправду знаменитость?

– Еще какая! – Элеонор меня поманила: – Наклонись, я шепну тебе на ухо.

Видимо, я замешкался, потому что она резко меня оттолкнула.

– И ты такой же! – рявкнула старуха. – Сказал, желаешь помочь, а сам меня боишься, как все другие. Позор! Ты меня жутко разочаровал!

– Простите, я не хотел…

Я подался к ней, но изуродованными руками она закрыла лицо:

– Уйди! Уйди, уйди! Дай мне спокойно отмучиться.

Я встал, уверенный, что в следующий раз она и не вспомнит об этом инциденте. В приемном покое Шаниква окинула меня подозрительным взглядом и спрятала кошелек в верхний ящик стола, замкнув его на ключ. Я позвонил Бастиану – не удастся ли ему освободиться пораньше? Буду занят еще час, сказал он, дождешься меня? Да, конечно, ответил я, встретимся в приемном покое.

Я повесил трубку и пустился в светскую беседу, но Шаникве это ничуть не понравилось.

– Вам нечем заняться, что ли? – спросила она. – Только и можете, что надоедать мне?

– Я жду доктора Ван ден Берга. Надо как-то убить время. Расскажите о себе. Откуда вы родом?

– Вам-то какое дело?

– Просто пытаюсь поддержать беседу. Почему вы всегда ходите в желтом?

– Вас это оскорбляет?

– Ничуть. Знаете, сегодня на мне желтые трусы.

– Меня это не интересует.

– Ша-ник-ва, – по слогам произнес я. – Имя необычное.

– Сказал человек по имени Сирил.

– Намек понял. Не знаете, где тут можно перекусить?

Шаниква развернулась на стуле, испепеляя меня взглядом:

– Охрана еще не вышвыривала вас из больницы?

– Нет.

– Испытать не желаете?

– Нет.

– Тогда возвращайтесь к пациенту № 630. Наверняка она будет рада еще немного пообщаться с вами. Ваше влияние, конечно, благотворно.

Я покачал головой:

– Сегодня она слегка взвинчена. Лучше мне держаться подальше. Давайте-ка навещу Филипа Дэнли. Он славный паренек.

– Мы не называем больных по именам. Пора бы уж знать.

– Он сам назвался. И сказал, я могу обращаться к нему по имени.

– Не имеет значения. Вдруг кто услышит? Репортеры только и ищут повод оскандалить какую-нибудь семью…

– Хорошо. – Я встал. – Повидаю пациента № 563.

– Не повидаете. Во вторник он умер.

Я снова сел, ошеломленный тем, как буднично Шаниква сообщила новость. Конечно, я уже терял пациентов, но Филипа навещал часто, и он мне нравился. Понятно, медсестре надо избегать эмоций, иначе на этой работе не выживешь, но ведь кроме всего прочего есть еще и сочувствие.

– С ним кто-нибудь был? – Я старался, чтоб в голосе моем не слышалось злости. – В смысле, когда он скончался.

– Я была.

– А из родных?

Шаниква покачала головой:

– Нет. И они не пожелали забрать тело. Его отправили в городской крематорий. В специальную печь. Вы знаете, что умерших от СПИДа сжигают отдельно от других покойников?

– Твою мать! – осатанел я. – Что за дурь? Чем они навредят мертвецам? И как родные могли бросить парня в такой момент?

– Думаете, такое впервые?

– Наверное, нет, но это просто бессердечно.

Шаниква помолчала, затем открыла папку:

– Вы хотите еще кого-нибудь навестить?

– Конечно, время у меня есть.

– Пациент № 741. 703-я палата.

В голове моей тренькнул звонок. Пациент № 741. О нем в ресторане рассказывал Бастиан. Натурал, гневливый, ирландец. Сейчас я был не в настроении для такой комбинации.

– Нет ли кого другого? – спросил я. – Говорят, он агрессивный.

– Другого нет. Нечего привередничать. Пациент № 741, 703-я палата. Либо так, либо никак. Какого черта, Сирил? Человек умирает. Проявите каплю сострадания.

Я закатил глаза и, сдавшись, медленно пошел по коридору. Мелькнула мысль похерить визит и дождаться Бастиана в кафе. Но Шаниква знала обо всем, что происходит на седьмом этаже, и в следующий раз могла просто не пустить в отделение.

Возле палаты я сделал глубокий вдох, это уже стало моим обычаем перед первой встречей с новым пациентом. Никогда не знаешь, что сотворила с человеком эта болезнь – превратила в тростинку или жутко изуродовала. И потому я готовился скрыть невольное отвращение. Я приоткрыл дверь и заглянул в палату. Шторы были задернуты, в палате царил полумрак, но я различил фигуру на кровати и услышал затрудненное дыхание.

– Можно? – окликнул я. – Вы не спите?

Пациент ответил не сразу:

– Нет. Входите.

Я вошел в палату и затворил дверь.

– Не хочу вас тревожить. Я больничный волонтер. Насколько я знаю, вас никто не навещает, и я подумал, вы, может быть, желаете поговорить.

– Вы ирландец? – спросил больной, опять не сразу и как будто взволнованно.

– Когда-то был, – сказал я. – Но уже давно покинул родину. Кажется, вы тоже ирландец?

– Ваш голос… – Больной хотел приподняться, но это усилие для него оказалось чрезмерным, и он со стоном упал на подушку.

– Лежите, лежите, – сказал я. – Ничего, если я приоткрою шторы?

– Ваш голос… – повторил пациент.

«Может, болезнь уже затронула мозг и толку от парня не добьешься? – подумал я. – Все равно попробую с ним поговорить». Не получив ответа насчет штор, я их раздернул и посмотрел на нью-йоркские улицы за окном. Сигналя, сновали желтые такси, высились небоскребы. За семь лет я так и не смог полюбить этот город (мысли мои остались в Амстердаме, а душа – в Дублине), но в иные моменты, вот как сейчас, я понимал, за что его любят другие.

Я повернулся к больному, наши взгляды встретились, и меня так тряхнуло, что я ухватился за подоконник, боясь упасть. Мой ровесник, он был абсолютно лыс, лишь на макушке осталась пара жалких прядок. Щеки и глаза ввалились, на подбородке и горле темнели пурпурные пятна. Вдруг вспомнилось, что философ Ханна Арендт сказала о поэте Уистене Одене: на лице его оставили след незримые фурии сердца.

Он выглядел древним стариком.

Разложившимся мертвецом.

Грешником в аду.

Но я его узнал. И узнал бы, даже если б недуг еще страшнее обезобразил его некогда прекрасное лицо и тело.

– Джулиан… – выдохнул я.

Кто такой Лиам?

Я попросил Шаникву передать Бастиану, что мы увидимся дома, и выскочил из больницы, даже не надев пальто. Словно в дурмане, я летел, не разбирая дороги, и незнамо как очутился на скамейке возле пруда в Центральном парке. Прохожие изумленно смотрели на чокнутого, который в такую холодину разгуливает в одной рубашке, но вернуться в клинику не было сил. Я успел только выговорить его имя и услышать, как в ответ прошелестело мое, а потом рванул из палаты, сознавая, что если сию секунду не глотну свежего воздуха, то рухну без чувств. Четырнадцать лет назад выяснилось, что дружба наша зиждется на моем обмане, и вот как довелось свидеться вновь. В Нью-Йорке. В больничной палате. Где мой старинный друг умирал от СПИДа.

Спору нет, он всегда был беспечен в своих сексуальных связях. Конечно, ситуация шестидесятых-семидесятых годов сильно отличалась от нынешней, но с юности он вел себя так бесшабашно, словно был неуязвим. Удивительно, что он никого не обрюхатил. Но, может, я просто не знал, а у него был целый выводок детей. И все равно не укладывалось в голове, что в один прекрасный день он подцепит смертельную болезнь, которая преждевременно оборвет его жизнь. Конечно, с моей стороны было бы лицемерием его осуждать. В молодости я был ужасно беспорядочен в связях и просто чудом не подхватил никакой заразы. Случись эпидемия СПИДа на двадцать лет раньше, когда я был в расцвете сил, мои бесчисленные похождения с незнакомцами добром бы не кончились. «Как мы дошли до жизни такой?» – думал я. Сейчас мы зрелые люди, но когда-то были юнцами, бездумно тратившими свои жизни. Я растранжирил молодость на трусливое вранье о себе, а Джулиан из-за своей беспечности лишился лет сорока пребывания на белом свете.

Я смотрел на пруд, меня душили слезы. Вспомнился рассказ Бастиана: пациент № 741 не хотел, чтобы родные узнали о его несчастье, он боялся позорного клейма, сопутствующего этой болезни в Ирландии. Значит, Алиса, обожавшая брата, ни о чем не ведает.

Какая-то женщина спросила, все ли со мной хорошо, – нечто неслыханное для Нью-Йорка, где плачущим незнакомцам предоставляют самостоятельно справляться со своими бедами. Я даже не смог ей ответить, просто встал и ушел. Ноги сами привели меня обратно на 96-ю улицу к медицинскому центру Маунт-Синай; Шаниква куда-то отлучилась, и я возблагодарил небо за эту маленькую милость, позволившую мне вернуться в 703-ю палату, избежав лишних вопросов.

Теперь я вошел без стука и плотно притворил дверь. Джулиан смотрел в окно, пытаясь хоть что-нибудь увидеть за раздернутыми мною шторами. Услышав кого-то в палате, он повернулся к двери, и на лице его промелькнула целая гамма чувств: тревога, стыд, радость. Я подставил стул к кровати, сел спиной к окну и уставился в пол, надеясь, что Джулиан заговорит первым.

– Я все думал, вернешься ли ты, – наконец просипел он. – Решил, что вернешься. Долго без меня ты не можешь.

– Это было давно, – сказал я.

– Надеюсь, я ничуть не утратил своей привлекательности. – Джулиан улыбнулся краем рта, и я невольно усмехнулся.

– Прости, что я так выскочил. Я был в шоке. Через столько лет вновь увидеть тебя – и где. Надо было сдержаться.

– Что ж, тебе не впервой исчезать без единого слова, правда?

Я кивнул. Разговор этот был неизбежен, но я не успел к нему подготовиться.

– Мне надо было на воздух, – сказал я. – Я вышел продышаться.

– На 96-й улице? Или где?

– В Центральном парке. Ты не против, что я вернулся?

Джулиан попытался пожать плечами:

– С какой стати я буду против?

Я отметил, что некогда безупречно белые зубы его покривились и пожелтели, малокровные десны кое-где зияли щербинами.

– По правде, я тоже пережил шок, увидев тебя. И был рад небольшой передышке. Только рвануть на улицу, как ты, не мог.

– Ох, Джулиан… – Не совладав с собою, я закрыл руками лицо, дабы не выказать своих чувств. – Как же так вышло? Почему ты здесь очутился?

– Что я могу ответить? – спокойно сказал он. – Ты же меня знаешь. Трахался направо и налево. Без продыху. Втыкал кому ни попадя, вот и доигрался, получил за свое уродство.

– Я-то думал, это я урод.

– Ну, как бы то ни было.

За последние полтора десятка лет я не раз его вспоминал, иногда с любовью, иногда со злостью, но после моей встречи с Бастианом он померк в моей памяти, чего прежде я не мог и представить. Я постепенно понял, что некогда и вправду его любил, но вся эта любовь несравнима с моим чувством к Бастиану. Я позволил влюбленности превратиться в манию. Меня пьянила дружба с красавцем, обладавшим уникальной способностью всех вокруг обворожить. Но он никогда не отвечал мне взаимностью. Наверное, я был ему приятен, он обо мне заботился, но никогда не любил.

Наконец Джулиан нарушил молчание:

– Значит, ты живешь в Нью-Йорке?

– Да, уже почти семь лет.

– Вот уж не предполагал. Мне почему-то казалось, что ты обитаешь в какой-нибудь сонной английской деревушке. Учительствуешь или еще что.

– Ты думал обо мне? Все эти годы?

– Конечно. Как тебя забудешь? А ты теперь врач, что ли? Ничего себе перемена.

– Вовсе нет, – я помотал головой, – я просто волонтер. А вот мой друг – врач. Работает здесь, в Маунт-Синай. Он специалист по инфекционным болезням и стал очень востребованным, когда разразилась эта напасть. Так сказать, в нужное время оказался в нужном месте. Здесь у нас много знакомых геев, и потеря друзей не могла, разумеется, пройти бесследно. Мне захотелось хоть чем-нибудь помочь. Ты знаешь, от многих больных родные отвернулись, потому что стыдятся их. Вот почему я здесь.

– Решил творить добро? Удивительно, если вспомнить, каким эгоистом ты всегда был.

– При чем тут это? – огрызнулся я. – Онкологического больного семья не бросит, а с жертвами СПИДа такое сплошь и рядом. И потому раз-другой в неделю я навещаю пациентов, разговариваю с ними, из библиотеки приношу книги, если попросят.

– Значит, ты все-таки нашел себе… друга. – На последнем слове Джулиан слегка запнулся, и я знал, что он изобразил бы кавычки, будь у него больше сил.

– Да, нашел. Оказалось, и меня можно полюбить.

– Никто не говорил, что нельзя. Если не изменяет память, тебя очень любили, когда ты покинул Дублин. Многие, включая меня.

– Что-то я сомневаюсь.

– А я нет. Сколько уже вы вместе? С твоим другом.

– Двенадцать лет.

– Впечатляет. По-моему, ни с одной женщиной я не протянул и двенадцати недель. Как ты выдерживаешь?

– Это нетрудно, потому что я его люблю. А он любит меня.

– И он тебе не надоел?

– Нет. Тебе это странно?

– Если честно, да. – С минуту Джулиан меня разглядывал, словно пытаясь понять, но потом безнадежно вздохнул. – И как его зовут?

– Бастиан. Он голландец. Одно время я жил в Амстердаме, там мы и встретились.

– Ты счастлив?

– Да. Очень.

– Рад за тебя. – Он помрачнел, в голосе его слышалась горечь. Джулиан перевел взгляд на тумбочку, где стояла пластиковая бутылка с воткнутой соломинкой. – Пить хочется. Подай, пожалуйста.

Я поднес бутылку к его губам, он втянул воду. Больно было смотреть, каких усилий ему это стоило. Через два-три глотка он запыхался и в изнеможении откинулся на подушку.

– Джулиан… – Я отставил бутылку и хотел взять его за руку, но он ее отдернул.

– Ты же знаешь, я не голубой, – перебил он. – Не мужик наградил меня этим.

– Конечно, знаю. – Меня удивило, что даже сейчас ему так важно отстоять свою натуральность. – Наверное, как никто другой. Но разве теперь это имеет значение?

– Имеет! – уперся он. – Если эта история выйдет наружу, я не хочу, чтобы кто-нибудь думал, будто я трахался с мужиками. Хватит и того, что я подцепил вашу заразу…

– Нашу?

– Ты меня понял.

– Вообще-то, нет.

– Если дома про это узнают, мнение обо мне переменится в корне.

– Какая разница, что о тебе подумают. Тебе всегда было плевать.

– Сейчас иначе. Чужие дела меня никогда не интересовали. Пусть кто-то хоть с дикобразом сношается, мне все равно. Меня это не касалось. До сих пор.

– Послушай, разразилась эпидемия, – сказал я. – Она охватит весь мир. Не представляю, чем все кончится, если вскоре не найдут вакцину.

– Я этого уже не узнаю.

– Не говори так.

– Да посмотри на меня, Сирил! Мне осталось всего ничего. Я чувствую, как с каждым часом жизнь утекает. И врачи говорят то же самое. У меня в запасе неделя. А то и меньше.

Поняв, что сейчас расплачусь, я несколько раз глубоко вдохнул. Я не хотел выглядеть жалким и знал, что слезы его рассердят.

– Врачи могут ошибаться, – сказал я. – Бывает, пациенты живут гораздо дольше…

– Ты, наверное, повидал их изрядно.

– Кого?

– Больных… этим.

– Да, их много, – сказал я. – Весь этаж отведен для зараженных СПИДом.

При этом слове Джулиан чуть вздрогнул.

– Удивительно, что в палатах не гоняют записи «Виллидж Пипл»[54]54
  Американская диско-группа, названная в честь нью-йоркского района Гринвич-Виллидж, ставшего в конце 1970-х центром активности сексуальных меньшинств в городе. Их хит Y. M. C. A. стал гимном гей-движения в Америке.


[Закрыть]. Все бы себя чувствовали как дома.

– Да пошел ты! – Сам того не ожидая, я рассмеялся, а Джулиан взглянул обеспокоенно, однако промолчал – решил, видимо, что я опять уйду. – Извини. Но лучше так не говорить. Здесь это неуместно.

– Я буду говорить что хочу. Тут полно пидоров с педрильской болезнью, вот только Господа Бога забыли уведомить, что я-то натурал.

– Помнится, в молодости ты не особо уповал на Бога. И хватит называть нас пидорами. Я понимаю, ты говоришь не всерьез.

– Хуже нет, когда лучший друг тебя знает как облупленного. Даже позлословить толком нельзя, сразу выговор. Однако Нью-Йорк – не худшее место, чтобы отдать концы. По крайней мере, лучше Дублина.

– Я скучаю по Дублину. – Слова слетели с моих губ, прежде чем я успел их обдумать.

– Тогда почему ты здесь? Кстати, как ты вообще оказался в Штатах?

– Из-за работы Бастиана.

– Наверное, ты предпочел бы Майами. Или Сан-Франциско. Именно там ошиваются гомики. Так я слышал.

– Ты можешь меня оскорблять, если тебе от этого легче, – тихо проговорил я, – но я сомневаюсь, что в том есть какая-то польза.

– Иди ты на хер, – беззлобно сказал Джулиан. – И хватит меня поучать, засранец.

– Я не поучаю.

– Слушай, мне уже ничем не поможешь. Что ты делаешь, когда навещаешь других больных? Помогаешь обрести душевный покой перед встречей с Создателем? Держишь их за руку и напеваешь колыбельную, пока они соскальзывают в небытие? Изволь, на тебе мою руку. Облегчи мои страдания. Что тебе мешает?

Я посмотрел на его левую руку, из которой торчала игла капельницы, закрепленная на серой коже куском белого пластыря, только впадина между большим и указательным пальцами ярко алела, точна ошпаренная. До мяса обгрызенные ногти почернели. И все равно я потянулся к этой руке, но Джулиан ее убрал:

– Не надо. Такого не пожелаю даже злейшим врагам. Включая тебя.

– Перестань, я не заражусь, если подержу твою руку.

– Сказал – не надо.

– Значит, мы враги?

– Не друзья уж точно.

– А когда-то были.

Он сощурился на меня, и я понял, что ему трудно говорить. Злость его измочалила.

– Да нет, не были. Настоящими друзьями. В нашей дружбе все было ложью.

– Неправда, – возразил я.

– Правда. Ты был моим лучшим другом. Я думал, навсегда. Я тобою восторгался.

– Ничего подобного. – Он меня удивил. – Это я тобою восторгался. Во всем хотел походить на тебя.

– А я – на тебя. Ты был добрый, внимательный, скромный. Ты был мой друг. Так, по крайней мере, я думал. Четырнадцать лет я с тобой общался, не потому что хотел кого-то рядом в роли верного пса. А потому что мне было хорошо с тобой.

– Моя дружба была искренней, – сказал я. – Я не мог ничего поделать со своим чувством. Если б я тебе рассказал…

– В тот день в церкви, когда ты попытался меня охмурить…

– Я не пытался тебя охмурить!

– Еще как пытался. И сказал, что любишь меня с самого детства.

– Я не соображал, что говорю. Я же был неопытный юнец. И очень боялся того, во что угодил.

– Ты хочешь сказать, что все выдумал? Значит, никаких чувств ко мне не было?

– Были, конечно. Самые настоящие. Они и сейчас живы. Но не из-за них я с тобою дружил. А потому что ты дарил мне счастье.

– И оттого хотел со мной потрахаться. Могу спорить, сейчас ты этого не хочешь, а?

Я сморщился, задетый не злобным тоном, но больше справедливостью его слов. Сколько раз я, подростком и позже, представлял, как мы с ним встретимся, я заманю его к себе, подпою и он проявит слабость – за неимением женщины овладеет мною? Наверное, сотни раз. Нет, тысячи. Тут не поспоришь, что многое в нашей дружбе было построено на лжи. Во всяком случае, с моей стороны.

– Я ничего не мог с собою поделать, – повторил я.

– Ты мог поговорить со мной. Гораздо раньше. Я бы понял.

– Да ни черта бы ты не понял! Никто бы не понял! Речь об Ирландии! Даже сейчас гомосексуализм там считается преступлением, ты в курсе? А нынче не сороковой, но восемьдесят седьмой год. Ты бы не понял… это сейчас ты так говоришь… не понял бы ты…

Джулиан жестом меня остановил.

– Знаешь, когда у меня нашли вирус, я пошел на одно из этих сборищ в Бруклине, – сказал он. – Там был священник и еще мужиков восемь-девять на разных стадиях болезни, один другого ближе к смерти. Они держались за руки и рассказывали, как трахались с незнакомцами в банях и прочую херню. Я тебе честно скажу: я чуть не сблевал от мысли, что у меня есть что-то общее с этими уродами.

– Чем уж ты так отличаешься? Сам-то трахал все, что шевелится.

– Это совсем другое.

– Почему? Объясни.

– Потому что это нормально.

– Да пошел ты со своей нормальностью! Мог бы придумать довод оригинальнее. Ты же всегда косил под бунтаря.

– Ни под кого я не косил. – Джулиан попытался сесть. – Я просто любил женщин. Тебе этого не понять.

– Ты трахался с уймой баб, я – с уймой мужиков. Какая разница?

– Большая! – Он буквально выплюнул это слово.

Я посмотрел на пикавшие мониторы:

– Успокойся. У тебя давление подскочило.

– Ну и хрен с ним. Может, оно прикончит меня раньше этой заразы. Я не досказал про Бруклин. Поп тот блажил всякую муру – типа, пока живы, нам следует примириться с этим светом и Господом, а вся свора как будто радовалась, что скоро помрет. Лыбились, друг другу показывали свои рубцы и пятна, делились воспоминаниями, как кого-то отодрали в сортире педрильского клуба. Мне до одури хотелось всех их размазать по стенке. И навеки избавить от страданий. Я был там первый и последний раз. Моя бы воля – взорвал их к едрене матери. – Джулиан надолго замолчал, потом, немного успокоившись, проговорил: – Вот же судьба-сучка, а?

– Что? – не понял я. – О чем ты?

– Ведь все должно быть наоборот: на этой койке должен гнить ты, а я – сидеть рядом, смотреть на тебя собачьим взглядом и думать, где нынче поужинаю, когда наконец выберусь из этой вонючей палаты.

– Я думаю вовсе не о том, – сказал я.

– Да ладно.

– Совсем о другом.

– И о чем же? На твоем месте я бы думал именно об этом.

– Как жаль, думаю я, что нельзя вернуться назад, чтоб все поправить или изменить. Неужели ты не понимаешь, что природа посмеялась над нами обоими? Знаешь, иногда я жалею, что я не евнух. Жить было бы гораздо проще. И если не хочешь видеть меня, почему не позовешь того, кто тебе дорог? Где твои родные? Зачем таишься от них?

– Я не хочу, чтобы они знали. И потом, почти никого не осталось. Мать скончалась давно. Несколько лет назад умер Макс.

– Не может быть! От чего?

– Инфаркт. Остались только Алиса и Лиам, но лучше, чтоб они пребывали в неведении.

– Я все ждал, когда всплывет ее имя, – осторожно сказал я. – Можем о ней поговорить?

Джулиан горько усмехнулся:

– Давай. Только следи за языком. Пусть я обессилел, но она мне дороже всех на свете.

– Я поступил ужасно. Сам знаю. И с этим живу. Я ненавижу себя за то, что сделал.

– Брось. Это всё слова.

– Клянусь.

– Ну ты хотя бы извинился. Я говорю о твоем письме, где ты каялся и умолял простить за то, что унизил ее перед тремя сотнями гостей, среди которых был президент Ирландии, и разнес ее жизнь вдребезги. С ней это уже было, а ты повторил. Нет, погоди, я, кажется, ошибся? Ты же ничего не писал. Ты просто бросил ее. Тебе не хватило духу даже на извинения. Хотя ты знал, что она пережила из-за сволочи Фергуса. Ты все прекрасно знал. На сей раз она добралась до алтаря, но не одолела свадебного застолья. Господи, как ты мог такое совершить? Неужто в тебе нет ни капли порядочности?

– Ты меня вынудил на это.

– Что? Чего ты несешь?

– В тот день… в ризнице… когда я тебе признался… Ты заставил меня пройти через это. Я бы мог… мы могли бы… все прекратить, но ты меня заставил…

– То есть это я виноват? Ты что, сука, издеваешься?

– Нет, виноват я. Я это знаю. Из-за меня все зашло слишком далеко. Нельзя было ничего затевать с Алисой. Теперь этого не изменишь. – Я глубоко вздохнул, меня затрясло, когда я вспомнил себя тогдашнего. – Я хотел написать. Правда хотел. Но я был в ужасе. Чуть не покончил с собой. Пойми, мне было нужно бежать, все бросить и начать жизнь заново. Я не нашел в себе сил… объясниться с Алисой.

– Потому что ты гнусный трус. И лжец. Каким был, таким и остался.

– Нет, я стал другим. Совсем другим. Потому что уехал из Ирландии. Теперь я могу быть самим собой.

– Уходи. – Джулиан отвернулся. – Дай умереть спокойно. Ладно, ты победил. Тебе – жизнь, мне – смерть.

– Ни в чем я не победил.

– Победил, – тихо повторил он. – Так что кончай злорадствовать.

– Как она? – спросил я, не желая уходить. – Я про Алису. Она оправилась от удара? Теперь она счастлива?

– О чем ты? Прежней она уже не стала. Ты хоть понимаешь, что она тебя любила? Ты казался ей таким надежным.

И она думала, что и ты ее любишь. Так ей мнилось, потому что ты собрался на ней жениться.

– С тех пор много воды утекло. Я даже не вспоминаю о том времени. Наверное, и она меня забыла, так что зачем бередить старые раны?

– Как ей забыть тебя? – спросил Джулиан. Взгляд его говорил, что он охотно придушил бы меня. – Я же сказал, ты разбил ее жизнь, вдребезги.

Я скривился. Спору нет, ей было нелегко. Но время лечит. Не такая уж я ценность. Наверняка она оправилась. А если нет, то пора бы. Не девочка уже. Да, я нанес ей рану, но жизнь ее не разрушил.

– Наверное, Алиса вышла замуж? – спросил я. – Она молодая, красивая…

– Как она может выйти замуж? Она обвенчана с тобой, если ты помнишь. Ты же ее бросил посреди торжества в отеле «Шелбурн»! Вы уже обменялись клятвой верности.

– Но она могла аннулировать этот брак. – Мне стало как-то тревожно. – Ничто ей не мешало, раз я сгинул с концами.

– Она его не аннулировала, – тихо сказал Джулиан.

– Но почему? Зачем до конца жизни изображать из себя мисс Хэвишем[55]55
  Персонаж романа Ч. Диккенса «Большие надежды»; жених бросил мисс Хэвишем прямо во время свадьбы, до самой смерти она продолжала ходить в подвенечном наряде, оставив в доме все так, как было в день свадьбы.


[Закрыть]? Послушай, Джулиан, я признаю свою вину. Я поступил ужасно, Алиса этого ничем не заслужила. Виноват я. Трус. Полное говно. Но, ты сам сказал, я бросил ее посреди торжества, когда мы еще не добрались до брачного ложа. При желании такой брак аннулировать легко. И если она этого не сделала, моей вины тут нет. Это ее решение.

Джулиан смотрел на меня как на помешанного; он хотел что-то сказать, но только беззвучно открыл и закрыл рот.

– Что? – спросил я.

– Ничего.

– Нет, говори, – не отставал я, чувствуя какой-то подвох.

– Слушай, заканчивай ты с этой хренью, а? Пусть вы не добрались до брачного ложа, но ты умудрился переспать с ней до свадьбы, не помнишь?

Я растерялся. И тут вспомнил ночь за две недели до венчания. По-моему, тебе стоит прийти в гости, Сирил. Мы поужинаем, выпьем пару бутылок лучшего вина Макса и потом, значит, ляжем в постель. С тех пор об этой ночи я никогда не думал. И даже сейчас не сразу о ней вспомнил.

От следующей мысли я похолодел.

– Кто такой Лиам? – спросил я.

Джулиан смотрел на затянутое тучами вечернее небо за окном.

– Ты сказал, отец умер, из родных почти никого не осталось, только Алиса и Лиам. Кто такой Лиам?