Читать книгу "Незримые фурии сердца"

– Ну вот вам! – Кортни всплеснула руками. – Полное невежество. Никакого понимания.

– Но потом он все же примирился? – спросил я.

– А куда денешься? – Бастиан погладил мою ладонь. Алекс и Кортни были нашими близкими друзьями, но я заметил, что подобная нежность их покоробила. – Ничего другого ему не оставалось. Вы должны связаться со всеми женщинами, с кем у вас была близость, сказал я, и уведомить, что им необходимо провериться. Бог с вами, ответил он, я не знаю не то что телефонов, а даже имен половины тех дамочек, с кем переспал за последний год. Затем попросил сделать ему переливание крови. Слейте всю мою кровь и замените ее хорошей. Глупости, сказал я, это не поможет. Но я же не пидор! – все повторял он.

– Где он сейчас? – спросил я.

– В нашем центре. Ему осталось недолго. Его к нам положили недели две-три назад, сейчас это всего лишь вопрос времени. А тогда мне пришлось вызвать охрану. Он обезумел. Вытащил меня из-за стола, припер к стене…

– Что-что? – изумился я.

– Припер к стене. Обозвал грязным пидором, меня, мол, нельзя подпускать к пациентам, потому что я сам их заражаю.

– О господи! – вздохнула Кортни.

– Он тебя ударил? – спросил я.

– Нет. Да это все было год назад. Я крупнее и сильнее, мог бы запросто его свалить, но сдержался, постарался успокоить и объяснить, что злобой горю не поможешь. Он меня выпустил, рухнул на стул и заплакал: боже мой, что скажут дома! что обо мне подумают!

– Откуда он родом? – спросила Кортни.

Бастиан замешкался и посмотрел на меня:

– Представляешь, он ирландец.

– Шутишь? Я не слежу за новостями из Ирландии. Неужели и там болеют СПИДом?

– Им болеют везде, – сказал Алекс. – В других местах болезнь не приобрела такой размах, но случаи есть повсюду.

– Почему он не захотел умереть дома? – спросил я. – Почему остался в Америке?

– Сказал, не желает, чтоб родные узнали. Лучше, мол, умереть в одиночестве, чем открыть правду.

– Видали? – сказал я. – Эта сволочная страна ничуть не меняется. Всё тайком да украдкой.

К нашему столику подошел официант, смахивавший на музыканта группы «Бон Джови»: огромный начес, кожаная жилетка на голое тело, открывавшая мохнатую грудь.

– Как вам ужин? – спросил он, нервно улыбаясь. – Я вот тут оставлю, рассчитайтесь поскорее. – Средь тарелок официант пристроил маленький серебряный поднос и нацелился уйти.

– Погодите, – остановил его Алекс. – Никто не просил счет. У нас еще десерт и кофе.

– Извините, надо подготовить этот столик. – Официант стрельнул взглядом в наших соседей. – Мы не ожидали, что вы так задержитесь.

– Мы здесь меньше часа, – сказал я.

– И еще не добрались до десерта и кофе, – нахмурилась Кортни.

– Если угодно, я организую вам кофе на вынос.

– Нет, не угодно! – отрезала Кортни. – Боже ты мой!

– Заберите счет, а мы, как надумаем, закажем еще что-нибудь, – сказал Бастиан.

– Не могу, сэр. – Официант озирался, ожидая подкрепления. От бара за происходящим наблюдала пара его коллег. – Столик заказан другими гостями.

Я оглядел зал:

– И где же они?

– Еще не прибыли. Но будут с минуты на минуту.

– Я вижу четыре пустых столика, – сказала Кортни. – Посадите ваших гостей за любой из них.

– Они просили именно этот.

– Тогда им не повезло, – сказал Алекс. – Потому что он уже занят.

– Прошу вас. – Официант опять покосился на наших соседей, которые, ухмыляясь, наблюдали за сценой. – Не устраивайте скандал. Подумайте о других посетителях.

– Да что ж такое-то! – Закипая, Бастиан бросил салфетку на стол. – Вы нас гоните, что ли? Почему? За что?

– На вас жалуются, – сказал официант.

– Из-за чего? – опешил я.

– Делайте, что сказано, и валите отсюда к чертовой матери! – донесся голос от соседнего столика. Во взгляде пожирателя стейка плескалось омерзение. – Люди хотят спокойно поужинать, им противно слушать вашу нескончаемую болтовню о педрильской заразе. Если уж ее подхватили, вас вообще нельзя сюда пускать.

– Никто ничего не подхватил, кретин! – заорала Кортни. – Эти люди – врачи! Они помогают жертвам СПИДа!

– Вряд ли слово «жертва» тут уместно, – набычилась спутница толстяка. – Какая жертва, если сам напросился.

– Что за хрень? – Я бы рассмеялся, не будь так ошарашен ее словами.

– Официант, выкиньте их тарелки и приборы, – сказал толстяк. – Ими нельзя больше пользоваться. И я рекомендую вам надеть перчатки.

Бастиан встал и направился к его столику. Официант испуганно отпрянул, мы с Алексом вскочили, не зная, что делать в такой ситуации.

– Лучше уйдем. – Кортни схватила Бастиана за рукав. – Только не думайте, что мы оплатим счет, – сказала она официанту. – Сверните его трубочкой и засуньте себе в одно место.

– Ты что, совсем уже? – Бастиан пихнул толстяка в грудь. Стал заметен его голландский акцент – так бывало, когда он злился всерьез. Я боялся этих проявлений и называл их «страшным тоном». – Буровишь невесть что. Поищи в себе хоть каплю человечности.

– Иди на хер отсюда, пока я полицию не вызвал! – Жирный ничуть не испугался, что Бастиан моложе, крепче и выше ростом. – Забирай своих дружков и валите в Вест-Виллидж, там таким уродам самое место.

Бастиана трясло, изо всех сил он сдерживался, чтоб не выкинуть толстяка в окно. Наконец овладев собою, развернулся и пошел к выходу. Под взглядами посетителей ресторана мы вышли на улицу в бликах огней из угловых окон «утюга».

– Сволочи. – Бастиан зашагал к бару. Всем нам хотелось напиться. – Подонки. Запоют по-другому, случись это с ними. Хорошо бы. От всей души им этого желаю.

– Ты это сгоряча. – Я его обнял и притянул к себе.

– Нет. – Бастиан вздохнул и ткнулся головой мне в плечо. – Пожалуй, не сгоряча.

Пациент № 563

Юноша, осипший, как после долгого молчания, попросил не раздергивать шторы. Однако в палате № 711 и так хватало света, чтобы его разглядеть. Ему было лет двадцать, но весил он не больше ста фунтов. Лежавшие поверх одеяла руки с исхудавшими пальцами и остро торчавшими локтями были точно палки. Ввалившиеся щеки и обтянутый кожей бугристый череп наводили на мысль о чудище из романа Мэри Шелли, темные язвы на шее и над правым глазом пульсировали, точно живые.

Всякий раз Шаниква предупреждала: станет нехорошо, уходите, пациент не должен видеть ваше отвращение, но я еще ни разу не спасался бегством. Сегодня она настояла, чтобы я надел халат и маску, и я последовал ее наказу, хотя кровать пациента была затянута белым пластиковым пологом, что напомнило сцену из фильма «Инопланетянин»: пришелец при смерти, дом Эллиота окружен санитарным кордоном. Назвавшись, я объяснил цель своего прихода; больной кивнул и раскрыл глаза шире, словно так пытаясь вобрать в себя больше жизни. Потом заговорил, но речь его казалась продолжением затяжного приступа кашля.

– Я вам рад. Меня редко навещают. Уже давно никто не приходит, кроме больничного священника. Он заглядывает каждый день. Я сказал, что я неверующий, а он все равно приходит.

– Хотите, чтоб он прекратил свои визиты? Если так…

– Нет, пусть ходит, – поспешно сказал больной.

– Ну ладно. Как вы себя чувствуете сегодня?

– Словно конец уже близок. – Он засмеялся, но смех его перешел в кашель, длившийся больше минуты. Меня прошиб холодный пот. Успокойся, приказал я себе, нельзя заразиться, просто находясь рядом с больным.

– Вы не хотите назваться? – спросил я. – Это совсем не обязательно. Вас мне представили как пациента № 563.

– Филип, – сказал он. – Филип Дэнли.

– Рад знакомству, Филип. Уход за вами хороший? Я очень сочувствую вашей беде.

Больной прикрыл глаза, и я подумал, что он задремал, но тут он снова взглянул на меня и глубоко-глубоко вздохнул. Я представил его грудь с выпирающими ребрами.

– Вы живете в Нью-Йорке? – спросил я.

– В Балтиморе. Бывали там?

– В Штатах я не был нигде за пределами Манхэттена.

– Раньше я думал, что путешествовать бессмысленно. Вот только Нью-Йорк мечтал повидать. С самого детства.

– И когда приехали впервые?

– Два года назад. Поступил на филфак Нью-Йоркского университета.

– Ох ты! – удивился я. – У меня там знакомый учится.

– Как его зовут?

– Игнац Криж. Наверное, вы его не знаете, он года на два постарше…

– Я знаю Игнаца, – улыбнулся Филип. – Он чех, верно?

– Словенец.

– Ах да. А вы откуда его знаете?

– Я один из его опекунов. Неофициальный, но семь лет назад так оно вышло. Сейчас-то, в двадцать два года, опекун ему не нужен. Но живет он вместе со мной и моим другом.

– Я думаю, Игнац станет знаменитым писателем.

– Возможно. Только он, по-моему, за славой не гонится.

– Я не о том. Я хочу сказать, он будет очень успешным. Замечательный парень. Я читал его рассказы. Все говорят, он необыкновенно талантлив.

– Вам нравилось там учиться? – Я прикусил губу, сообразив, что задал вопрос в прошедшем времени, словно та часть его жизни сгинула безвозвратно. Как оно, собственно, и было.

– Очень. Я впервые уехал из Мэриленда. Наверное, я все еще в списке студентов. А может, уже отчислен, не знаю.

Теперь это, думаю, неважно. Родители не хотели, чтобы я уезжал. Говорили, меня ограбят, стоит мне выйти на улицу.

– И оказались правы?

– В каком-то смысле. Чем занимаетесь вы? Работаете в больнице?

– Нет, я волонтер.

– А в остальное время что делаете?

– Ничего особенного. По-моему, я превращаюсь в домохозяйку пятидесятых годов. У меня нет рабочей визы, поэтому трудоустроиться официально я не могу, но несколько вечеров в неделю подрабатываю в соседнем баре. Мой друг получает хорошие деньги, и я вроде как сижу на его шее. Потому и стал волонтером. Хочется сделать что-нибудь доброе.

– Вы гей? – спросил Филип.

– Да. А вы?

– Да. Иначе как, по-вашему, я здесь очутился?

– Но не потому, что вы гей. Это не причина.

– Как раз причина.

– Нет. В этом отделении полно натуралов.

– Именно что причина, – упорствовал Филип.

Я взял стул и подсел к его кровати. Болезнь изуродовала его лицо и тело, но я видел, что раньше он был очень симпатичный. Темные волосы, сейчас под ноль стриженные, хорошо сочетались с синевой глаз, яркость которых недуг, как ни старался, не смог загасить.

– Помнишь, как в Рождество мы пошли кататься на санках с горы? – спросил Филип. – Ты сказал, если держаться крепко, не упадешь, а сам свалился и растянул лодыжку. Мама меня отругала и на неделю оставила без прогулок, помнишь?

– Это был не я, – мягко сказал я. – Наверное, вы говорите о вашем брате?

Филип вгляделся в меня и, нахмурившись, отвернулся:

– Да, я принял вас за Джеймса. Вы же не Джеймс?

– Нет, я Сирил.

– На холоде лодыжка все еще ноет?

– Нет, совсем зажила.

– Хорошо.

Вошла медсестра. Не глядя на нас, проверила показания монитора, заменила пакет в капельнице и ушла. На прикроватной тумбочке стопкой лежали книги – «Шум и ярость», «Правила виноделов»[51]51
  «Шум и ярость» – роман Уильяма Фолкнера (1929). «Правила виноделов» – роман Джона Ирвинга (1985).


[Закрыть].

– Вы серьезный читатель, – сказал я.

– Конечно, я же изучаю литературу.

– Сами пишете, как Игнац?

– Нет, я хотел стать учителем. И сейчас хочу.

– Кажется, Энн Тайлер живет в Балтиморе? (Филип кивнул.) Кое-что я у нее читал. Мне очень понравилось.

– Один раз я ее видел, – сказал Филип. – Школьником я подрабатывал в книжном магазине. Она зашла что-нибудь купить в подарок на Рождество, и меня просто в жар бросило, до того я ее боготворил.

Я улыбнулся, а потом с ужасом заметил, что лицо его в слезах.

– Извините, – сказал Филип. – Вам лучше уйти. Незачем смотреть, как я выставляю себя дураком.

– Все в порядке. Никем вы себя не выставляете. Я даже представить не могу, каково вам. Может… – Я помешкал, сомневаясь, стоит ли спрашивать. – Не хотите рассказать, как вы здесь очутились?

– Знаете, это смешно. Вот говорят, при беспорядочных связях риск заразиться СПИДом гораздо выше. Угадайте, сколько у меня было связей?

– Теряюсь, – сказал я.

– Одна.

– О господи.

– Одна и всего один раз. За всю мою жизнь только один раз, но он-то и привел меня сюда.

Я молчал. А что тут скажешь?

– В Нью-Йорк я приехал девственником. Я был очень застенчив. В школе я влюблялся буквально в каждого мальчика, но не пытался с ними сблизиться и никому не говорил, что я гей. Если б это открылось, меня бы избили. А то и прикончили. Потому-то я и хотел учиться в Нью-Йорке. Может быть, там, думал я, начнется новая жизнь. Но это оказалось непросто. Первые полгода я сидел в своей комнате, дрочил, боялся сходить в какой-нибудь клуб или бар. И вот однажды решился. «А пошло оно все!» – сказал я себе. Там было здорово. Впервые в жизни я себя чувствовал в своей тарелке. Незабываемое ощущение. Как было трудно переступить порог и как потом стало легко. Я словно отыскал свое место. И пошел с первым, кто со мной заговорил. Он и был-то никакой. Старый. Годился мне в отцы. Он мне совсем не нравился. Но я отчаянно хотел распрощаться с невинностью, понимаете? И было страшно оставаться в клубе, порядков которого я не знал. Вот я и пошел с ним, и у нас была близость. Все длилось минут двадцать. Потом я натянул одежду и кинулся домой. Я даже имени его не узнал. И вот что вышло. Теперь я здесь. – Филип глубоко вздохнул и покачал головой. – Разве бывает что-нибудь хуже?

– Я вам сочувствую. – Я сунул руку под пластиковое покрывало и нащупал его ладонь. Кожа была такая тонкая, что, казалось, стисни я его пальцы – и они сломаются. – Мир – выгребная яма.

– Ты расскажешь маме? Скажи ей, если б можно было отмотать назад, я бы никогда этого не сделал.

– Я не Джеймс. – Я тихонько сжал его руку. – Я Сирил.

– Обещаешь рассказать?

– Обещаю.

– Хорошо.

Я убрал руку, он чуть шевельнулся в постели.

– Вы устали? – спросил я.

– Да. Пожалуй, мне надо поспать. Вы еще придете?

– Конечно. Если хотите, я приду завтра.

– С утра у меня лекции. – Глаза его закрывались. – Договоримся на субботу.

– Я навешу вас завтра. – Я постоял над ним, глядя, как он засыпает.

Эмили

Звуки из комнаты Игнаца возвестили, что там он не один, и сердце мое ухнуло глубже «Титаника», нашедшего покой на дне Атлантического океана. Я нарочно сильно хлопнул дверью и громко откашлялся, сообщая о своем приходе; ответом мне было сдержанное хихиканье, а затем пала тишина, под аккомпанемент которой я прошествовал в кухню.

Минут через пять, когда за столом я пил кофе, пролистывая забытый Бастианом журнал «Роллинг Стоун», вошла Эмили – босая, в небрежно застегнутой рубашке Игнаца, отчего грудь ее была выставлена на обозрение в несколько большем объеме, чем хотелось бы, и в джинсовых шортах, обрезанных опасно высоко. Волосы ее, обычно сколотые в подобие птичьего гнезда, сейчас растекались по плечам.

– Привет, мистер Эвери, – пропела она, направляясь к холодильнику.

– Я просил называть меня по имени.

– Не могу. – Эмили отмахнулась и скорчила рожицу, словно я сделал ей непристойное предложение. – Имя такое странное. Всякий раз вспоминаю бельчонка Сирила.

Я вздрогнул – двадцать восемь лет назад в баре «Палас» на Уэстморленд-стрит именно так меня дразнила Бриджит Симпсон. Она, Мэри-Маргарет и Брендан Биэн уже умерли. А Джулиан? Я понятия не имел, что с ним.

– Что случилось? – спросила Эмили. – У вас такое лицо, словно вы увидели призрака. Не собираетесь ли шлепнуться с инсультом? В вашем возрасте это не редкость.

– Глупости. Только перестаньте называть меня «мистер Эвери», ладно? А то я себя чувствую вашим отцом. Что вообще-то странно, поскольку я всего на десять лет старше вас.

– Разница немалая, – сказала Эмили. – А я не хочу быть излишне фамильярной и непочтительной.

– Разница точно такая же, как между вами и Игнацем, – заметил я. – Но он же не называет вас «мисс Митчелл», правда?

Она вскрыла упаковку с клубничным йогуртом и, глядя на меня с плохо скрытой насмешкой, облизала фольгу, испачкав губы.

– Называет, когда я велю. И потом, мистер Эвери, я старше Игнаца не на десять лет, а всего на девять. Напомните, сколько ему было, когда вы его приютили?

Я промолчал, потому что в кухню вошел Игнац. Он знал о моем отношении к Эмили и не любил, когда мы с ней цапались. Время шпильки было рассчитано точно.

– Привет, Сирил. – Игнац зажег огонь под чайником. – Я не слышал, как ты пришел.

– Да слышал ты, – пробурчал я.

– Ведь ты был занят другим, милый, – сказала Эмили, не поднимая глаз.

– Как нынче учеба? – Я хотел, чтобы она оделась либо вообще ушла. Или же опять сунулась к холодильнику, запнулась об отставший край линолеума и вывалилась из окна прямо на мостовую 55-й улицы.

– Хорошо. Я получил высший балл за работу о Льюисе Кэрролле. И за очерк о Йейтсе.

– Молодец. – Мне нравилось, что ирландская литература интересует его гораздо больше голландской или словенской. Он пробирался через самые крупные ирландские романы, хотя почему-то избегал творений Мод. Я уж хотел купить ему что-нибудь из ее книг (в «Стрэнде» первые издания ее романов продавались по весьма разумной цене), но не стал – вдруг ему не понравится силком навязанное чтение? – Любопытно взглянуть на твой очерк о Йейтсе.

– Это аналитическая статья, – покачала головой Эмили, словно говорила с неграмотным. – Обыватель в ней ничего не поймет.

– Я довольно хорошо справляюсь с трудными текстами, – сказал я. – Но если что, всегда можно заглянуть в словарь.

– Слово «аналитическая» означает другое. Ну что ж, дерзните.

– Напомните, что вы преподаете, Эмили? Женский вопрос?

– Нет, историю России. Но в курсе есть раздел о русских женщинах, если они вас интересуют.

– Удивительная страна. Цари, большевики, Зимний дворец и прочее. Наверное, вы много раз там бывали?

Эмили помотала головой:

– Нет, пока что ни разу.

– Не может быть!

– Зачем мне врать?

– Да нет, просто я удивлен. Если уж вас так привлекает Россия и ее прошлое, было бы естественно туда съездить и все увидеть собственными глазами. А то как-то странно.

– Что вам сказать? Вот такая я загадочная.

– Но вы, конечно, знаете русский язык?

– Нет. А вы?

– Разумеется, нет. Но я не преподаю его в университете.

– Я тоже. Я читаю курс российской истории.

– И все же это очень странно.

– Ничуть, если вдуматься. Вот Игнац интересуется ирландской литературой, однако никогда не был в Ирландии и не говорит по-ирландски.

– Но большинство ирландских авторов пишут на английском.

– В вашей стране угнетают национальных писателей?

– Нет.

– Тогда почему никто не пишет на ирландском?

– Нет, кое-кто пишет. – Я начал злиться. – Но эти книги не так широко известны.

– То есть продаются плохо. А вы, оказывается, выжига. Знаете, в прошлом году я прочла роман вашей матери. Ее-то книги продаются хорошо, верно?

– Приемной матери, – поправил я.

– Без разницы.

– Не скажите. Тем более что материнское чувство в ней было не так уж сильно.

– Вы читали «И жаворонком, вопреки судьбе…»?

– Разумеется, читал.

– Неплохо, да?

– По-моему, больше чем неплохо.

– В романе мальчик выведен настоящим монстром. Жуткий врун и подлиза. Неудивительно, что мать хочет его убить. Интересно, сюжет автобиографичен?

– А ты знаешь, что на факультете висит портрет Мод? – перебил нас Игнац.

– Правда? – удивился я.

– Да. На стене перед деканатом четыре портрета – Вирджиния Вульф, Генри Джеймс, Скотт Фицджеральд и Мод Эвери. Первые трое смотрят мимо камеры, и только твоя мать…

– Приемная.

– … глядит прямо в объектив. Вид у нее взбешенный.

– Очень на нее похоже.

– С сигаретой в руке она сидит возле окна в свинцовом переплете. На столе пепельница, полная окурков.

– Это ее кабинет на Дартмут-сквер, – сказал я. – Вечно в клубах дыма. Она не любила открывать окно. Дом моего детства. Мод ужаснулась бы, что в университете повесили ее портрет, пусть даже рядом с писателями такого калибра. Знаешь, при жизни ее не издавали в Штатах.

– К кому-то успех приходит только после смерти, – сказала Эмили. – А в земной жизни эти люди полные неудачники. Вам сегодня халдейничать, мистер Эвери?

– Нет, до выходных я свободен.

– Я спрашиваю, потому что мы с Игнацем хотели провести вечер дома.

– А то могли бы сходить в кино. Игнац уже дорос до категории «восемнадцать плюс» и составит вам компанию. Рекомендую посмотреть «Роковое влечение»[52]52
  Фильм режиссера Э. Лайна (1987) с Майклом Дугласом и Гленн Клоуз в главных ролях – история преследования мужчины роковой женщиной.


[Закрыть].

– Перестань, Сирил, – тихо сказал Игнац.

– Шучу. – Меня огорчило, что он тотчас кинулся на защиту Эмили.

– Хотелось бы как-нибудь увидеть, – проговорил Игнац.

– Что – фильм?

– Нет, Дублин. Мне интересно посмотреть места, где ты вырос. Может, мы вошли бы в твой дом и я бы сфотографировал тебя в том самом кабинете.

– Дом больше не наш, – сказал я, глядя в сторону.

– А что случилось?

– Мой приемный отец его продал. Он был вынужден это сделать, когда его посадили за уклонение от налогов. Дом купил его поверенный. За бесценок.

– Надо же, как забавно, – сказала Эмили.

– Ничуть, – возразил я. – Значение этого слова иное.

– Жаль, – вздохнул Игнац. – Но, может, новые хозяева впустят нас в дом? Было бы здорово вновь увидеть место, где прошли твои детские годы, правда? Там столько воспоминаний.

– Отнюдь не приятных, – сказал я. – А других почти нет. И потом, на Дартмут-сквер мне вряд ли будут рады.

Игнац знал о моем недолгом супружестве, но не всю историю с Джулианом и Алисой. Однако все это было так давно, словно произошло в другой жизни. Но вот впервые за долгое время я подумал: может, Алиса за кого-нибудь вышла и по-прежнему обитает в том доме? Дай ей бог любящего мужа и кучу детишек. Или, может, дом перешел к Джулиану? Маловероятно, но все-таки возможно, что он остепенился и завел семью.

– Сколько уже вы не были в Дублине, мистер Эвери? – спросила Эмили.

– Четырнадцать лет, мисс Митчелл. И возвращаться не собираюсь.

– Что так? Не скучаете по родине?

– Сирил никогда об этом не говорит, – вмешался Игнац. – Похоже, это его секрет. Наверное, дело в его прежних дружках – боится домогательств. Видно, оставил там уйму разбитых сердец, когда смылся в Амстердам.

– До Амстердама я исколесил пол-Европы, – возразил я. – И в Ирландии у меня никаких друзей не осталось. Бастиан – мой первый и единственный друг, тебе это хорошо известно.

– Что-то не верится.

– Это как тебе угодно.

– Ну вот окажемся там и сходим взглянуть на дом. – Эмили перебирала пальцы Игнаца, точно играла с малышом. – А потом ты пришлешь его фото мистеру Эвери.

Смысл ее слов дошел до меня не сразу.

– Кто это и где окажется? – спросил я.

Эмили подошла к столешнице, взяла яблоко из миски и привалилась к стене, опершись на нее босой ступней.

– Мы с Игнацем в Дублине. – Она звучно хрумкнула яблоком.

– Каким ветром вас туда занесет? – удивился я.

– Эмили… – тихо буркнул Игнац. По лицу его можно было понять, что разговор затеян не вовремя.

– Что происходит, Игнац? – спросил я.

Он вздохнул и слегка покраснел.

– Ой, прости. – Эмили положила недоеденное яблоко на стол и вновь уселась. – Зря я сказала, да?

– Да нет, может, еще ничего не выйдет.

– Не выйдет – что?

– В Тринити-колледже можно получить степень магистра. По ирландской литературе. – Потупившись, Игнац ковырял пальцем стол. – Может, на будущий год поступлю.

Но окончательно еще не решил. Мне нужна стипендия. Пока только прикидываю.

– Понятно. – Я пытался переварить неожиданное сообщение. – Что ж, это было бы, наверное, интересно. Но вам-то туда зачем, Эмили? Какое отношение имеет Ирландия к русской истории?

– У них же есть исторический факультет. – Эмили вздохнула, словно старалась растолковать теорию относительности дебилу. – Я могла бы там преподавать.

– Я думаю, в Тринити-колледже посмотрят косо на шашни педагога со студентом. Вас уволят за злоупотребление служебным положением. А то и посадят за растление малолетних.

– Меня это не тревожит. Я уж сама о себе позабочусь. И потом, Дублин к России ближе, может, наконец туда съезжу. Вы же сами сказали, мне необходимо там побывать.

Я промолчал. Меня отнюдь не прельщала идея их совместной поездки куда бы то ни было, но сейчас меня больше волновало, что Игнац покинет Нью-Йорк. Однако в этом невесть откуда взявшемся плане была изрядная доля разумного. Мы с Игнацем очень сблизились. Вообще-то сроднилась вся наша троица, ибо семь лет назад именно Бастиан стал инициатором нашей необычной семьи, но Игнац проявлял больше интереса к культурному наследию моей страны, нежели Голландии или даже своей родины. Вкупе со страстью к сочинительству его желание специализироваться по ирландской литературе было вполне объяснимо.

– Ты с Бастианом говорил? – спросил я.

– Вкратце, – кивнул Игнац. – Еще целый год впереди.

Меня задело, что я узнаю об этом последним, даже позже Эмили, которая явно радовалась, что меня обошла.

– Ладно, после обсудим, – сказал я. – Выберем вечерок, когда Бастиан будет дома.

– Всё путем, беспокоиться не о чем, – встряла Эмили. – Я уже справлялась в университете…

Я ожег ее взглядом:

– По-моему, все это касается только Игнаца, Бастиана и меня. Дело семейное.

– Семейное? – вскинула бровь Эмили.

– Именно. Потому что мы – семья.

– Ну да, конечно, – усмехнулась она. – Ведь нынче 1987-й, верно? Никаких осуждений.

Эмили встала и направилась в спальню, по дороге взъерошив волосы Игнацу. Не хватало еще помочиться на него, чтоб пометить свою территорию.

– О господи, – вздохнул я.

– Что? – спросил Игнац.

– Никаких осуждений. Что она хотела этим сказать?

– Ничего.

– Да нет, хотела. Ты просто не желаешь это понять.

– Почему ты ее невзлюбил? – Взгляд его стал несчастным. Безгранично добрый, Игнац страдал от наших с Эмили конфликтов и взаимной неприязни.

– Она тебе в матери годится, вот почему.

– И вовсе не годится.

– Ну в старшие сестры или моложавые тетушки. Не говоря уж о том, что она твой преподаватель.

– Ничего подобного! Она работает на другом факультете.

– Все равно. Это недопустимо.

– С нею я счастлив.

– Она тобой помыкает.

– Как и ты.

– Я имею право. Я тебе вместо родителя.

Игнац улыбнулся и покачал головой:

– Ты не видишь в ней хорошего.

– А что в ней хорошего, если она совращает своих студентов?

– Я не ее студент, сколько раз повторять-то?

Я отмахнулся. Все это пустая трата слов. Я знал, что хочу сказать, но не умел себя выразить. И еще не хотел, чтобы он рассердился.

– Ты замечал, как она смотрит на нас с Бастианом? – спросил я. – Как говорит с нами?

– Да нет вроде. А что она сказала?

– Нет, ничего такого… – начал я.

– Если она ничего не сказала, ты, значит, просто выдумываешь?

– Она не уважает нас. Нашу жизнь втроем.

– Неправда! Она знает, как много вы для меня сделали. И ценит это.

– Она считает предосудительным, что мы тебя приютили.

– Вовсе нет.

– Да она чуть ли не впрямую мне об этом сказала! Что она о тебе знает? В смысле, о твоем прошлом.

Игнац пожал плечами:

– Все.

– Все абсолютно? – Я подался вперед, сердце мое пропустило такт.

– Нет, конечно. Про то… нет…

Мы никогда не говорили о том, что произошло перед нашим отъездом из Амстердама. Наверное, каждый из нас вспоминал те давние события, но только про себя.

– Обо мне она знает все, – сказал Игнац. – Кем я был, чем занимался. Я этого не стыжусь.

– И правильно делаешь. Только выбирай, кому рассказывать о том времени. Если о тебе известно слишком много, ты даешь оружие против себя.

– Я не люблю секреты.

– Дело не в секретах, а в осмотрительности. Кое-что держи при себе.

– Зачем? Если я с кем-то сближаюсь, меня можно расспрашивать обо всем, а мое прошлое – часть моей жизни. Если кому-то оно не нравится, бог с ним, мне все равно. Но я не буду лгать о себе и своих поступках.

Он, конечно, не хотел меня ранить. О моем прошлом он знал очень мало – о юности во лжи и уж тем более о горе, причиненном стольким людям. Но пусть оно так и останется.

– Если ты и впрямь хочешь отправиться в Дублин, попытать счастья в Тринити-колледже, я, пожалуй, мог бы тебя сопровождать. – Идея слегка ужасала, но я ее высказал. – Можно поехать втроем.

– Ты, я и Эмили?

– Нет, ты, я и Бастиан.

– Что ж, не исключено. – Игнац отвел взгляд. – Пока не знаю. Сейчас это просто идея. Возможно, ничего не выйдет и я останусь в Штатах. Я еще не решил, время терпит.

– Ладно. – Я не хотел его торопить. – Только решай сам. Без всякого давления со стороны.

– А ты постарайся поладить с Эмили, хорошо?

– Попытаюсь, – сказал я неуверенно. – Но пусть перестанет называть меня «мистер Эвери». Меня это бесит.