Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Горбунья-монашка из общины редемптористов

Телефонный звонок застал меня на первом этаже больницы; я посмотрел на дисплей, уже зная, что там высветится Алисино имя.

– У тебя час, – с места в карьер сказала она.

– Я уже в пути.

– А потом я запру двери.

– Вот прямо сейчас выхожу из больницы.

– Близнецы спрашивают, где ты.

– Какие?

– Обе пары.

– Не ври. Девчонки еще не умеют говорить и уж тем более не могут интересоваться моим местонахождением.

– Просто будь здесь. И перестань меня злить.

– Как там Сирил Второй? Изнемог от готовки на такую ораву?

– Время пошло. Пятьдесят восемь минут.

– Еду.

Я дал отбой и направился к выходу, но меня остановил тихий плач из-за приоткрытых дверей часовни; интерьер ее, разительно отличавшийся от холодной белизны больничных стен, манил заглянуть внутрь.

В часовне не было никого, кроме пожилой женщины, сидевшей на краю центральной скамьи. Негромко играла какая-то знакомая классическая музыка, дверца исповедальной кабинки была открыта. Я пребывал в нерешительности – оставить старуху наедине с ее печалью или справиться, не нужна ли какая помощь? Ноги сами сделали выбор, но, подойдя к женщине, я опешил:

– Миссис Гоггин? Это вы?

Словно очнувшись ото сна, она подняла бледное лицо и несколько секунд меня разглядывала.

– Кеннет?

– Нет, я Сирил Эвери, парламентский библиотекарь.

– Ой, Сирил! – Она схватилась за грудь, словно от внезапной сердечной боли. – Ну конечно! Прости, я обозналась. Как поживаешь, дорогой?

– Хорошо. Давно мы с вами не виделись.

– Так уж давно?

– С ваших проводов на пенсию.

– Ах да, – сказала она.

– Что-то не так? С вами все хорошо?

– Нет, не совсем.

– Я могу чем-то помочь?

– Вряд ли. Но все равно спасибо.

Я огляделся – нет ли кого из ее родных, однако часовня была пуста, входная дверь сама собой затворилась.

– Можно я немного посижу с вами?

Она довольно долго раздумывала, но потом кивнула и, чуть подвинувшись, освободила мне место на скамье.

– Что случилось, миссис Гоггин? – спросил я. – Что вас так расстроило?

– Сын у меня умер, – тихо сказала она.

– Не может быть! Джонатан?

– Два часа назад. Вот так и сижу здесь.

– Я вам очень сочувствую, миссис Гоггин.

– Мы знали, что это случится. – Она вздохнула. – Но все равно не легче.

– Он долго болел? – Я накрыл ладонью ее безвольную руку в синих прожилках.

– Было то лучше, то хуже. Рак. Обнаружили еще пятнадцать лет назад, но тогда Джонатан с ним справился. А в прошлом году случился рецидив. Через шесть месяцев врачи сказали, что надежды нет. И вот сегодня все закончилось.

– Надеюсь, он не мучился.

– Мучился. Но боль переносил мужественно. Теперь вот страдаем мы – те, кто остался.

– Мне уйти или, может, позвать кого-нибудь из ваших родных?

Миссис Гоггин носовым платком промокнула глаза.

– Не надо никого звать. Посиди еще немного, если можешь.

– Конечно.

– Ты никуда не спешишь?

– Меня ждут, но не страшно, если я слегка опоздаю. Тут есть кому за вами приглядеть? Вы же не одна, правда?

– В пригляде я не нуждаюсь, – сердито сказала миссис Гоггин. – Пусть я старая, но во мне еще полно сил.

– Я даже не сомневаюсь. Но вернетесь-то вы не в пустой дом?

– Нет, конечно. Здесь была моя невестка с внучками. Сейчас они поехали домой. Скоро и я отправлюсь.

– Кажется, я их видел. – Я вспомнил женщину, в больничном коридоре обнимавшую двух девочек.

– Возможно. Они провели тут всю ночь. Все мы были здесь. Ужасно, что дети так вот встретили Рождество. Им бы поджидать Санта-Клауса, а не смотреть на умирающего папу.

– У меня просто нет слов. – Я перевел взгляд на большое деревянное распятие, с которого на нас смотрел сердобольный Христос. – Вы верующая? Бог дает вам хоть какое-то утешение?

– С ним у меня свои отношения, а вот с церковниками я с юных лет не в ладу. А ты сам веришь?

Я покачал головой:

– Ни вот столько.

– Сама не знаю, зачем я тут. Шла мимо, а здесь так спокойно. Просто хотелось где-нибудь присесть. Я никогда не дружила с католической церковью. По-моему, Господу она нужна как рыбе зонтик.

– Наши мнения сходятся, – улыбнулся я.

– Вообще я редко бываю в церкви. Только на свадьбах, крещениях и похоронах. Пятьдесят с лишним лет назад приходский священник за волосы выволок меня из храма, и с тех пор здесь я не частый гость. Постой, а ты-то почему тут? Наверное, что-то случилось, коль в Рождество ты приехал в больницу?

– Нет, все хорошо. Сегодня сноха родила мальчика. Я приехал посмотреть на внука.

– Ну хоть у тебя приятная новость, – через силу улыбнулась миссис Гоггин. – Имя уже придумали?

– Джулиан.

– Необычное. Сейчас оно не в ходу. Сразу вспоминаешь римских императоров. Еще, кажется, одного из «Великолепной пятерки» звали Джулианом, да?

– Вроде бы. Уж сто лет я не читаю такие книжки.

– Как там дела в парламенте?

– Да бог-то с ним, в такой день не до него.

– Да я так просто, чтоб отвлечься от своих мыслей.

– Там всё по-старому. Ваша преемница железной рукой правит буфетом.

– Молодец, – улыбнулась миссис Гоггин. – Не зря я ее учила.

– Уж точно.

– Стоит дать слабину, и депутаты тебя затопчут.

– Скучаете по работе?

– И да и нет. Скучаю по заведенному порядку. Привыкла каждое утро идти на службу, общаться с людьми. Не сказать, что мне там уж очень нравилось. Работала только ради куска хлеба с маслом.

– У меня примерно то же самое. Мог бы не работать, но работаю. О пенсии не мечтаю.

– Ну тебе еще не скоро.

Я пожал плечами:

– Меньше десяти лет. Время пролетит. Ладно, хватит обо мне. Как вы-то справитесь, миссис Гоггин?

– Потихоньку, – сказала она неуверенно. – Я уже теряла близких. Познала злобу, нетерпимость и позор, познала и любовь. И всегда как-то выживала. И потом, у меня есть Мелани и девочки. Мы очень дружны. Мне уже семьдесят два, Сирил. Если царствие небесное существует, вскоре, я надеюсь, мы с Джонатаном встретимся. Тяжело хоронить своего ребенка. Это неправильно.

– Нет, – сказал я.

– Неправильно, – повторила она.

– Он у вас один?

– Нет. Очень давно я лишилась еще одного сына.

– О господи. Простите. Я не знал.

Миссис Гоггин покачала головой:

– Там другая история. Он не умер. Я его бросила. Понимаешь, я забеременела совсем еще девчонкой. А времена были иные. – Она горько усмехнулась и добавила: – Вот потому-то священник и вышвырнул меня из церкви.

– В попах нет ни капли сострадания, – сказал я. – Рассуждают о милосердии, но для них это просто слова.

– Позже я узнала, что священник тот обрюхатил двух женщин – одну в Дримолиге, другую в Клонакилти. Старый ханжа.

– А вы… не от него?..

– Господь с тобой! Нет, это сработал другой человек.

– А что стало с ребенком? Вам не хотелось его разыскать?

– Я знаю подобные истории – видела в кино и по телевизору. Он бы обвинил меня во всех своих злосчастьях, а у меня не хватило б душевных сил это вынести. Я поступила, как считала верным, и что сделано – то сделано. Когда горбунья-монашка из общины редемптористов забрала ребенка, я знала, что больше никогда его не увижу. И понемногу с этим свыклась. Я только надеюсь, что он счастлив.

– Дай-то бог. – Я сжал ее руку, в ответ миссис Гоггин улыбнулась.

– Наши с тобой пути то и дело пересекаются, а?

– Дублин – маленький город.

– Верно.

– Я могу чем-нибудь помочь?

– Нет, спасибо. Сейчас поеду домой. А ты где отметишь Рождество?

– В доме бывшей жены, с ней и ее новым мужем. Они привечают всех бесприютных бедолаг.

Миссис Гоггин улыбнулась и покивала:

– Хорошо, что у вас добрые отношения.

– Не хочется мне оставлять вас одну. Давайте я еще с вами посижу.

– Извини, Сирил, мне лучше побыть одной, – мягко сказала она. – Потом вызову такси. Спасибо тебе за беспокойство.

Я встал.

– Всей душой сочувствую вашей утрате, миссис Гоггин.

– А я тебя поздравляю с внуком. Рада была повидаться, Сирил.

Впервые за все время нашего знакомства я отважился поцеловать ее в щеку и пошел к выходу. У дверей я обернулся – миссис Гоггин сидела прямо, глядя на распятие. Что же это за Бог, подумал я, который допустил, чтобы эта сильная и добрая женщина потеряла двух сыновей?

Я вышел в коридор, и тут меня будто прострелило электрическим разрядом. Когда горбунья-монашка из общины редемптористов забрала ребенка, я знала, что больше никогда его не увижу. Я замер, опершись на костыль и свободной рукой ухватившись за стену. С трудом сглотнул, потом медленно вернулся в часовню.

– Миссис Гоггин, – окликнул я.

Она удивленно обернулась:

– Что, Сирил?

– Вы помните дату?

– Какую дату?

– День рождения вашего сына.

– Конечно, помню. – Она нахмурилась. – Октябрь шестьдесят четвертого, семнадцатое число. Это был…

– Нет, не Джонатана, – перебил я. – Я спрашиваю о вашем первом сыне, которого вы бросили.

Миссис Гоггин помолчала, не понимая, видимо, с какой стати я задаю подобные вопросы. Но потом ответила. Она хорошо запомнила тот день.

2008
Серебряный серфер

Аквааэробика с Алехандро

На вокзале Хьюстон я, подслеповато сощурившись, вглядывался в расписание, пытаясь разобрать, с какой платформы отходит наш поезд. Все последние дни я был взбудоражен предстоящей поездкой, о которой прежде не мог и помыслить, и теперь, когда, так сказать, час пробил, я переживал из-за того, какие чувства она в нас разбередит. Осмотревшись, в толпе пассажиров я разглядел свою семидесятидевятилетнюю мать, энергично катившую чемодан на колесиках. Я поспешил ей навстречу и, чмокнув в щеку, хотел забрать поклажу.

– Поди прочь, – отвергла она мою помощь. – Я не отдам свой багаж носильщику на костыле.

– Отдашь как миленькая. – Я вцепился в чемодан.

Мать выпустила ручку и посмотрела на табло расписания, нисколько не щурясь.

– Отправляемся, значит, вовремя, – сказала она. – Редкостное чудо.

Я не переставал удивляться ее живости. У нее даже не было своего врача – он, мол, без надобности человеку, который не болеет вообще.

– Идем садиться? – сказал я. – Отыщем местечко получше.

– Ну веди.

Я зашагал к головным вагонам, надеясь, что там будет меньше народу. Хотелось быть как можно дальше от шумной молодежи и родителей с маленькими детьми, облюбовавших места в хвосте поезда.

– Ты прям как старик, – сказала мать, когда я поделился своим соображением.

– Так я и есть старик. Мне уж шестьдесят три.

– Но быть развалиной совсем не обязательно. Мне вон семьдесят девять, а я вчера ходила на дискотеку.

– Не сочиняй!

– Ей-богу. Ну ладно, это был ужин с танцами. Сговорилась с приятельницами.

В приглянувшемся мне вагоне мы сели у окна напротив друг друга.

– Уф, хорошо! – выдохнула мать. – Я на ногах с шести утра.

– Почему встала в такую рань?

– Ходила на тренировку.

– Куда?

– На тренировку, – повторила она.

Я решил, что, наверное, все-таки недослышал.

– Ты ходишь в спортивный зал?

– Ну да. А ты нет, что ли?

– Не хожу.

– Понятно. – Мать окинула взглядом мое брюшко. – А надо бы. Тебе не помешало бы сбросить лишек веса.

Я пропустил это мимо ушей.

– И давно ты ходишь в спортзал?

– Уже четыре года. Разве я не говорила?

– Нет.

– На юбилей Мелани подарила мне абонемент. Три занятия в неделю. Для спины, для сердца, а еще аквааэробика с Алехандро.

– А это что такое?

– Это когда в бассейне бабки виляют кормой под попсовую музыку.

– Какой кормой? Что за Алехандро?

– Тренер-бразилец, двадцати четырех лет. Если мы себя ведем хорошо, он нас балует – снимает рубашку. Слава богу, мы в бассейне, ибо всем сразу надо остудиться.

– О господи! – Я озадаченно покачал головой, стараясь не засмеяться.

– Говорят, что я старуха, только мне не верится, – подмигнула мать. – Ну какая ж я старуха – все во мне шевелится!

– Наверное, этого мне лучше не знать.

– Вообще-то Алехандро, по-моему, гей. Вроде тебя, – пояснила она, словно я мог это запамятовать. – Если хочешь, я вас познакомлю.

– Это было бы здорово. Думаю, он только и мечтает, чтоб его свели с человеком, который годится ему в дедушки.

– Пожалуй, ты прав. И потом, у него, вероятно, уже есть друг. Но ты всегда можешь прийти на занятие и вместе с нами на него попялиться. Клуб для тех, кому за шестьдесят.

– Не произноси это число, мам. Слышать его от тебя уж совсем страшно.

Мать улыбнулась и посмотрела в окно. Поезд тронулся. Предстояло ехать пару часов до Корка, потом автобусом до Бантри, а там я возьму такси до Голина.

– Ну давай, рассказывай, – попросила мать. – Что у тебя новенького?

– Да в общем-то ничего. Вот купил вазу в гостиную.

– И только сейчас об этом говоришь?

Я улыбнулся:

– Красивую.

– А на свидание-то ходил?

– Ходил.

– Как, бишь, его зовут?

– Брайан.

– И как все прошло?

– Не особо.

– Что так?

Я пожал плечами. В прошлый четверг в баре «Парадная гостиная» я встретился с мужчиной за пятьдесят, который после тридцати четырех лет супружества только что вышел, так сказать, из подполья. Весь вечер он плакался, что дети с ним не разговаривают, и под благовидным предлогом я поспешил откланяться. Выслушивать его не было сил.

– Тебе надо чаще выходить на люди и с кем-нибудь встречаться, – сказала мать.

– Периодически я так и делаю.

– Раз в год.

– Этого достаточно. Мне и так хорошо.

– Ты когда-нибудь заходишь на чаты?

– Что-что?

– На чаты заходишь? – повторила она.

– А что это?

– Место встречи геев. Там они обмениваются фото, сообщают, кому сколько лет, какой тип мужчин их интересует, и если повезет…

– Ты шутишь?

– Вовсе нет, этот способ знакомства очень популярен. Странно, что ты о нем не слышал.

Я покачал головой:

– Да нет, я уж лучше по старинке. Откуда ты все это знаешь?

– Я серебряный серфер.

– Кто ты?..

– Серебряный серфер. Знаешь, я так пристрастилась к этой игре! Каждую среду я хожу на компьютерные занятия в торговом центре «ИЛАК». Преподавателя зовут Кристофер.

– Он тоже снимает рубашку?

– Ой, нет и не надо, – сморщилась мать. – Он страшноват.

– Ты слишком много общаешься с внуками, – сказал я.

– Кстати, я говорила, что у Джулии появился кавалер? – спросила она, имея в виду свою старшую внучку.

– Вот как?

– Да. На прошлой неделе я их застукала, когда они куролесили в гостиной. Матери я ничего не сказала, но потом сама поговорила с Джулией – мол, ты того, осторожнее, побереги шмоньку. В семье хватит одной падшей женщины.

– Что значит – куролесили?

– О господи! – Мать подняла глаза к небу. – В каком веке ты обитаешь? Ты живой вообще?

– Конечно, живой, – обиделся я. – Нет, я догадываюсь, что это некая форма… – я замешкался, подбирая слово, – интимной близости…

– Да целовались они. Но чем дальше в лес… В молодости легко теряешь голову, а ей всего пятнадцать. Правда, парень милый. Очень воспитанный. Лицом смахивает на парнишку из группы «Уэстлайф»[68]68
  «Уэстлайф» (Westlife) – популярный на рубеже веков ирландский бой-бэнд, популярность группы ограничилась Ирландией и Британией, в остальном мире осталась не слишком известной.


[Закрыть]. Будь я лет на шестьдесят моложе, я бы сама им занялась! – Мать рассмеялась. – Ладно, как там на работе? Что без меня творится в парламенте?

– Да ничего особенного. Все спокойно. Потихоньку готовлюсь к пенсии.

Мать замотала головой:

– Нет, я не разрешаю. Я еще не такая старая, чтоб заиметь сына-пенсионера.

– Осталось два года. А потом все.

– И чем займешься?

– Бог его знает. Может, попутешествую, если сил хватит. Хотелось бы посмотреть Австралию, но я не уверен, что в своем возрасте выдержу такую поездку.

– В прошлом году один мой приятель, тоже серебряный серфер, поехал в Австралию. У него дочь живет в Перте.

– Хорошо съездил?

– Нет, в самолете его хватил инфаркт, обратный перелет из Дубая он совершил уже в гробу.

– Отличный пример, – сказал я. – Вдохновляющий.

– Ему не стоило ехать вообще. Он уже перенес четыре инфаркта. Косая только и ждала случая. Он был дока в электронных таблицах. И в почте. А вот тебе надо ехать. И взять с собою меня.

– Правда? Ты бы отправилась в Австралию?

– За твой счет – охотно.

– Дорога ужасно долгая.

– Говорят, первым классом добираться весьма комфортно.

Я улыбнулся:

– Ладно, я подумаю.

– Увидели бы Сиднейскую оперу.

– Наверное.

– Взобрались бы на мост Харбор-Бридж.

– Это без меня. Я боюсь высоты. Да и не пустят меня с костылем.

– Тебе не говорили, что ты состарился раньше срока?

В Лимерике села молодая пара, занявшая места через проход от нас. Похоже, эти двое крепко поругались и лишь на время взяли передышку, дабы не привлекать внимания. Она буквально кипела, он прикрыл глаза и сжал кулаки. Контролер проверил их билеты и прошел в следующий вагон. Парень, с виду лет тридцати, достал из рюкзака банку «Карлсберга». Когда он ее вскрыл, на спутницу его попала капелька пены.

– Не можешь потерпеть? – спросила женщина.

– А зачем? – Парень приложился к банке и сделал добрый глоток.

– Хоть бы в кои-то веки ты не нажрался еще до шести часов.

– И ты бы каждый день нажиралась, если б жила с такой бабой.

Мы с матерью переглянулись, она кусала губы, стараясь не засмеяться.

– Здесь не курят. – Женщина буравила взглядом спутника, доставшего табак и папиросную бумагу. – Ты в поезде.

– Правда? А я думал, в самолете. Сижу гадаю, чего это мы не взлетаем.

– Да пошел ты!

– Дамы вперед.

– Сказано же, здесь курить нельзя! – повысила голос женщина.

– А я и не курю. Просто свернул на потом. – Парень покачал головой и обратился к нам: – И у вас полвека такая же бодяга?

Я на него уставился – он принял мать за мою жену что ли? Не зная, что сказать, я только мотнул головой и отвернулся к окну.

– Нынче в поездах очень удобно, верно? – Мать сделала вид, что ничего не произошло.

– Угу.

– Не то что раньше.

– Да?

– Я уж сто лет не ездила в поезде. Из дома-то я уехала автобусом. На другое не было денег.

– Тогда ты и познакомилась с Джеком Смутом, да? – спросил я.

– Нет, в автобусе я познакомилась с Шоном Макинтайром. Джек встречал его в Дублине. – Мать вздохнула и прикрыла глаза, на секунду переносясь в прошлое.

– Ты давно говорила с Джеком?

– Примерно месяц назад. Собираюсь съездить к нему.

Я кивнул. Каждый из нас подробно рассказывал о своей жизни, но ту почти тридцатилетней давности амстердамскую ночь мы обходили молчанием. Казалось, лучше о ней не говорить, хотя мы знали, что оба были действующими лицами той истории.

– Можно вопрос? – спросил я.

– Конечно. О чем?

– Почему ты так никогда и не вернулась? В смысле, в Голин, к родным.

– А как вернуться-то? Они же меня выгнали.

– Я понимаю, ну а позже? Когда страсти улеглись.

– Вряд ли что-нибудь изменилось бы. – Мать развела руками. – Отец мой был не из тех, кто меняет решение. Мать знать меня не желала. Несколько раз я ей писала, она не ответила. Братья – все, кроме, наверное, Эдди – всегда были на стороне отца, потому что каждый мечтал унаследовать ферму и боялся впасть в немилость. Покажись я на родине, отец Монро вытурил бы меня из поселка верхом на осле. А твой папаша и не думал мне помогать.

– Выходит, нет. – Я ковырял пятнышко на столе, вспоминая нашу давнюю первую встречу в парламентском буфете.

– И самая главная причина – деньги. В то время разъезжать было дорого, а заработанные крохи уходили на жизнь. В отпуск я на пару дней отправлялась в Брей, а уж поездка на юг в Гори или Арклоу[69]69
  Брей – город в 20 км от Дублина, излюбленное место дублинцев для поездок в выходные; городки Гори и Арклоу находятся примерно в сотне километров от Дублина.


[Закрыть] была настоящим приключением. Потом я стала ездить в Амстердам. Но я не особо горевала по родным местам. Все осталось в прошлом. Я и не думала возвращаться. Не хотела. До сегодняшнего дня.

– Понятно.

Я посмотрел на наших соседей, теперь уже сидевших рядышком. Женщина устало закрыла глаза, привалившись к плечу мужа. Парень ее приобнял и поцеловал в маковку. Сейчас они выглядели идиллической парой с открытки. Не дай бог на рельсовом стыке тряхнет вагон, подумал я, и они снова вцепятся друг другу в глотку. Я улыбнулся и кивнул на них:

– Юные влюбленные.

– Это нам знакомо. – Мать закатила глаза. – Это мы проходили.

Кеннет

После нашей встречи в больничной часовне вновь мы свиделись не сразу. Вполне возможно, что фраза о «горбунье-монашке из общины редемптористов» оказалась случайным совпадением, ведь Чарльз и Мод могли перенять ее от матери отказника – вместе с его крохотным тельцем. А возможно, Чарльз просто своими словами описал тогдашнюю ситуацию. Даже совпадение дат рождения могло быть чистой случайностью. Ведь сколько детей родилось в тот день в Дублине. И все же я мгновенно понял, что это не просто совпадение, что все эти годы мы присутствовали в жизни друг друга, не сознавая, кем друг другу доводимся.

Момент, конечно, был крайне неудачный. Мать, только что потерявшая одного сына, была не готова всего через пару часов обрести другого. Мое предположение ее сразило напрочь, и мне ничего не оставалось, как по телефону вызвать ее невестку и потом на такси их обеих отправить домой. Выждав пару недель (я даже не пошел на похороны Джонатана, хотя очень хотел), я отправил письмо, в котором ясно дал понять: мне от нее ничего не нужно, я не из тех бедолаг, кто через много лет жаждет возмездия за свое несчастное детство. Я хочу просто поговорить, вот и все, хочу, чтоб мы узнали друг о друге то, чего не знали до сегодняшнего дня.

Вскоре она ответила.

Давай встретимся, написала она. И поговорим.

Встречу назначили на вечер четверга в отеле «Басуэллс», что напротив парламента. Весь день я жутко нервничал, но перед входом в бар вдруг совершенно успокоился. Зал был почти пуст, лишь в углу сидел министр финансов и, закрыв руками лицо, ронял слезы в свой «Гиннесс»[70]70
  В 2008 г. в Ирландии назрели финансовые проблемы, в 2009 г. крупнейший банк страны Anglo Irish Bank оказался на грани краха, для его спасения правительству пришлось потратить почти 28 млрд евро, Ирландия буквально рухнула в долговой кризис, из которого пытается выбраться и поныне.


[Закрыть]. Я поспешно отвернулся, не желая влезать в какие бы то ни было передряги. В дальнем конце зала я разглядел миссис Гоггин (мысленно я все еще называл ее по-старому); я помахал ей, она ответила встревоженной улыбкой. Перед ней стояла уже почти пустая чашка, и я спросил, не заказать ли еще чаю.

– А ты что будешь пить? – осведомилась она.

– Наверное, выпью пива. После дневных трудов меня мучит жажда.

– Тогда я, пожалуй, к тебе присоединюсь.

– Вот как? – удивился я. – Вам светлого?

– Темный «Гиннесс», если не возражаешь. Сейчас мне это нужно.

Я даже обрадовался, решив, что выпивка поможет снять напряжение. Вернувшись с двумя пинтами, я сел за столик.

– Ваше здоровье!

Мы чокнулись, в нарушение традиции не глядя в глаза друг другу. Я не знал, как себя вести. Мы помолчали, затем перебросились репликами о погоде и состоянии занавесок на окнах.

– Ну вот, – проговорила миссис Гоггин.

– Вот, – повторил я. – Как вы?

– С учетом всех обстоятельств, ничего.

– Тяжелая утрата.

– Да.

– Как невестка и внучки?

– Держатся. Мелани молодец. Но я слышу, как по ночам она плачет. Они с Джонатаном друг друга очень любили. Вместе с самого детства, ему бы еще жить и жить. Ты и сам знаешь, каково это, когда близкий человек уходит преждевременно.

– Знаю, – сказал я. Еще в бытность ее заведующей буфетом я поведал ей о Бастиане.

– Время и вправду лечит?

– Да, – кивнул я. – В какой-то момент понимаешь, что жизнь продолжается. И тогда выбираешь, жить тебе или умереть. Бывает, подметишь забавную сцену на улице, услышишь смешную шутку, заинтересуешься телепередачей, и тебя вновь окатит тоской по ушедшему, но это уже и не горе, а, скорее, злость на судьбу, забравшую у тебя дорогого человека. Я вспоминаю Бастиана каждый день. Но уже привык, что его нет. Знаете, когда у нас все только начиналось, привыкнуть к нему живому было еще труднее.

– Почему?

Я задумался.

– Потому что мне это было внове, – сказал я. – В юности я крепко напортачил, и когда вдруг возникли человеческие отношения, я был к ним не готов. Обычно этому искусству учатся с молодости.

– Он очень хорошо обеспечил семью, – сказала миссис Гоггин. – Я о Джонатане. Спасибо ему за это. А Мелани – прекрасная мать. С Рождества я живу у них. Но пора уже возвращаться к себе. На следующей неделе съеду.

– Вы всё о родных, а сами-то вы как? Как справляетесь?

– Горе это мне не изжить никогда. Никакой родитель этого не сумеет. Но как-то одолеть его надо.

– А что отец Джонатана? – спросил я, поскольку в наших беседах он не возникал вообще.

– Ой, он давно сгинул. Просто случайный знакомый. Я даже не помню его лица. Понимаешь, Сирил, я хотела ребенка, а для этого нужен мужчина. Он был в моей жизни всего одну ночь, сделал свое дело, а больше я от него ничего не хотела. Наверное, я выгляжу очень бесстыжей?

– Нет. Человеком, который сам за себя в ответе и не желает, чтоб его судьбой распоряжались другие.

– Может, и так, – помолчав, сказала она. – В любом случае я получила все, что хотела. Джонатан был хорошим сыном. Надеюсь, и я была хорошей матерью.

– Не сомневаюсь.

– Тебя это задевает?

Я вскинул бровь:

– Почему?

– Потому что я не была хорошей матерью тебе.

– Я не собираюсь ни в чем вас обвинять. Об этом я уже сказал в письме. Я не ищу ссоры и прочих неприятностей. Для этого я слишком старый. Как и вы.

Глаза ее увлажнились.

– Точно? Или это просто слова?

– Точно. Не будет никаких сцен. Абсолютно.

– Наверное, родители тебя очень любили.

Я помолчал.

– Вообще-то они были весьма странные. Обычными людьми их никак не назовешь. Этакое своеобразное представление о родительском долге. Порой я себя чувствовал квартирантом, а они как будто и сами не вполне понимали, что я у них делаю. Нет, надо мной не измывались, ни разу в жизни пальцем не тронули. Наверное, даже по-своему любили. Видимо, само понятие родительства было им как-то чуждо.

– А ты их любил?

– Да, – сказал я, ни секунды не колеблясь. – Очень любил обоих. Вопреки всему. Но детям это свойственно. Они ищут тепла и надежности, и Чарльз с Мод худо-бедно этим меня обеспечили. Я не злобствую, миссис Гоггин. Во мне нет ни капли горечи.

– Расскажи о них, – попросила она.

– Даже не знаю, с чего начать… Чарльз служил в банке. Человек очень состоятельный, он вечно мухлевал с налогами. И за это дважды попал в тюрьму. В молодости был жуткий бабник. И весельчак. Постоянно мне напоминал, что я не настоящий Эвери. Хотя это было совсем не обязательно.

– Ой, как нехорошо.

– Да нет, он не старался обидеть. Говорил так, походя. И потом, его уже нет. Нет их обоих. Я был с ним рядом, когда он умер. И до сих пор по нему скучаю.

– А что мать?

– Приемная, – поправил я.

– Нет, она твоя мать, – покачала головой миссис Гоггин. – Не оскорбляй ее память.

Я почувствовал подступившие слезы. Конечно, она права. Кто, как не Мод, был мне матерью?

– Она писательница, – сказал я. – Вы это знаете, да?

– Знаю. Я прочла почти все ее книги.

– Понравились?

– Очень, очень. В них есть сострадание. Наверное, она была чуткая женщина.

Я невольно рассмеялся:

– Вообще-то, нет. Она была гораздо холоднее Чарльза. Почти не вылезала из своего кабинета, где сочиняла и курила, и лишь изредка выплывала в клубах табачного дыма, пугая детей. Мое присутствие в доме она, по-моему, просто терпела. Порой во мне она видела союзника, порой – источник раздражения. Но уже давно ее нет в живых. Почти полвека. Однако я часто ее вспоминаю, потому что в определенной степени она стала частью национального сознания. Книги, фильмы. Похоже, ее знают все. Теперь она и на посудном полотенце.

– Как это? – не поняла миссис Гоггин.

– Писательская фишка, – пояснил я. – Помните картинку – восемь стариков, якобы лучшие из лучших? Йейтс, О'Кейси, Оливер Сент-Джон Гогарти и прочие. Картинка эта была везде – на плакатах, кружках, столовых приборах и подставках. Писательницу никогда не допустят на посудное полотенце, говорила Мод. Долгое время так и было. Но вот сподобились. Теперь и она точно посередке полотенец.

– Так себе увековечивание, – усомнилась миссис Гоггин.

– Пожалуй.

– У тебя есть братья или сестры?

– Нет.

– А хотел бы иметь?

– Да, было бы неплохо. Я вам рассказывал о Джулиане. Он был мне как брат. Пока я не понял, что влюблен в него. Я жалею, что не познакомился с Джонатаном.

– Я думаю, он бы тебе понравился.

– А я так просто уверен. Наша единственная встреча оставила приятное впечатление. Наверное, нехорошо так говорить, но мы с вами нашли друг друга только благодаря его смерти.

– Знаешь, за семьдесят с лишним лет на белом свете я поняла одно: мир этот – полное говно, – навалившись на стол, сказала миссис Гоггин. Выбор слова меня удивил. – Никогда не знаешь, что тебя ждет за углом, но чаще всего какая-нибудь гадость.

– Несколько циничный взгляд на жизнь, миссис Гоггин.

– Не думаю. И по-моему, нам пора отказаться от официоза, как ты считаешь?

Я кивнул:

– Вот только не знаю, как к вам обращаться.

– «Кэтрин» тебя устроит?

– Вполне.

– В парламенте я никому не разрешала так себя называть. Приходилось оберегать авторитет. Помню, однажды Джек Линч назвал меня по имени, и я ему выдала: премьер-министр, говорю, еще раз позволите себе такую фамильярность, и на месяц двери буфета для вас закроются. На другой день я получила букет и записку с извинением, адресованную миссис Гоггин. Хороший был человек. Ну еще бы, родом из Корка. Земляк мой. Я его простила.

– Я бы в жизни не назвал вас по имени. Я трепетал перед вами. Как и все другие.

– Да ну? Странно, ведь я сама доброта, – усмехнулась Кэтрин и добавила: – Ты помнишь, как вы с другом прикинулись взрослыми и дули пиво, а я вас шуганула?

– Конечно! – Я рассмеялся, припомнив те счастливые озорные дни с Джулианом. – А заодно вы приструнили священника.

– Разве?

– Ну да. Прежде с ним никто так не разговаривал. А уж тем более женщина. Что его и взбесило.

– Ай да я.

– Ай да вы.

– Ты был с тем самым парнишкой, которого потом похитили?

– С ним. Это случилось всего через несколько дней.

– Да уж, история всех взбаламутила. Кажется, ему отрезали ухо?

– И еще по пальцу на руке и ноге.

– Ужас. – Кэтрин покачала головой. – Когда он умер, газетчики себя вели беспардонно.

– Мерзавцы! – При воспоминании о том времени в душе моей всякий раз вскипала дикая злоба. – Годами о нем молчали, а тут обрадовались – как же, такая новость! Помню, какая-то женщина позвонила на радио – мол, она так ему сочувствовала в истории с похищением, а теперь он вызывает гадливость. Согнать бы всех этих голубых в кучу, сказала она, да расстрелять, пока всех нас не заразили.

– Но он-то не был геем?

– Нет.

– Бедный мальчик. Вот тебе Ирландия. Как думаешь, когда-нибудь наша страна изменится?

– Мы этого уже не застанем.

Она вдруг закрыла руками лицо (совсем как министр финансов в своем углу), и я встревожился, что чем-то ее расстроил.

– Миссис Гоггин… Кэтрин… что с вами?

– Все хорошо. – Она убрала руки и вяло улыбнулась. – Ты, наверное, хочешь кое-что узнать. Почему не спросишь?

– Меня не интересует то, о чем вы не хотели бы говорить. Повторяю, я не ищу повода причинить вам боль или доставить неприятности. Можем поговорить о прошлом или же забудем о нем и направим взгляд в будущее. Как вам угодно.

– Понимаешь, я никогда об этом не говорила. Ни с кем. Даже с Шоном и Джеком. И с Джонатаном. Он ничего не знал о том, что произошло в сорок пятом. Сейчас я об этом жалею. Не знаю, почему не рассказала ему. Надо было. Он бы меня не осудил, нет. И попробовал бы тебя разыскать.

– Если честно, я бы хотел узнать, как оно все получилось, – сказал я осторожно.