Читать книгу "Незримые фурии сердца"

Народ глазеет у ворот

Тяжко, если ты ирландец, тяжко, если тебе двадцать один год от роду, тяжко, если тебя влечет к мужчинам. А комбинация всего этого требовала немыслимой изворотливости, противной моей натуре. Я не считал себя бесчестным человеком, и мысль, что я способен на беспримерное вранье, мне претила, но чем больше я вглядывался в свою жизнь, тем сильнее убеждался, что все в ней построено на обмане. Перспектива того, что до конца своих дней я буду лгать окружающим, давила тяжким бременем, и порой я всерьез подумывал о самоубийстве. Зарезаться было бы страшно, повеситься – противно, застрелиться – не хватило б сноровки в обращении с оружием, но имелся еще один способ расквитаться с жизнью: я плохо плавал. Вот если, скажем, поехать в Хоут и броситься в море, течением меня моментально утянет под воду и я непременно утону. Этот вариант я хранил про запас.

Друзей у меня почти не было, и я понимал, что мои отношения с Джулианом держатся лишь на моей затаенной безумной любви к нему. Долгие годы я ревностно ее оберегал, стараясь не думать о том, что если б не мои усилия, он бы давным-давно от меня отдалился. У меня не было так называемой семьи – братьев, сестер, дальних родственников, я знать не знал, кто мои настоящие родители. Я очень мало зарабатывал и возненавидел свое жилье на Четэм-стрит, ибо Альберт Тэтчер обзавелся постоянной подружкой, и их звучные шалости за стенкой меня в равной степени отвращали и возбуждали. Я мечтал о квартире, ключи от которой были бы только у меня.

В полном отчаянии я обратился к Чарльзу с просьбой о ссуде в сотню фунтов, дабы я подыскал себе сносное пристанище. Я уже присмотрел квартирку над магазином на Нассау-стрит с видом на лужайки Тринити-колледжа, но мое нищенское жалованье не позволяло ее снять. Ссуды, сказал я Чарльзу, мне хватило бы года на два, а за это время я бы постарался лучше обустроиться в жизни. Свою просьбу я изложил в яхт-клубе Дун-Лэаре, где мы угощались омаром, запивая его шампанским «Моэт и Шандон», но Чарльз с ходу мне отказал: он не одалживает деньги приятелям, ибо подобная благотворительность всегда оканчивается скверно.

– Но мы не просто приятели, – сказал я, рассчитывая на его милосердие. – Как-никак вы мой приемный отец.

– Хорош трепаться, Сирил! – Чарльз рассмеялся, словно я удачно пошутил. – Тебе уже двадцать пять…

– Двадцать один.

– Ну двадцать один. Конечно, ты мне не безразличен, поскольку мы давно знакомы, но ведь ты не…

– Я знаю. – Я поднял руку, не дав ему закончить фразу. – Ладно, проехали.

Однако всего больше меня беспокоила моя всепоглощающая, ненасытная, безудержная похоть, столь же сильная, как естественная человеческая потребность в пище и воде, но, в отличие от нее, всегда сопровождаемая страхом быть пойманным в ночных вылазках на набережные Большого канала и в рощицы Феникс-парка или в тайных скитаниях по узким улочкам в окрестностях Бэггот-стрит и неприметным проулкам, извивавшимся от моста Полпенни к собору Церкви Христовой. Темнота скрывала мои преступления, но подтверждала, что я выродок, извращенец, мистер Хайд, сбрасывающий личину добродетельного доктора Джекилла, едва солнце сядет, а луна спрячется за медленно наплывающими облаками.

Ублажить похоть было легко. В городском центре всегда найдется парень с такими же склонностями, и достаточно простого перегляда, чтобы вы мгновенно друг друга поняли и отправились в укромное местечко, где в кустах, пряча глаза, будете друг друга обшаривать и осыпать жадными поцелуями, лежать на траве и молитвенно стоять на коленях. Потом кто-нибудь из вас изольется на землю и ему захочется поскорее уйти, но правила хорошего тона требуют дождаться извержения партнера. После торопливого «спасибо» вы разбежитесь в разные стороны, а по дороге домой будете благодарить бога, что вас не застукала полиция, и мысленно клясться: это было в последний раз, такого больше не повторится, с этим покончено навсегда. Однако через некоторое время зуд вернется, и на следующий вечер вы опять отдернете занавеску, проверяя, какая нынче погода.

Я не любил парки, где было полно старичья, желавшего заманить юнца на заднее сиденье своей машины, – старичья, от которого воняло пивом и потом, что убивало всякое желание. Я ходил туда от безысходности, страшась, что наступит день, когда я сам буду вот так же выискивать молодое тело. Я прекратил свои хождения в парк после того, как старики стали предлагать мне деньги. Притормозив возле меня и получив отказ, они сулили фунт за исполнение их прихотей. На безденежье я раз-другой согласился, но близость без желания меня ничуть не интересовала. Я не мог за деньги. Только по влечению.

Лишь один раз я осмелился привести незнакомца к себе на Четэм-стрит, и только потому, что был пьян и ошалел от похоти, а парень тот, чуть старше меня (лет двадцати трех – двадцати четырех), так напомнил мне Джулиана, что, казалось, ночь с ним позволит вообразить, будто друг мой уступил моим желаниям. Звали его Киаран, так, по крайней мере, он представился, а познакомились мы в баре на Харкорт-стрит, где замазанные черной краской окна позволяли клиентам почувствовать себя всеобщими кумирами, которые вынуждены скрывать свою любовь. Под предлогом пропустить пинту-другую я захаживал в этот бар, где всегда встретишь какого-нибудь застенчивого искателя вроде меня. Я увидел парня, когда он выходил из туалета, и мы понимающе переглянулись. Через пару минут он подошел и спросил, нельзя ли сесть за мой столик.

– Конечно, – сказал я. – Я один.

– В принципе, все мы одиноки, – криво усмехнулся он. – Как тебя зовут?

– Джулиан. – Имя выскочило, прежде чем я успел подумать о благоразумности такого выбора. – А тебя?

– Киаран.

Я кивнул и отхлебнул пива, стараясь не таращиться на собеседника. Он был невероятно хорош собой, гораздо красивее моих обычных скоротечных знакомцев, однако подошел ко мне сам, а значит, я его заинтересовал. Мы молчали. Я мучительно раздумывал, с чего бы начать разговор, но в голове было пусто, и я обрадовался, когда он взял дело в свои руки.

– Раньше я здесь не бывал, – сказал Киаран, но приветственный кивок бармену заставил усомниться в истинности его слов. – Говорят, тут клёво.

– Я тоже заглянул, проходя мимо. Прежде об этом баре я даже не слыхал.

– Можно спросить, чем ты занимаешься?

– Работаю в зоопарке. – Это был мой обычный ответ. – В террариуме.

– Я боюсь пауков.

– Вообще-то пауки из отряда насекомых, – со знанием дела сказал я. – К рептилиям относятся ящерицы, игуаны и прочие.

– Понятно.

Сидевший у стойки пожилой толстяк, у которого живот вываливался из штанов, искательно смотрел на нас, явно желая присоединиться к нашей компании. Но он был лет на сорок старше, а потому оставался на месте, размышляя, наверное, о своей злосчастной судьбе.

– Я тут ненадолго, – сказал Киаран.

– Я тоже. Утром на работу.

– Живешь далеко отсюда?

Я замешкался, поскольку еще никого не приводил на Четэм-стрит. Но тут случай незаурядный. Было бы жалко упустить такого красавца. И потом, он напоминал Джулиана. Хотелось чего-то большего, нежели судорожная суета в темном закоулке, воняющем мочой, жареной картошкой и застарелой блевотиной. Хотелось познать, каково это – кого-то заключить в объятия и самому очутиться в кольце чьих-то рук.

– Не очень, неподалеку от Графтон-стрит, – проговорил я. – Но есть кое-какие сложности. Может, к тебе?

Он покачал головой:

– Исключено.

Я подумал, как быстро мы сговорились, как мало слов нам понадобилось, чтобы выразить обоюдное желание оказаться в постели. Что там ни говори, натуралы были бы счастливы, если б в подобных обстоятельствах всякая женщина вела себя так же.

– Давай прогуляемся, – сказал я, готовый удовольствоваться всегдашним, раз не дано иного. – Погода хорошая.

Киаран на секунду задумался и опять покачал головой:

– Извини, я не шастаю по кустам. – Он положил руку мне на колено, и меня будто пронзило током. – Без обид, ладно? Кто не рискует, тот не пьет шампанское. Может, в другой раз.

Киаран встал, и я, поняв, что сейчас его потеряю, мгновенно решился:

– Хорошо, попробуем ко мне. Но очень тихо.

– Уверен? – с надеждой спросил он.

– Шуметь нельзя, – повторил я. – За стенкой сосед, внизу хозяйка с сыном. Подумать страшно, что будет, если нас застукают.

– Я буду как мышь. Во всяком случае, постараюсь, – улыбнулся Киаран, и я, несмотря на все переживания, рассмеялся.

Мы вышли из бара и зашагали в сторону парка Сент-Стивенс-Грин. Имелась уйма веских доводов не приводить незнакомца к себе, но все они меркли перед мощным желанием соединиться с ним каждой клеточкой тела, а потому вскоре мы стояли перед крашенной суриком дверью и оставалось лишь вставить ключ в скважину. От волнения я не сразу в нее попал.

– Подожди здесь, – прошептал я, почти касаясь губами лица Киарана. – Я гляну, чист ли горизонт.

В прихожей свет не горел, на лестничной площадке тоже было темно – видимо, Альберт уже спал. Обернувшись, я поманил своего спутника, и мы взошли наверх. Там я втолкнул Киарана в свою комнату, запер дверь, и через секунду мы, точно пара юнцов, уже срывали друг с друга одежду, напрочь забыв о тишине, ибо занялись тем, что было нам написано на роду.

Я переживал нечто доселе неизведанное. Обычно хотелось поскорее все закончить и сбежать, но сейчас я желал, чтобы это происходило медленно. У меня не было опыта постели в ее буквальном смысле, и ощущение простыней под голым телом возбуждало невероятно. Еще никогда рука моя не скользила по чужой обнаженной ноге, а ладонь не чувствовала ее волоски, еще никогда ступня моя не касалась чужой ступни, а язык не пробегал по позвонкам, заставляя чужую спину выгибаться в наслаждении. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавески, все происходившее казалось неподдельным, и вскоре я, напрочь забыв о Джулиане, думал только о своем новом друге.

К рассвету я осознал, что испытал нечто прежде неведомое и оно гораздо сильнее вожделения и безумного желания излиться. Меня окатило счастьем, я был полон дружеского тепла к человеку, о котором не знал ничего, даже, наверное, его настоящего имени.

Он посмотрел на меня и покачал головой, на губах его появилась уже знакомая сожалеющая улыбка.

– Пора уходить, – сказал он.

– Останься. – Я сам удивился своим словам. – Уйдешь, когда сосед отправится в ванную. Тебя никто не заметит.

– Не могу. – Он вылез из постели и стал собирать свою одежду, разбросанную по полу. – Жена ждет. Я сказал, что работаю в ночную смену.

У меня ухнуло сердце, и только сейчас я понял, что царапало мне спину, когда он меня обнимал. Обручальное кольцо. Он женат. Ну да. И теперь застегивает рубашку, ищет ботинки, ничуть не смутившись своим признанием.

– Давно здесь живешь? – спросил он, тяготясь молчанием.

– Прилично.

– Ничего, тут славно. – Он огляделся. – Мне кажется или эта трещина в стене похожа на русло Шаннон?[28]28
  Самая крупная река Ирландии, водораздел между востоком и западом страны.


[Закрыть]

– Да, смахивает. Я просил хозяев ее заделать, но они волынят – мол, ремонт обойдется слишком дорого, а трещине уж сто лет, от нее никакого вреда.

Я лежал, укрывшись простыней, мне хотелось, чтобы он поскорее ушел.

– Можем как-нибудь повторить, если хочешь, – уже в дверях сказал он.

Я вернул ему его фразу:

– Не могу. Извини.

Он пожал плечами:

– Нет так нет.

Вероятно, для него все это было очередной заурядной случкой. Завтра будет другая, потом еще и еще. Он вышел, и мне было безразлично, если вдруг он столкнется с Альбертом, миссис Хоган или ее слепым сыном. Но внизу никто не зашумел. Видимо, он выскользнул незаметно.

В Ирландии гомосексуалистов нет

Через несколько дней я пошел к врачу. Кабинет доктора Доуриша располагался в краснокирпичном доме в районе Дандрум, который я знал неважно. У некоторых врачей, сотрудничавших с государственными учреждениями, служащие получали значительную скидку, но я, не доверяя профессиональному кодексу эскулапов, практикующих в католической Ирландии, не рискнул разоблачиться (буквально или образно) перед тем, кто может открыть мой секрет моим работодателям. Я надеялся, что врач окажется молодым и посочувствует моему положению, а потому расстроился, увидев человека предпенсионного возраста, в ком дружелюбия было не больше, чем в сонном школьнике, которого утром понедельника растолкали, чтоб шел на уроки. Весь прием он дымил трубкой, временами снимая табачинки с языка (показав желтые зубы) и пристраивая их в давно не мытую пепельницу. Сердце мое екнуло, когда на стене я увидел крест святой Бригитты, а на тумбочке – жутковатую статуэтку Святого сердца с мерцающей лампочкой внутри.

– Мистер Сэдлер, верно? – Врач взял полученный от секретарши формуляр, в котором я, естественно, указал вымышленное имя.

– Да, Тристан Сэдлер. Так меня зовут. С самого рождения.

– На что жалуетесь?

Я посмотрел на кушетку возле стены. Хорошо бы мне лечь, а врач пусть сядет в изголовье, как психоаналитик. Чтоб я поведал о своих горестях, не видя неизбежного отвращения на его лице.

– Может, я прилягу? – спросил я.

– Зачем?

– Так мне будет легче.

– Нет, – помотал головой врач, – это не для пациентов. Там я дремлю после обеда.

– Ладно. Значит, останусь на стуле.

– Сделайте одолжение.

– Я хотел кое-что рассказать. По-моему, со мной что-то не так.

– Разумеется, иначе зачем вам сюда приходить. Что у вас?

– Тема деликатная.

– Угу. – Врач усмехнулся и покачал головой. – Ничего, если я спрошу, сколько вам лет?

– Двадцать один.

– Дело интимного свойства?

– Да.

– Так и я думал. Что-то подцепили, а? Все пошло к чертям собачьим, вот что я вам скажу. Все здешние женщины – грязные сучки. Будь моя воля, никогда не дал бы им право голоса. А то возомнили о себе.

– Нет, дело совсем не в том. – Пару раз со мной, конечно, случались подобные неприятности, но врач с северного берега Лиффи что-то мне прописывал, и напасть вскоре исчезала.

– А в чем? Ну же, выкладывайте.

– Видите ли, доктор… по-моему, я стал не вполне таким, как меня замыслила природа.

– Не понимаю.

– Я хочу сказать, у меня нет должного интереса к девушкам. Как у моих сверстников.

– Вон оно что. – Ухмылка врача угасла. – Но это не такое уж отклонение. У некоторых юношей задержанное развитие. То есть вас не особо тянет? К сексу, я хочу сказать.

– В том-то и дело, что тянет жутко. Я думаю о нем с утра до ночи. А потом вижу во сне. Иногда мне снится, что я сплю и во сне вижу сны о сексе.

– И в чем проблема? – Мое хождение вокруг да около врача заметно раздражало. – Не можете найти себе девушку, что ли? Парень вы симпатичный, многие девицы охотно закрутят любовь с вами. Робеете, да? Боитесь с ними заговорить?

– Я не робею. – Собравшись с духом, я решил выложить все, и будь что будет. – И девушка у меня есть, не беспокойтесь. Но я ее не хочу, вот в чем вся штука. Понимаете, я думаю не о девушках. О парнях.

Повисло долгое молчание. Не смея поднять глаз, я уставился на ковер, истертый сотнями пациентов, что сидели здесь до меня и в волнении, горе или унынии туда-сюда возили ногами. Молчание все длилось, и я испугался, что от потрясения доктор Доуриш умер и теперь на моей совести еще один покойник. Но вот я услышал, как кресло отъехало от стола, и, подняв взгляд, увидел, что врач подошел к шкафчику, с верхней полки которого взял какой-то пакетик. Потом он запер дверцу и вернулся на свое место, положив загадочную упаковку на стол.

– Во-первых, не считайте свой недуг уникальным, – сказал доктор Доуриш. – От эпохи Древней Греции до наших дней им перестрадала уйма юношей. Извращенцы, выродки и психи существуют с незапамятных времен, поэтому не мните себя кем-то особенным. Есть такие места, где этим никого не удивишь. Но вот что запомните накрепко, Тристан: ни в коем случае нельзя идти на поводу у мерзких желаний. Вы достойный ирландский юноша, добрый католик… вы же католик, правда?

– Да, – сказал я, хоть не исповедовал никакой веры.

– Молодчина. К несчастью, на вас свалилась ужасная болезнь. Она выбирает свои жертвы наугад, без всякой видимой причины. Но даже на секунду не допускайте мысли, что вы – гомосексуалист, поскольку это не про вас.

Услышав страшное слово, запретное в приличном обществе, я слегка покраснел.

– Да, гомосексуалисты есть во всем мире. Их полно в Англии. Пруд пруди во Франции. Я не бывал в Америке, однако, думаю, и там их предостаточно. Навряд ли их часто встретишь в России и Австралии, но там, наверное, какая-нибудь своя гадость имеется. Но вот что хорошенько запомните: в Ирландии гомосексуалистов нет. Возможно, вы себе втемяшили, что вы – голубой, но это просто-напросто ошибка. Вы ошиблись.

– Всё не так просто, доктор, – сказал я осторожно. – Я вправду считаю, что со мной это случилось.

– Вы меня не слышите, что ли? – Врач улыбнулся, словно перед ним сидел законченный недоумок. – Только что я сказал вам, что в Ирландии гомосексуалистов нет. И если у нас их нет, как, скажите на милость, вы можете им быть?

Я задумался, стараясь ухватить его логику.

– Почему вы решили, что вы из этих? – спросил врач. – Из гомиков то есть.

– Все очень просто: меня тянет к мужчинам, во всех смыслах.

– Но это еще не превращает вас в гомосексуалиста. – Доктор Доуриш решительным жестом отмел мой довод.

– Вот как? – Я растерялся. – Я думал, превращает.

– Отнюдь нет. – Врач покачал головой. – Вы слишком много смотрите телевизор, вот и все.

– У меня нет телевизора.

– А в кино ходите?

– Хожу.

– Часто?

– Обычно раз в неделю.

– Этого уже хватит. Какой последний фильм смотрели?

– «Элфи».

– Я не видел. Хороший?

– Мне понравился. А вот Мэри-Маргарет сочла картину мерзкой и сказала, что Майклу Кейну должно быть стыдно за роль подонка без капли самоуважения.

– Кто такая Мэри-Маргарет?

– Моя девушка.

Доктор Доуриш рассмеялся и раз-другой пыхнул трубкой, от чего в чашке то появлялся, то гас огонек.

– Вы сами-то себя слышите, Тристан? Раз у вас девушка, никакой вы не гомосексуалист.

– Но она мне не нравится. Всех осуждает, всё критикует. Вечно указывает, что мне делать, командует мной, как собакой. Она никогда не казалась мне красивой. Я ни разу не вообразил ее голой. Когда мы целуемся, я боюсь, что меня вырвет. Иногда я мечтаю, чтобы она кого-нибудь встретила и бросила меня, пусть кто-нибудь другой ее целует. И потом, от нее пахнет неприятно. Говорит, часто мыться – признак гордыни.

– Вы далеко не одиноки в этаком впечатлении о женщине. – Доктор Доуриш пожал плечами. – Я сбился со счету, сколько раз мне хотелось чего-нибудь плеснуть в вечернее какао миссис Доуриш, чтоб утром она не проснулась. А мне это легче легкого. Выпишу рецепт на отраву, и ни один суд на свете не подкопается. Однако все это не делает меня гомосексуалистом, правда? С какого черта? Мне нравятся Джуди Гарленд, Джоан Кроуфорд, Бетт Дейвис, я не пропускаю их фильмы.

– Я хочу, чтобы это закончилось! – досадливо вскрикнул я. – Чтоб я больше не думал о мужчинах и стал как все!

– Так ради этого вы ко мне и пришли. Могу вас обрадовать: вы не ошиблись адресом, я сумею вам помочь.

– Правда? – с надеждой спросил я, чуть воспрянув духом.

– Не сомневайтесь. – Доктор Доуриш кивнул на пакетик: – Вскройте его, будьте любезны.

Я исполнил приказ, и на ладонь мою выпал шприц, снабженный иголкой длиной с указательный палец.

– Знаете, что это?

– Да, шприц.

– Умница. Доверьтесь мне, хорошо? Дайте-ка шприц и пересядьте на кушетку.

– Вы сказали, она не для пациентов.

– Для выродков я делаю исключение. Так, снимите брюки.

Меня беспокоило, что будет дальше, однако я спустил брюки к лодыжкам и сел на кушетку. Врач подошел ближе, шприц в его руке не сулил ничего хорошего.

– Снимите трусы, – велел доктор Доуриш.

– Может, не надо?

– Делайте, что сказано, иначе я не смогу вам помочь.

Я боязливо помешкал, но затем подчинился его требованию и, пряча глаза, от пояса голый опять уселся.

– Так, я буду называть всяких людей, и мы посмотрим, какой отклик они у вас вызовут, договорились?

– Хорошо.

– Бинг Кросби, – сказал врач.

Я не шелохнулся, но, глядя перед собой, припомнил тот вечер, когда мы с Мэри-Маргарет пошли в кинотеатр «Адельфи» на Эбби-стрит, где опять крутили «Высшее общество»[29]29
  Мелодраматический мюзикл (1956, реж. Ч. Уолтерс) с Бингом Кросби, Грейс Келли и Фрэнком Синатрой.


[Закрыть]. Подруга моя посчитала фильм отвратительным. Какой же надо быть потаскухой, возмущалась она, чтобы бросить одного мужчину, спутаться с другим, а в день свадьбы с ним вернуться к первому! Никаких моральных устоев! Уж она-то не такая!

– Ричард Никсон, – произнес врач, и я скривился. Прошел слух, будто в 1968 году Никсон намерен баллотироваться в президенты, но я надеялся, что этого не случится. Стоило увидеть его рожу в утренней газете, как у меня пропадал аппетит. – Уоррен Битти, – услышал я и даже вспыхнул.

Я просто обожал этого актера, с тех пор как увидел его в паре с Натали Вуд в фильме «Великолепие в траве»[30]30
  Психологическая драма (1961, реж. Э. Казан) о любви старшеклассников в маленьком пуританском городке. Католики сочли фильм слишком бесстыдным, режиссеру даже пришлось вырезать одну сцену. Натали Вуд к тому времени была уже большой звездой, а для Уоррена Битти фильм стал началом блестящей кинокарьеры.


[Закрыть]. А годом раньше я был одним из первых в очереди на киносеансы «Обещай ей что угодно» в «Карлтоне». Однако я не смог насладиться воспоминанием, ибо меня вдруг пронзила боль, я вскочил и, запутавшись в спущенных штанах, рухнул на пол, корчась и хватаясь за промежность. Когда я осмелился убрать руки, на мошонке виднелось ярко-красное пятнышко, которого прежде там не было.

– Вы меня укололи! – заорал я, глядя на доктора Доуриша как на полоумного. – Вы ткнули шприцем мне в яйца!

– Именно так. – Врач отвесил легкий поклон, словно принимая благодарность. – Поднимайтесь, Тристан, и мы продолжим.

– Черта лысого! – Я с трудом встал, прикидывая, дать ему в морду или просто смыться. Наверное, я представлял собою комичное зрелище: спущенные штаны, член наружу, от ярости багровая физиономия.

– Вы желаете излечиться или нет? – по-отечески добродушно спросил доктор Доуриш, будто не замечая моих страданий.

– Желаю, но чтоб не так больно!

– Другого способа нет. Мы приучим ваш мозг связывать тягу к мужчинам с нестерпимой болью. И тогда вы будете гнать от себя порочные мысли. Вспомните собаку Павлова. Здесь тот же принцип.

– Я не знаю Павлова и его собаку, но и они вряд ли представляют, каково это, когда тебя колют шприцем в яйца.

– Чудесно, – пожал плечами доктор Доуриш, – живите со своими мерзкими фантазиями. Пусть над вами главенствуют отвратительные греховные мысли. До конца своих дней оставайтесь изгоем. Это ваш выбор. Но заметьте: вы пришли за помощью, я ее предлагаю, а уж принимать ее или нет – решать вам.

Пока я обдумывал его слова, боль стихла, и я медленно вернулся на свое место. Меня трясло, я чуть не плакал, но ухватился за край кушетки и закрыл глаза.

– Очень хорошо, – сказал врач. – Попробуем еще раз. Папа Павел VI.

Мимо.

– Чарльз Лоутон.

Мимо.

– Джордж Харрисон.

Если в приемной ждали другие пациенты, они, я полагаю, сломя голову кинулись прочь, услыхав мои вопли, проникавшие сквозь оштукатуренные стены и грозившие их снести. Когда через полчаса я весь в слезах, еле передвигая ноги, выбрался из кабинета, там не было никого, кроме секретарши, выписавшей счет.

– С вас пятнадцать пенсов. – Она вручила мне квитанцию, и я медленно-медленно полез в карман за деньгами. Но тут дверь в кабинет распахнулась, и я, страшась снова услышать «Гарольд Макмиллан! Адольф Гитлер! Тони Кёртис!», уж было решил уносить ноги.

– Приплюсуйте три пенса за шприц, Энни, – сказал доктор Доуриш. – Мистер Сэдлер его заберет.

– Всего восемнадцать пенсов, – суммировала секретарша, и я, положив деньги на стол, заковылял на свежий воздух.

Неподалеку от торгового центра я сел на скамейку, нашел относительно удобное положение и закрыл руками лицо. Молодая супружеская пара (у женщины уже слегка округлился живот) остановилась возле меня и спросила, не нужна ли какая помощь.

– Все хорошо, – сказал я. – Спасибо за беспокойство.

– Вид-то у вас неважный, – покачала головой женщина.

– Как и самочувствие. Сейчас мне раз двадцать проткнули мошонку шприцем. Это жутко больно.

– Еще бы, – невозмутимо сказал мужчина. – Надеюсь, за такое лечение с вас денег не взяли.

– Я уплатил восемнадцать пенсов.

– Надо же, цена роскошного ужина, – сказала женщина. – Может, вам показаться врачу? Тут вот рядом…

– Так врач это и сделал. Мне бы такси, я хочу домой.

– Поймай такси, Хелен, – сказал мужчина. – Бедняга еле держится на ногах.

Машина подъехала почти моментально.

– Уж так сильно-то не переживайте, – сказала женщина, помогая мне влезть на заднее сиденье. У нее было доброе лицо, и почему-то хотелось выплакаться на ее груди, поведать о своих бедах. – Что бы ни случилось, все будет хорошо.

– Мне бы вашу уверенность. – Я захлопнул дверцу, и такси отъехало.